Catuskotika

Он стоит на краю, и острые грани каменистой площадки впиваются в босые ступни. Ему здесь не место, но он всё равно приходит. Когда может. Когда за ним перестают следить. Они думают, смогут остановить его. Думают, смогут образумить, отговорить. Он пропускает всё мимо ушей, потому что их слова, обещания и заверения лживы и не несут в себе никакого смысла. Он сам тоже не несёт в себе никакого смысла - пустое существование. Это место рвёт саму его суть на куски, это верно, и есть опасность полного истощения, исчезновения, но он знает и то, о чём не знают все они. Чем больше времени он проводит на краю этой пропасти, чем больше его осквернённой чёрной крови впитывается в угольный камень, оставляющий грязные разводы на его босых ступнях, тем легче ему становится в свой следующий визит. И однажды... Однажды он сможет сделать то, чего не удавалось никому до него. Однажды он сможет сбежать по ту сторону бездны.

***

Впервые за долгое время выглянуло солнце. Ноябрьский воздух всё меньше пахнет осенью и всё больше приближающейся зимой. Земля становится холоднее. Иногда ранним утром на лужах можно увидеть тонкую хрупкую наледь. Чуя чувствует себя ею. Ему кажется, даже сильный порыв ветра может сломать его, но в то же время где-то глубоко внутри Чуя понимает, что рано или поздно всё это закончится. Его эмоциональная дезориентация временна. Не все воспоминания вернулись, он понимает это, потому что отчётливо замечает чёрные провалы на пустых местах, однако скоро прошлое откроется ему целиком через сны, и тогда бушующий внутри него шторм успокоится. Чуя справится, как справлялся всегда. Жизнь в одиночестве хорошо его закалила. - Чуя? Вынырнув из своих мыслей и подняв взгляд, Чуя видит стоящего перед собой Дазая и не может не улыбнуться. Так странно. Чуя ведь правду сказал: Дазай очень похож на того, кого он любит, точнее, любил когда-то. И пусть Чуя смутно помнит лицо целиком - будто этого лица и вовсе не было - ему знакомо всё по отдельности. Эти каштановые непослушные кудри и черты лица, эти красивые глаза, длинные ресницы и мягкие, всегда такие мягкие губы. Тело Дазая ощущается знакомым и родным в его объятиях. Его пальцы, переплетённые с пальцами Чуи, ощущаются так, будто они никогда не расцепляли рук. Вот только это неправда. Тот, кого Чуя любил, остался позади, сам оттолкнул его. А Дазай стоит прямо перед ним, всегда перед ним, и протягивает свою ладонь. Дазай протягивает ему, отдаёт ему, вручает ему своё внимание, заботу и доброту. «Ты тоже похож, Чуя. Ты тоже похож на того, кого я люблю», - звучит эхом в памяти. Дазай не понял смысла его замечания, не осознал буквального сравнения, и хорошо. Вместо этого он признался Чуе в своих чувствах, приняв его слова за завуалированную форму признания, и Чуя действительно очень счастлив, потому что Дазай похож, отрицать бессмысленно, но он другой. И Чуя любит его. Чуя, правда, очень сильно любит его. Вряд ли это была любовь с первого взгляда, но что-то близкое. Их знакомство в целом насчитывает чуть больше двух месяцев, а если вычесть дни без общения и дни, когда они виделись случайно в самом начале, то и вовсе наскребётся чуть больше месяца. И всё равно Чуя рад тому, что Дазай приехал тем сентябрьским вечером вместе с Одой в приют, и они смогли пересечься. Как же сильно он рад, что Дазай остаётся рядом с ним и всегда тянется к нему в ответ. - У тебя опять руки замёрзшие, - замечает он и поднимается со скамьи. Дазай выглядит немного смущённым, когда он берёт его ладони в свои и начинает поглаживать, растирать. Бледные тонкие пальцы, округлые ногтевые пластины, родинка на левом запястье и красные костяшки. Чуя целует сначала родинку, потом костяшки и поднимает взгляд только для того, чтобы увидеть, как щёки Дазая розовеют сильнее и вовсе не от холода. Как его взгляд начинает лучиться светом, теплом и ощущением своей принадлежности. Принадлежности ему, Чуе, и что-то последнему подсказывает, что когда он сам смотрит на Дазая, его глаза сияют так же ярко. Что ж, должно быть, это нормально? Говорят, любовь - это свет в темноте, и Чуя рад, что они с Дазаем делят его - один на двоих. - Куда пойдём? - спрашивает Дазай, когда Чуя переплетает их пальцы и прячет получившийся крепкий замок в карман своей парки. - Куда-нибудь, - пожимает плечами Чуя, утягивая его за собой по аллее. - Не знаю? Куда ты хочешь? Жмурясь на солнце, Дазай неопределённо пожимает плечами и морщит нос. Очаровательный. - Я тоже не знаю, Чуя. Может, просто вперёд? Сдержаться, когда он такой, невозможно. Оглянувшись по сторонам, чтобы избежать лишнего назойливого внимания, Чуя быстро дёргает Дазая свободной рукой за ворот пальто на себя и целует. Дазай охает и смотрит широко раскрытыми от удивления глазами. В чайной радужке сверкают золотыми искрами отсветы солнца, и Чуя чувствует, как у него сердце сжимается в груди. - Чего это ты? - бормочет в его губы Дазай, притираясь лбом ко лбу. Он улыбается. Он выглядит счастливым. - Захотелось, - честно признаётся Чуя, зарывается пальцами в его кудри и втягивает в ещё один поцелуй. Когда Дазай рядом, удержаться, оторваться от него невозможно.

