Catuskotika

В деревенской глуши, несмотря на хозяйствующую сырую осень, красочно и ясно, вовсю светит солнце. Вокруг цветут поздние полевые цветы и травы. Подсохшая трава покрывает всё вокруг жёлто-зелёными пятнами. Высокий мужчина в бежевом пальто и в шляпе неторопливо идёт вперёд, осматриваясь по сторонам. Цепкий взгляд синих глаз выискивает нужный дом из всех тех, что находятся по обе стороны от влажной песчаной дороги, до которой нескоро, если вообще доберётся городской асфальт. Воздух такой чистый и свежий, что неприятно колет лёгкие изнутри. Яркий свет солнца слепит глаза, привыкшие к сумраку, и не в первый раз Верлен мысленно проклинает эту грань реальности, в которой невозможно оказать влияние на погоду. Когда он был здесь в прошлый раз, всё было намного лучше. В настоящем он не смог даже перенестись на нужное ему расстояние, и пришлось пользоваться типичными для этого места средствами передвижения. Ужасно. Отвратительно. Кошмар. Настроение Верлена немного улучшается, когда он видит красную черепицу нужного дома. А уж когда сама хозяйка выходит встретить его, так и вовсе губы растягиваются в обаятельной улыбке. Вот только эту женщину, выглядящую так странно из-за полностью седой косы в её-то молодые годы, эта улыбка не очаровывает, не обманывает. Потому что когда-то очень давно они были знакомы и оба прекрасно знают, кто собой что представляет, являет, и что встреча эта - вовсе не дружеский визит. - Тебе здесь не место, - роняет женщина, подходя к калитке и преграждая путь. - Вам обоим здесь не место. - О, так ты уже встречалась с мериямэ? - сладко улыбается Верлен, пронзая её пристальным взглядом. - Ответь мне, где он, и я уйду, будто и не было. - С чего мне помогать тебе, Гивр? - скрещивает руки на груди хозяйка этих земель, негласный их хранитель. - За грань не отсылают просто так. Раз он здесь, значит... - Это ничего не значит, и ты сама это знаешь, - обрывает Верлен. Длинные светлые волосы извиваются за его спиной от ветра, будто хвост. - Иначе не сказала бы, что нам обоим здесь не место. На нас нет клейма приговорённых. Мериямэ совершил глупость, и я намерен вернуть его домой. Чёрные глаза женщины, когда-то отказавшейся от бремени службы на благо тьмы, пронзают его, видят его насквозь. Верлену кажется, в его голове начинает гулять сквозняк, когда их взгляды пересекаются, но ему нечего скрывать от неё, потому он не отводит взгляда и ждёт в тишине долгие минуты, пока она изучает его и принимает решение. Что решение это будет в его пользу, он не сомневается. Она всегда была не такой, как все они, и наверняка желает сохранить свет и покой этого мира, теперь ставшего ей домом. И он оказывается прав. - Я не могу указать точное место, - бросает провидица, придерживая белёсые пряди, выбившиеся из косы из-за сильных порывов налетевшего ветра. - Но думаю, ты и без этого его отыщешь. Он явился ко мне несколько лет назад из Йокогамы и туда же вернулся. Больше её пределов он не покидал. Склонив голову в безмолвной благодарности, Верлен разворачивается и уходит прочь по дороге, вьющейся змеёй от её дома. Он ни разу не оборачивается назад. Она же до последнего прожигает взглядом его фигуру, удаляющуюся, уходящую вперёд.