***

Они встречаются посреди пустоши. Равнина, покрытая пожухлой травой, обрывается утёсом. Овцы с серой свалявшейся шерстью бродят тут и там. Иногда из воды выбираются новые, с разбитыми мордами и поломанными костями. Сорвавшимися марионетками они бредут вперёд в поисках жаркого огня и громко блеют. Да так, что звук этот пробирает противной дрожью до самых костей. Впрочем, всё в этом месте такое - гадкое и вызывает дрожь брезгливости и отвращения. Чёрно-белое полотно, размытое серыми кляксами, нагоняет тоску и уныние. Глянешь вокруг, и кажется, что никто и ничто не выживет на этой проклятой земле кроме заблудших овец, находящихся в немилости у своего Пастыря. Вот только это не так. На деле он всегда рядом, поблизости, неподалёку, и багровый огонь в ромбовидных зрачках овец - огонь в глазах их всевидящего, всезнающего Пастыря. - Нечасто ты заходишь ко мне в гости. Что привело тебя на этот... Пастырь не договаривает. Гибкое змеиное тело грязно-бежевого цвета обвивается вокруг него, удушая и грозя сломать кости. Крупная морда с массивной челюстью оказывается прямо перед ним: белёсые глаза, бугрящиеся наросты в районе лба и тонкие длинные рога, тянущиеся вдоль всего черепа до начала гибкой, подвижной шеи. Пастырь скалит клыки в злой улыбке и вскидывает подбородок. Он не боится, и ему безразлично, что ядовитая слизь с чужой чешуи жжёт его похлеще калёного железа. Боль в этом месте ничто, и потому Пастырь позволяет себе полный не менее ядовитого снисхождения смех. - Мы оба знаем, ты не запугаешь меня, Гивр, - сверкает он огнём в глазах. - Где он? - рычит проклятый зверь, сжимая свою хватку ещё сильнее. - Что такое, маленький барашек потерялся? - невинно спрашивает Пастырь и под треск своих костей срывается на безумный смех. - Тише-тише, дорогой братец. Мои сломанные косточки не дадут тебе ответов. - Где?! - рявкает Гивр, с силой раскручивая хвост и швыряя Пастыря оземь. С земли поднимается чёрная овца. С земли поднимается чёрный зверь с красными глазами. С земли поднимается человекоподобное существо с размытым лицом и пылающими глазами, зрачки в которых ромбовидные. Три облика смазываются между собой, пока Пастырь пытается собрать себя в единое целое, а после он поднимается с колен и медленно обходит Гивра по кругу, понимая, что на этот раз всё куда серьёзнее, и прекрасно осознавая, что пусть боль и угрозы - ничто, эта тварь может с лёгкостью разорвать его на куски. А может, и нет? «Имя мне легион, ибо нас много» - так можно сказать про Пастыря, а легион против одного - заведомо выигранная битва. - Тебя не было годами, - тянет, напевает Пастырь. Огни костров вспыхивают тут и там. - С чего ты вдруг объявился сейчас? Решил искать ягнёночка у меня? Но мы ведь оба знаем, наш милый мериямэ*, свет нашей тьмы, всегда терпеть меня не мог. - Арахабаки, - угрожающе рычит Гивр, вновь подбираясь в пружины. - Сейчас не до твоих шуток. Я искал везде, где только мог, но не нашёл и следа. Остаётся только два варианта: ты или бездна. Пастырь смеётся. Поначалу тихо, а после всё громче и громче. И так до тех пор, пока хохот его визгом и скрежетом не разлетается над равниной под блеяние сотен и тысяч овец. Согнувшись пополам, тварь хохочет до кровавых слёз, побежавших по щекам, а после резко затихает и выпрямляется так сильно, что хрустят кости в изменчивом теле, и шея гнётся под неестественным углом. - Но он выбрал бездну, дорогой брат, - шепчет Пастырь, и елейный тон его - яд. - Наш милый мериямэ выбрал бездну. Он позволил пожрать себя, позволил бездне высосать из него соки. Он теперь там, по ту сторону, и ты сам знаешь - возврата нет. И вновь смех разрывает, терзает тишину. О, как Пастырю нравится это - видеть, как тело Гивра начинает дрожать. Как вытянувшийся вверх почти во всю длину, он медленно оседает вниз, подбираясь кольцами так, будто вот-вот свернётся в клубок. В белёсых глазах не прочесть ничего, но Пастырь чует: ужас, отчаяние, тоска, боль и горечь. Вина. О, Гивр так сильно винит себя за то, что его не было рядом. Он так сильно винит себя, что Пастырь почти захлёбывается в терпкой горечи, собирающейся на его языке вкусом гнилого винограда и горячей, свежей крови тела очередной невинной души. - Почему? - шипит, рычит, воет Гивр в бессилии. - Почему?! Подойдя к склонённой к земле рогатой голове, Пастырь думает о том, как легко было бы сейчас сломать шею ненавистного братца, что вечно наводит смуту в его владениях, и всё же когтистая не то рука, не то лапа опускается на его покрытый наростами лоб в жесте почти утешения. - Хочешь, открою тебе секрет? - шепчет Пастырь, присаживаясь на корточки и заглядывая в белёсые глаза. Дождавшись, когда Гивр чуть поднимет голову, Пастырь криво улыбается. - Пусть наш крошечный мериямэ всегда терпеть меня не мог, я всё же люблю его. Так, как могу. Так, как умею. - Твоя любовь убивает, Арахабаки, - рычит Гивр. - Мы, твари этих проклятых равнин, не способны на светлые чувства, не несущие корысти или горя. - Конечно, нет, - смеётся Пастырь и поднимается на ноги, отходит в сторону, глядя на виднеющийся на краю обрыва поросший мхом валун, пересечённый линиями, что складываются в валлийские письмена. - И поэтому, когда мериямэ пришёл ко