***

В башне заброшенного северного крыла приюта пыльно, сумрачно и тихо. Из-за рассохшейся рамы на старом окне в щели задувает сквозняк. Холодный, затхлый воздух неприятно щекочет ноздри, и Чуя утыкается носом в подтянутые к груди колени, будто это хоть немного поможет. Попа затекла и почти не ощущается от сидения на твёрдой поверхности деревянного ящика. А ещё она отмёрзла, как и руки и открытая шея, но Чуя и не думает уходить из своего маленького убежища, потому что снаружи один лишь неприветливый мир. - Почему? - едва слышно спрашивает Чуя, сильнее кутаясь в потрёпанный дырявый плед. Он не знает, кому задаёт этот вопрос. Может, местным паукам, скрытым от его глаз паутинами. Может, где-то среди накопленного в этом месте хлама затаилась одинокая мышь. Может, Чуя разговаривает с ветром, стучащим в окно. А может, он обращается к накрапывающему дождю. Кому бы ни был адресован этот вопрос, Чуя знает, ему не дадут ответа. Потому что пауки, мыши, ветер и дождь не умеют разговаривать. Потому что сам Чуя не знает, что именно вкладывает в свой короткий, размытый вопрос. Почему он ничего не помнит? Почему его вытащили из реки? Почему родители не ищут его? Почему полицейские продолжают допрашивать его? Почему воспитательницы так тяжело вздыхают, в очередной раз пропуская к нему врачей с рисунками на карточках? Почему Чуя не любит солнце и предпочитает темноту? Почему другие дети не принимают его? Почему ледяная речная вода не похоронила его в своих объятиях? Почему Чуя выжил? Почему у него в груди всё болит, тянет и ноет, как будто он чем-то болен, хотя врач приюта неоднократно обследовала его и не раз и не два говорила, что он абсолютно здоров? Почему в тенях и завывании ветра, в шелесте дождя ему чудятся силуэты и тихий шёпот, зовущий его по имени? Почему в отблесках огня в печи на кухне он однажды увидел чьё-то размытое лицо? - Почему я не такой, как все? - помолчав несколько минут, уточняет Чуя. Он знает, что и на этот вопрос ему никто не ответит. Он достаточно взрослый, чтобы понимать - он один в своём маленьком убежище. Он один во всём мире. Людей вокруг так много, и за ним постоянно присматривают, его воспитывают и обучают, его поучают и наказывают, и нет ни одного уголка кроме этой башни в приюте, где Чуя мог бы побыть один, и всё же он чувствует это - одиночество. Неприкаянная тень среди других детей, взрослых и самих серых стен. Чуя хочет знать, почему чувствует себя так. Чуя хочет знать, как ему исправить это, как сделать так, чтобы в его груди вместо холода поселилось тепло. Но ответа нет. Ответа никогда нет, ни на один его даже самый точный вопрос, и всё, что остаётся Чуе, это сбегать в эту башню, прятаться в самом дальнем углу в проёме за коробками и позволять себе то, чего Чуя не позволяет себе на глазах у других людей - слабость. Слабость, которая собирается слезами на его ресницах и стекает мокрыми дорожками по его впалым щекам, собираясь на подбородке и срываясь на пыльный пол, впитываясь в потёртое дерево размытыми кляксами. И каждый раз Чуя верит, что это в последний раз, что он научится с этим справляться, научится держать голову высоко поднятой. И каждый раз он не выдерживает давления и срывается, вновь приходит сюда, чтобы в пыли, сумраке и тишине оставить на полу новые мокрые кляксы от своих пролитых слёз.