мне, чтобы я провёл его к ущелью, я сделал ему прощальный подарок. Я отдал ему книгу, которую когда-то стащил у тебя. Он знал, что Гивр сорвётся, когда узнает последнюю крупицу правды, и всё же резкий удар хвостом - неожиданность. Не сам удар, конечно, но его скорость. Пастырь не успевает увернуться и влетает спиной в валун. Хрустят кости, хрип рвётся из грудной клетки, и вновь давит, давит, давит со всех сторон змееподобное тело. Мелкая чешуя на хвосте дыбом встаёт и дерёт плоть. Чёрная кровь под блеяние встревоженных овец орошает землю вокруг. - Ты убил его, - шипит Гивр, и клыки его почти вгрызаются в безликое лицо. - О, нет, - улыбается Пастырь, сплёвывая забившую рот кровь. - Я подарил ему нить, которая однажды могла бы послужить ключом для его возвращения домой. - Эта нить станет удавкой на его шее, - рычит Гивр и вновь отшвыривает от себя изменчивое тело. - Эта книга жрёт силы и саму жизнь. Почему, ты думаешь, я убрал её на самую дальнюю полку? Почему больше никогда не притрагивался к ней? - Ну, если всё так серьёзно, тебе следует поторопиться, - скалится Пастырь. - Я был тем, кто толкнул его за грань. Я всё ещё чувствую его жизнь. Он там, по ту сторону - потерялся во тьме. Но ты найдёшь его, потому что у него твоя вещь. А я чувствую его, потому что был - пусть и ненамеренно - его палачом. - Ты можешь воззвать к нему? - требовательно спрашивает Гивр. Пастырь поднимается с земли, когда понимает, что больше его не будут швырять по всей равнине. Ромбовидные зрачки сужаются. Багровая радужка начинает светиться жёлтым, и взгляд его вновь скользит на старый валун. - Я звал с самого начала и зову до сих пор, - помедлив, признаётся Пастырь. - Но он не слышит меня. Бездна не пропускает зов - лишь тень размытого эха. По ту сторону подобные нам должны терять себя, умирать и сгнивать, исчезать без следа. Я думал, книга поможет, усилит мой зов, но всё, что я вижу, это непроглядная тьма. Лишь связь палача позволяет мне знать, что он жив. Нужен сильный толчок по ту сторону, чтобы мы смогли связаться с ним. - Я отправлюсь туда через твой проход, - бросает Гивр, тоже поворачивая морду в сторону камня. - Это лучший способ создать разрыв, шагнув за грань. Начинай вновь взывать к нему, когда я уйду. Я создам нужный толчок. Мы отыщем мериямэ и вернём домой. - Чтобы покинуть Аннун, нужна жертва с той стороны, - подбирается Пастырь, зная, чем нарушение правил может аукнуться его владениям и ему самому. - Значит, я сделаю так, чтобы кто-то бросился со скалы, - шипит Гивр, начиная уползать прочь. - Этот мир не для тебя, - кричит ему вслед обернувшийся чёрной овцой зверь. - Помни, ты можешь не справиться! - Мир за бездной - огромное, топкое, грязное болото. Я уже бывал там однажды. Как по мне, там мне самое место, - долетает эхом в ответ.

***

Дома у Чуи тёплый жёлтый свет привычно разгоняет осенний сумрак. Пахнет книгами, кофе и сыростью из приоткрытого окна. Отопление снова работает, да так сильно, что в тесной квартирке почти душно, и всё равно ноги сидящих на диване укрыты пледом, а тела прижаты друг к другу в поисках комфортного тепла - не того, которое согревает снаружи, а того, что греет изнутри. Чуя думает, что мог бы сидеть так саму вечность, а ещё о том, что его давнее желание сбылось, потому что Дазай пристроил голову на его плече, и он периодически целует его в лохматую кудрявую макушку. Тишина, шелест книжных страниц в руках Дазая и постукивание ветра в окно - настоящая идиллия. И всё равно в какой-то момент Чуя не выдерживает, откладывает телефон, в котором читал электронную книгу, и обнимает Дазая обеими руками за плечи, притираясь носом к его виску и искоса заглядывая в книгу в его руках. У него с самого утра болит голова, потому что во сне круговерть событий прошлого липла к нему со всех сторон удушающим саваном, и Чуя проснулся из-за того, что впервые в жизни свалился с кровати, задыхаясь, весь мокрый от пота. Было шесть часов утра, и день уже не задался, а после всё стало только хуже во время двух его смен на подработках в разных концах города. Он даже успел поцапаться с менеджером ресторана из-за своей рассеянности. Но стоило только Дазаю позвонить ему и напроситься в гости на вечер, и будто выглянуло солнце. На душе сразу стало так спокойно и легко. - Неужели это интересно? - тихо фыркает Чуя, глядя на мелкий шрифт. - Разве ты всё это уже не знаешь? - Знаю, конечно, - вздыхает Дазай, притираясь виском к его щеке. - Только знание это мне ничего не даёт. Думал, если полистаю книги на эту тему ещё раз, освежу всё в памяти, то смогу наконец-то найти хоть одну зацепку. - «Считается, что «организованные» преступники тщательно планируют свои преступления, имеют развитые социальные навыки, оставляют мало улик и вступают в сексуальный контакт с жертвой до совершения преступления», - читает вслух Чуя, ведя пальцем по одной из строк. - Серьёзно? Надеюсь, это общее положение, или, по мнению экспертов, все убийцы - патологические извращенцы? - Это общее положение, - улыбнувшись, Дазай закрывает книгу и откладывает на пол, после чего ловко сворачивается под боком Чуи в клубок. - Но чаще всего это и в самом деле работает. Думаю, есть два основных типа. Первый тип серийников делает это, потому что заманить в ловушку любовника или любовницу гораздо проще. Редко кто тратится на отели любви, хотя они есть везде. Легче пригласить к себе домой или поехать домой к тому, с кем ты познакомился, если у него никто не будет мешать. - А второй тип? - спрашивает Чуя, покрывая поцелуями подставленный висок и скулу. - Второй тип, - выдыхает Дазай, отклоняя голову и позволяя скользнуть губами на свою шею, - просто наслаждается полным знанием ситуации. Знаешь, в судебной психиатрии бытует мнение, что все серийники - страшные эгоисты. Так что это два в одном: приятное времяпрепровождение, а после что-то, что будоражит их кровь намного больше той химии, что выделяется в неё во время полового акта. - Я точно видел это в каком-то фильме, - задумчиво мычит Чуя, вновь поднимаясь поцелуями вверх и притираясь носом за ухом прикрывшего глаза от удовольствия Дазая. - Там был серийник, ворующий чужие личности. Его двадцать лет поймать не могли. А потом появилась прекрасная специальный агент ФБР, которой поручили раскрыть это дело, и которая вступила в интимную связь с «невинной» жертвой, оказавшейся в итоге всё продумавшим преступником. - Если она была и в самом деле прекрасной, любой уважающий себя серийник так бы и поступил, - окончательно растеряв хмурую серьёзность, посмеивается Дазай. Чуя и сам не знает, в какой момент их губы встречаются в поцелуе. Не знает, когда Дазай успевает перебраться на его колени. Казалось, только что он жался к его боку и тихо томно вздыхал, наслаждаясь ненавязчивой лаской, а вот уже сидит на его коленях и смотрит сверху вниз тёплыми карими глазами, полными приязни, лёгкого озорства и зарождающегося эфемерного пока желания. Свет бьёт ему в спину, охватывая сияющим ореолом, путаясь золотыми нитями в волосах, и он просто... Такой красивый. Такой красивый, любимый и родной, близкий, что у Чуи всё сжимается в груди. - Вы решили соблазнить меня, следователь-сан? - приподняв бровь, спрашивает Чуя, подаваясь вперёд. - Ну, я не знаю, - наигранно задумчиво тянет Дазай, зарываясь пальцами в его распущенные этим вечером волосы, которые лень было даже высушить после душа. - Думаете, мне следует прибегнуть к этому методу, Накахара-сан? - Убиваешь меня, - бормочет Чуя под тихий, довольный смешок и мимолётно целует подставленные губы, скользит ладонями по крепким бёдрам. - Знаешь, если бы я был серийником, я бы не стал соблазнять тебя ради убийства. - Это почти оскорбление, - дует губы Дазай, притираясь к его лбу своим. - Почему? - Потому что настоящий грех убить такую прелесть, - мурлычет Чуя в заалевшую щёку. - Я бы соблазнил тебя, просто чтобы затащить в постель. И, вероятно, не раз. - А вот это лестно, - довольно улыбается Дазай. Ещё один поцелуй: медленный, почти ленивый, томный. Губы трутся о губы - тепло, мягко и немного упруго. Языки мелкими мазками проходятся сверху, скользят по шву между губ, прося впустить, и сталкиваются на полпути в шутливой борьбе. Дазай сдаётся первым. Приоткрыв губы, он позволяет Чуе углубить поцелуй и прижимается всем собой. Податливый, отзывчивый, полный энтузиазма, он ёрзает на коленях Чуи даже тогда, когда добивается усилившейся хватки на своей пояснице. В какой-то момент Чуя понимает, на что ему пытаются намекнуть, и разрывает поцелуй, шкодливо глядя Дазаю в глаза. - Итак, ты хочешь взять меня ещё раз или позволишь мне прикоснуться к тебе? - Позволю, - выпаливает Дазай в ту же секунду, как Чуя заканчивает говорить. Чуя фыркает и негромко смеётся, потому что, чёрт возьми, Дазай так мил, что он почти этого не выдерживает. Но он почти сразу замолкает - Дазай вновь перехватывает его губы поцелуем. И на этот раз всё отличается, всё совсем по-другому. В прошлый раз Чуя по большей части взял всё на себя, но сейчас Дазай очень активный и требовательный. Целует, гладит везде, где только может дотянуться, и тянет с плеч Чуи его домашнюю чёрную футболку. Чуя поднимает руки, позволяя стянуть её полностью, и льнёт к Дазаю, прогибаясь из-за скользнувших по лопаткам и ниже ладоней. От прикосновений Дазая мурашки бегут по коже. От его прикосновений искры высекаются в животе. Миг, и разгорается маленький огонёк. Чуя знает, очень мало нужно для того, чтобы раздуть его в жгучее пламя, и от мысли, что Дазай именно этого и добивается, сладко крутит в животе - почти до тошноты. - Как ты хочешь? - спрашивает Чуя, попутно стаскивая с Дазая его безразмерную толстовку. - Как есть, - отзывается Дазай, прижимаясь к нему, как только песочная ткань падает на спинку дивана, и притирается бёдрами. - Я изучил вопрос и немного подготовился дома. Не знаю, насколько хорошо - даже наедине с собой это нервировало. Чуя замирает и вскидывает голову, широко распахнутыми глазами глядя на Дазая. Тот тоже замирает на мгновение, ёрзает и кусает край нижней губы в неуверенности, глядя в провалы чужих зрачков, расширившиеся так сильно, что голубая радужка стала тончайшим кольцом. И Чуе почти смешно, потому что уж что-что, а неуверенность Дазаю точно не стоит ощущать. Он так хорош собой, так желанен, притягателен и привлекателен, что будь воля Чуи, он бы и вовсе от него не отлипал. Живое воображение мигом вырисовывает картины одна жарче другой: раскрасневшееся лицо и приоткрытые губы, хватающие воздух; прогнутая влажная от воды спина и вздёрнутые ягодицы, по которым бьёт горячая вода, из-за чего кремовая кожа разогрелась и порозовела; полувозбуждённый член, покачивающийся между ног, и длинные тонкие пальцы, скользкие от смазки и проникающие медленно, почти робко в постепенно растягивающееся вокруг них кольцо мышц; лёгкое покраснение кожи вокруг, розовый край изнанки, показывающийся, когда Дазай медленно скользит пальцами наружу, и, скорее всего, он был достаточно умён, чтобы не пожалеть смазки, а это означает прозрачные нити, стекающие вниз по шву мошонки и блестящие на поджавшихся яичках. - Вот чёрт, - хрипло выдыхает Чуя, понимая, что от одного только представления всего этого уже полутвёрдый. - Тебе нужно будет показать мне это однажды. Как ты растягиваешь себя, подготавливаешь себя для меня. - Чуя очень извращён, - бормочет Дазай, пряча лицо в его шее. Вот только его руки в противовес смущённой неловкости первыми опускаются вниз, и Чуя шумно выдыхает, когда цепкие пальцы массируют его бёдра, когда большие пальцы обводят тазовые кости, и негромко протяжно стонет, когда ладонь Дазая проскальзывает ему между ног, потирая член сквозь ткань домашних штанов и белья. Его собственные ладони скользят по бёдрам Дазая, по ляжкам и коленям, чтобы подняться в обратную сторону и остановиться на талии. Подтолкнув Дазая на себя, Чуя обхватывает ласкающую его руку за запястье и опускает себе на плечо. Поняв безмолвную просьбу, Дазай обнимает его за шею и приподнимается, позволяя расстегнуть свои джинсы и приспустить их вместе с бельём. Типичная небольшая заминка, когда они оба вынуждены расцепиться, чтобы стянуть остатки одежды, а после Чуя хочет добраться до прикроватной тумбы, чтобы сразу взять всё необходимое, но Дазай не позволяет, толкнув его обратно на диван и вновь оседлав его колени. Накинув себе на плечи спавший до этого плед, будто чувствует себя некомфортно обнажённый, он тянется к стопке книг возле бортика дивана и из-за них достаёт два серебряных конвертика и тюбик смазки. Это тот момент, когда Чуя хочет пошутить о чужой нетерпеливости и поинтересоваться, кто из них тут ещё извращён, но он не делает этого, замечая, как взгляд Дазая старается не сталкиваться с его. Вместо этого Чуя подаётся вперёд и крепко обнимает Дазая, вжимаясь губами в его шею, и медленно растирает его спину под пледом. Он помнит, о чём думал в их первый раз, о том, как хотел позаботиться о Дазае и сделать всё, чтобы тот чувствовал себя комфортно не только физически, и он собирается сделать это. Шутки и лёгкое баловство иногда разбавляют напряжённую атмосферу во время прелюдии, но нужно понимать, когда это уместно, а когда все смешки партнёр примет на свой счёт и захочет от всего этого отгородиться, сбежать. - Ты уверен, что не хочешь в постель? - уточняет Чуя, стекая ладонями на бёдра Дазая и мягко растирая их, выводя пальцами круги. - Тебе завтра на работу, и мышцы ног тебе за всё это «спасибо» не скажут. - Я читал, это лучшая поза для первого раза, - неловко поводит плечом Дазай и наклоняется к нему, вжимаясь лбом в шею. - Ты точно был прилежным студентом, Дазай Осаму, - замечает Чуя, притираясь к его виску носом и оставляя цепочку поцелуев на скуле. - Тебе не нужно нервничать. Я начну медленно и постепенно. Если тебе будет некомфортно, если ты захочешь остановиться, просто скажи мне. Помедлив, Дазай кивает и немного ослабляет закаменевшие во всём теле мышцы. Он нервничает, потому что неизвестность всегда пугает, но это ведь Чуя, верно? Он так ласков и осторожен с ним, так заботлив, что точно не причинит вреда. К тому же, Дазай и в самом деле подготовился дома. Это был не самый приятный процесс, и даже полный контроль над ситуацией заставлял кусать щёки изнутри, но Дазай уже видел, как Чуя делал подобное в их первый раз. Да, поначалу он шипел и ругался себе под нос, но в итоге им обоим было очень хорошо вместе. Так хорошо, что они отходили минут пять, не меньше. К тому же, Чуя сказал, что остановится, даже если Дазай захочет прекратить вообще всё, и озвученное вслух уважение его желаний и права сказать «нет» согревает Дазая изнутри и дополнительно успокаивает его нервы. Они и в самом деле начинают медленно. Чуя втягивает Дазая в поцелуй и не даёт ему отстраниться до тех пор, пока дышать носом становится невозможно. Оторвавшись друг от друга, они заполошно дышат через приоткрытые губы, и Чуя подтягивает Дазая ближе к себе, побуждая покачивать бёдрами, растирать их члены друг о друга до полного затвердения, пока сам, приобняв Дазая, за его спиной разрывает упаковку одного из презервативов и надевает его на пальцы, покрывая сверху слоем дополнительной смазки. После этого он втягивает Дазая в ещё один поцелуй и пробирается руками под плед, одной рукой растирая его спину вдоль позвоночника, а второй проскальзывая между ягодиц. Дазай и в самом деле готовился и готовился явно долго. Чуя понимает это, когда размазывает смазку с подушечек пальцев по кольцу мышц и мягко надавливает, чувствуя, что мышцы довольно податливо раскрываются сразу для двух пальцев. Разорвав поцелуй, Дазай смотрит на него широко распахнутыми глазами, когда чувствует проникновение в своё тело, и Чуя не разрывает зрительного контакта, отслеживая каждую эмоцию в его глазах, каждое движение мимических мышц, когда медленно, почти по миллиметру проталкивает пальцы внутрь, стараясь не терять концентрации от мысли о том, как жарко и туго внутри Дазая, как влажно внутри него станет, когда он добавит смазки: ещё, ещё и ещё. - Всё в порядке? - негромко спрашивает он, притираясь к чужим губам своими и чуть прикусывая, оттягивая нижнюю. - Да, - выдыхает Дазай и жмурится, ощущая, что пальцы вошли до предела; как костяшки оставшихся снаружи пальцев вдавливаются, вминаются в чувствительную кожу вокруг. У Чуи в животе всё сжимается, когда Дазай неловко, почти неуверенно покачивает бёдрами, прижимаясь к его бёдрам, притираясь к его члену своим. Он знает, что чувствует Дазай, поэтому не спешит двигать пальцами, давая ему привыкнуть к ощущению растяжения и лёгкого жжения. Вместо этого Чуя вжимается в его грудь, начинает покрывать поцелуями линию челюсти и шею, плечи. Обняв его за шею, Дазай трётся носом и щекой о его макушку и покачивает бёдрами чуть сильнее, выпуская короткие томные вздохи от трения их эрекций, а после и вовсе опускает на них ладонь, сжимая пальцами и растирая, отчего Чуя судорожно выдыхает и прикусывает его ключицу, проталкивая пальцы чуть глубже, а после начиная медленно их вытаскивать. Дазай плавится. Не от специфичного и жгучего ощущения в своей заднице, но от того, как медленно и вдумчиво Чуя обращается с его телом. Поцелуи и поглаживания, притирания и ладонь, сжимающая, массирующая его ягодицу. Чуя вытаскивает пальцы полностью и добавляет ещё смазки, после чего пробирается свободной рукой между ними и сжимает в ладони его мошонку, массирует, перебирает пальцами чувствительную кожу, пока Дазай не начинает постанывать, а после вновь вводит в него пальцы. Только на этот раз он не останавливается, не делает пауз. Поначалу медленно, но постепенно набирая темп, Чуя начинает двигать ими, растирая его изнутри, смазывая, растягивая и распаляя, и в какой-то момент Дазай срывается на высокий тонкий стон, потому что пальцы Чуи задевают простату. После этого Дазай начинает терять себя. От того места, к которому довольно усмехнувшийся в его губы Чуя специально начал притираться пальцами, растекается тепло и будто крошечные импульсы, толчки тока. Это странно и непривычно, ощущение эхом разносится по всему телу, но Дазаю нравится. У него мурашки бегут по коже и ягодицы сами приподнимаются вверх, навстречу движению пальцев. Внутри будто искрит, и искры эти отдают дрожью удовольствия одновременно в копчик, низ живота и поджавшиеся яички, которые Чуя в какой-то момент обхватывает пальцами и начинает катать на ладони. В паху собирается жар, и мышцы приятно сводит. Дыхание совсем сбивается, позвоночник будто теряет свою твёрдость, и Дазай гнётся в спине, вжимаясь лбом в макушку Чуи и прогибаясь в пояснице, приподнимая бёдра ещё больше вверх. Это тот момент, когда Чуя выбирает добавить ещё смазки и заодно третий палец. Он знает, жжение в ободке становится сильнее, и старается быть осторожным, но быстро понимает, что это пустое, потому что Дазай окончательно перестал зажиматься, сдерживать себя. Его стоны и всхлипы, шумные вздохи начинают литься рекой. Приподняв лицо Чуи за подбородок, он втягивает его в смазанный влажный поцелуй и одновременно нашаривает конвертик со вторым презервативом, разрывая его и доставая резинку, заставляя Чую застонать в его губы, когда пальцы касаются его члена, растирают влажную головку и раскатывают презерватив по всей длине. Сверху Дазай добавляет смазки и медленно растирает её, вжимаясь лбом в лоб Чуи и заглядывая ему в глаза. - Тебе не кажется, что уже можно? Горячее дыхание оседает на его губах, и Чуя не отказывает себе в желании ещё раз поцеловать Дазая, куснуть его за нижнюю губу и вылизать нежную изнанку щёк. Он знает, этого не совсем хватает, но Дазай достаточно чувствителен, чтобы его можно было отвлечь даже простым поглаживанием по бёдрам, и, по всей видимости, имеет высокий болевой порог, потому что там, где Чуя обычно шипит и матерится, если поспешить, сам Дазай почти не сдерживает себя, когда достаточно привыкает к ощущению наполненности и трения изнутри, начиная раскачивать бёдра всё сильнее, толкаться на пальцы Чуи всё грубее. - Хорошо, - выдыхает Чуя в горло Дазая, прихватывая губами дёрнувшееся от сглатывания адамово яблоко. Оперевшись о плечи Чуи, Дазай приподнимается на коленях и ведёт плечом, чтобы стряхнуть плед. Неясный стыд больше не колет его изнутри, и становится слишком жарко, чтобы он мог терпеть это и дальше. Дождавшись, пока Чуя проверит резинку презерватива и поддержит его под бёдра, Дазай обхватывает его член, прижимает к кольцу влажных мышц и начинает медленно насаживаться. Трение снаружи приятно волнует и посылает импульсы тепла в головку его члена, но когда давление усиливается, всё внизу начинает неприятно ныть, и Дазай отчаянно вслушивается в голос Чуи, что покрывает поцелуями его ключицы и направляет: - Медленно и на выдохе. Плавно и на выдохе, - оседает горячий хриплый шёпот в ямке меж его ключиц. Прикрыв глаза, Дазай глубоко вдыхает и на выдохе опускается. Укус боли едва ощутим, когда головка проникает внутрь. В животе тянет, когда Дазай чувствует и видит, как дрожат плечи и пальцы Чуи на его бёдрах, как конвульсивно дёргаются мышцы на его животе, привлекая внимание к дорожке рыжих волос, которая спускается к основанию члена, блестящего из-за резинки и обильного количества смазки. Дазай смотрит туда и только туда, пытаясь не потеряться в ощущениях с помощью визуального доказательства того, что член Чуи не стал внезапно в три раза больше в длине и обхвате. Это помогает справляться с непривычным ощущением чрезмерной наполненности, граничащим с непринятием и желанием отстраниться, и в итоге Дазай без лишних усилий и проблем принимает его до основания, ощущая вспышку тока по позвоночнику, когда его ягодицы плотно вжимаются в бёдра Чуи. - Боже, - стонет Чуя в оказавшееся возле его лица плечо и мазком языка проходится по созвездию родинок. - Можно просто «Дазай», - позволяет себе лёгкий смешок Дазай, понимая, что самое страшное - если оно вообще было - осталось позади. Вскинув голову, Чуя перехватывает взгляд озорно блеснувших глаз и улыбается. Дазай взмокший, раскрасневшийся, лохматый. Он сияет солнцем, отпустив все свои страхи и глядя на Чую с желанием и затаённой нежностью вместо нервозности и сомнения. Обнимает его руками за шею, прижимается всем собой и подставляет губы под поцелуй, глядя из-под ресниц. Красивый. Привлекательный. Желанный. Самый лучший. Чуя не может вспомнить, как жил без него. Чуя не может представить себе будущее без него. - Я бы предпочёл «любимый», - отвечает он и довольно улыбается, когда румянец Дазая вспыхивает ещё ярче. А дальше становится не до разговоров и шуток, потому что Дазай привыкает к ощущению наполненности и начинает плавно покачивать бёдрами. Дотянувшись до тюбика смазки, Чуя выдавливает ещё немного на пальцы и смазывает свой член вокруг, когда Дазай приподнимается, выпустив его почти полностью, а после начинает насаживаться вновь. Оглаживая его бока и массируя бёдра, впиваясь пальцами в горячие ляжки, Чуя чуть сползает вниз по сиденью дивана и начинает понемногу толкаться навстречу, всё ещё осторожничая и стараясь не навредить. Но места для вреда не осталось, всё заняло удовольствие, и Дазай доказывает это, когда начинает ускорять движения бёдрами, когда начинает кусать губы в попытках сдержать громкие стоны, ни одна из которых не увенчалась успехом. Он царапает плечи Чуи и ластится котом, притираясь лицом к его волосам, а после обхватывает лицо Чуи ладонями и втягивает в поцелуй. Прижав его к себе как можно теснее, касаясь и касаясь ладонями всего его тела, где только может дотянуться, Чуя вдыхает выдыхаемый Дазаем воздух и жмурится в тот момент, когда Дазай чуть сдвигает бёдра назад и с громким, немного удивлённым стоном жмурится и сжимается изнутри, да так туго, что Чуя вынужден разорвать поцелуй и закусить щёку изнутри, чтобы избавиться от белых искр, вспыхнувших перед глазами. - Чёрт, Чуя, это там... - заполошно шепчет Дазай, распахивая шалые, почти чёрные из-за растёкшихся зрачков глаза. - Так горячо внутри... О, Чуя знает, ведь это его член зажат в жарких тисках плотных влажных мышц, будто пытающихся втянуть его до основания и дальше при каждом толчке. Но он ничего не говорит, только прижимается вновь к Дазаю, вылизывая его горло и испарину с ключиц, и покрепче обхватывает его бёдра, начиная толкаться всё быстрее и резче, с силой опуская его себе навстречу. Стоны Дазая, льющиеся ему то в губы, то в висок, то на ухо только подстёгивают, и тугая спираль в паху закручивается всё сильнее и сильнее, когда прочувствовавший весь кайф Дазай едва ли не начинает подпрыгивать на нём. Звонкие шлепки влажной кожи о кожу, сбитое тяжёлое дыхание и несдержанные всхлипы и стоны заполняют тишину. Скользнув ладонями на спинку дивана, Дазай всё чаще приподнимается на коленях, желая получить ещё больше, ещё глубже, ещё сильнее, и Чуя пользуется этим, чтобы приласкать маячащие прямо перед его носом соски. Маленькие затвердевшие бусины упругие, и Чуя катает их на языке, прихватывает губами и прикусывает, в который раз подтверждая промелькнувшее в прошлый раз предположение о том, что Дазай чувствителен в этом месте. Чувствителен и ещё как - сжимается изнутри, поджимает пальцы на ногах, и на головке члена выступает крупная капля предэякулята, которую Чуя растирает большим пальцем, больше не убирая руку и начиная ласкать Дазая в такт толчкам. Движения постепенно смазываются, становятся отрывистыми. Дазай скулит и из-за удовольствия, и из-за появившегося неприятного напряжения в мышцах. Чуя растирает его бёдра ладонями, мнёт в пальцах раскрасневшиеся от шлепков о его бёдра ягодицы и уже хочет предложить если не переместиться на кровать, то хотя бы сменить позу, когда при очередном толчке Дазай почти вскрикивает, сильно прогибаясь в спине и запрокидывая голову. Его пальцы впиваются в запястье руки Чуи, ласкающей его член, и, вжавшись лбом в его ключицу, Чуя опускает взгляд вниз и видит, как из уретры на его пальцы выплёскивается сперма. В целом привычное зрелище, потому что каждый половозрелый мужчина знает о том, что такое мастурбация, и всё равно у Чуи внизу живота вспыхивает пламя. От осознания того, что Дазай кончил из-за него, и из-за того, как Дазай начал конвульсивно сжиматься вокруг его члена, дрожа от волн оргазма, прожигающего каждый нерв. Приласкав его ещё немного, пока Дазай не начал скулить от чрезмерной стимуляции, Чуя крепко обхватывает его бёдра и начинает гнаться за собственным удовольствием. Толчок, ещё один и ещё... В какой-то момент Дазай с тонким стоном зарывается дрожащими пальцами в его сырые от пота волосы на затылке и тянет на себя, заставляя поднять лицо и принять поцелуй. И в тот момент, когда Дазай выдыхает в его губы хриплое, полное обожания «Чуя...», весь низ опаляет огнём, и Чуя вжимается лбом в щёку Дазая и с низким грудным стоном кончает, последний раз толкаясь в него, вжимаясь как можно глубже и заполняя спермой презерватив. И снова, как и в первый раз, между ними повисает тишина. Снова Чуя чувствует эхо чужого сердцебиения в своей грудной клетке, когда Дазай обмякает всем телом и наваливается на него, напрашиваясь на крепкие объятия и поглаживания по спине и бёдрам, которые Чуя с радостью дарит ему. Поцелуи разлетаются бабочками по коже, оседая на шее и плечах, на ключицах и солёной от пота коже груди. Была бы возможность, Чуя зацеловал бы Дазая с ног до головы, так сильно хочется нежить его, делать всё, чтобы Дазай плавился в его руках и лишь просил о новых и новых прикосновениях и поцелуях. Но, к сожалению, Чуя не тринадцатый наследник какого-нибудь правителя древности, который может целыми днями валяться в постели и кормить любимого наложника виноградом с рук или что-то в этом роде. - Что такое? - спрашивает негромко Дазай, когда Чуя раздосадовано вздыхает. - Жаль, что нельзя сбежать с тобой куда-нибудь, где будем только ты и я, - отвечает Чуя и мягко трётся губами о тёплую кожу его плеча. - Значит, если бы Чуя был серийным убийцей, он сделал бы для меня исключение и лишь похитил и запер? - будто продолжает их изначальный разговор Дазай, отстраняясь и глядя с чуть усталой, но сытой улыбкой. - О, не просто запер, - усмехается Чуя, обхватывая его щёку ладонью и поглаживая большим пальцем скулу, любуясь блеском красивых глаз. - Я бы постоянно держал тебя прикованным цепью за ногу к кровати. Брал бы снова и снова, каждую ночь, расширяя границы твоей чувствительности. Пытал бы лаской, топил в своей любви до тех пор, пока в оковах не исчез бы смысл, и ты не стал бы зависим от меня. - Мило, - посмеивается Дазай, а после передёргивает плечами. - Но жутко. Знаешь, на самом деле такое не так уж и редко случается в реальной жизни: когда одержимые объектом своего воздыхания люди похищают их и держат взаперти. Но даже самое ласковое обращение не спасает жертву от последствий. - Даже если человека не били и не морили голодом? - уточняет Чуя. Дазай кивает и осторожно приподнимается, выпуская из себя почти полностью обмякший член. Сморщившись от не самого приятного саднящего ощущения, он дожидается, пока Чуя стянет с себя и завяжет узлом презерватив, а после цепляет плед с пола и сворачивается клубком на его коленях, укрывая их обоих тонкой шерстяной тканью. - Насилие над личностью есть насилие над личностью, - подчёркивает он. - Для срабатывания механизма психологической защиты «идентификация с агрессором», что лежит в основе стокгольмского синдрома, нужно долгое время. Не говорю, что жертв похищений находят быстро, но в первую очередь жертва испытывает только дикий животный страх, что препятствует возникновению подобной связи. Даже если обращение было исключительно бережным, это ничего не меняет. Поэтому после спасения жертвы часто не чувствуют себя спасёнными. Эти люди никогда больше не будут чувствовать себя в безопасности, и неважно, было сексуальное насилие или нет. В памяти навсегда останется то, что произошло, и в них будет жить страх, ведь что случилось однажды, всегда может повториться вновь. - Если только они не забудут начисто о том, что произошло, - добавляет Чуя, притираясь губами к его шее и поглаживая по бедру. - Видел в какой-то программе по телевизору. Там рассказывали о случаях, когда жертвы чего-либо просто забывали об этом, совсем. - Счастливчики, - кивает Дазай, обнимая его за талию и притихая. А после негромко смеётся. - Ну и тему мы выбрали для разговора после секса. - Это точно, - фыркает Чуя и оставляет отпечаток улыбки на подставленной скуле. - Давай лучше поговорим о том, что произошло. Как тебе первый раз с мужчиной? - О, это было... Неплохо, - негромко отзывается Дазай, притираясь носом к его челюсти. А после укуса за ухо вскрикивает и громко смеётся, глядя на скривившееся от негодования лицо Чуи. - Ладно, хорошо, это было отлично! - Так-то лучше, - усмехается Чуя и легко целует его в губы. - В душ? - Так хорошо, - проигнорировав вопрос, озорно сверкает глазами Дазай, и прижимается губами к его губам, шепча прямо в них, - что я уже хочу ещё. Чуя на мгновение замирает, а после опрокидывает взвизгнувшего Дазая на спину и втягивает его в жаркий, пылкий, настойчивый поцелуй. Он знает, что этот засранец просто дразнит его, но на этот раз Чуя более чем готов пойти у него на поводу и дать ещё, отдать ему абсолютно всё. Чего бы Дазай ни захотел от Чуи. Лишь бы он был счастлив рядом с ним.

|...|