***

Кафе совершенно не изменилось за пролетевшие дни и недели. Тёмная мебель и бра на стенах, отбрасывающие жёлтый свет. Вдоль двух окон прямоугольные столы со стульями по обе стороны. Вдоль стены параллельно ещё два стола и мягкие диванчики с низкими спинками. Возле входной двери стоит высокая вешалка-стойка, а в углу возле узкой барной стойки вбиты полки под книги, из-за чего кажется, что там стоит маленький книжный шкаф. За самой барной стойкой кофейный аппарат и навесные шкафчики, а под ними - стеллаж для сладкого. Правее, в небольшой нише за выступом стены, духовка и раковина, возле которых на полу стоят четыре цветных кошачьих миски для сухого корма и одна чашка на подставке для воды. Сидя на высоком табурете, Чуя делает глоток кофе с молоком без сахара и скользит взглядом по картинам на стенах, которые купил на уличной распродаже возле метро, скрипящие потёртые половицы и окна, за которыми из-за ветра поскрипывают ставни, иногда ударяясь о кирпичную стену. Даже запахи в этом месте, несмотря на то, что Чуя сегодня ничего сам не готовил, витают всё те же: корица, гвоздика, бергамот, кардамон, жжёный сахар, сушёная вишня и над всем этим - запах горячей сдобы. Всё это въелось в стены и пол, в мебель и в сам воздух. В этом месте тепло и уютно, очень комфортно. Чуя смотрит за окно и чувствует в груди неприятную пустоту. Он всегда хотел узнать о своём прошлом. Это был единственный вопрос, который терзал его. Другие дети переживали о еде, игрушках, одежде, экскурсиях и о самом главном для них - когда хоть кто-нибудь заберёт их в место, которое они смогут назвать своим домом. Чую всё это не волновало. Он не мечтал вырасти большим и сильным, не мечтал стать богатым и успешным и вообще, если задуматься, не строил никаких планов относительно своей жизни. Пока другие планировали быть принцессами, космонавтами и бизнесменами, Чуя сидел в пустых углах тут и там, смотрел за окно и мечтал лишь узнать, кто же он такой. Сейчас, зная всё и оглядываясь назад, Чуя понимает, что его история жизни всегда была рядом с ним. Он вовсе не был странным ребёнком, как начал считать, когда повзрослел. Совсем наоборот. Он был очень внимательным и осторожным, хитрым и скрытным, а ещё основательным. Если что-то занимало его внимание, Чуя делал всё, чтобы узнать об интересующей его вещи или вопросе всё, что только возможно. Наверное, поэтому он и начал просиживать дни в приютской библиотеке, как только научился читать. Сказки и детские детективы, обучающие пособия и энциклопедии его не волновали, но впервые взяв в руки книгу с историями о мифических существах, Чуя почувствовал, что нашёл что-то только своё. Забавно понимать теперь, в настоящем, что на деле это «своё» нашло Чую намного раньше, было с ним едва ли не с самого начала. Тени и шёпоты, неясные силуэты и зов, который Чуя порой слышал тут и там - ему это всё не казалось, не чудилось, не мерещилось. Лицо в огне печи было настоящим. Тени и в самом деле приглядывали за ним в ночи. Ветер нашёптывал о местах, в которых побывал. Дождь пел колыбельные. А потом в жизни Чуи появился кот. Белоснежный, с чёрными глазами, он однажды выбежал прямо перед ним на дорожку в приютском саду и с тех пор, куда бы Чуя ни пошёл, когда бы ни остался наедине с самим собой, кот всегда находил его, вился вокруг, тёрся о ноги, выпрашивая ласку. Кот был небольшим, с короткой шерстью и аккуратной симпатичной мордочкой с кнопкой розового носа. Когда Чуя впервые взял его на руки и услышал, почувствовал мурчание, вибрацией разносящееся по маленькому пушистому тельцу, он вновь почувствовал это - будто это своё. И это и в самом деле был второй кусочек пазла его сокрытого прошлого. Быть может, один из самых ярких и крупных. Когда Чуя стал старше, всё обострилось. Дыра в его груди будто была раной в детстве и она загноилась. Боль внутри и неясное тянущее непонятно куда чувство превратились в итоге в постоянную тревожность, нервозность. Чуя стал очень дёрганым, громким и агрессивным. Он постоянно чувствовал себя наэлектризованным. Его кровь бурлила, кипела в венах. У него начала часто болеть голова. Книги больше не радовали. Периодически продолжающие навещать его копы раздражали. Постоянные наказания воспитателей доводили до белого каления. Они говорили, он был таким хорошим мальчиком в детстве. Они говорили, он так сильно изменился и не в лучшую сторону. А Чуя просто устал лить слёзы в пыли, сумраке и тишине. Чуя начал давать отпор своим обидчикам в приюте, не оставляющим его в покое. И не только. Ему надоело терпеть. Ему надоело молчать. Ему стали ненавистны давящие со всех сторон будто клетка серые стены. Тогда-то Чуя и начал сбегать вечерами из приюта и бродить по городу. Тогда-то он и забрёл однажды в Сурибачи, где столкнулся с «Овцами» и познакомился с Ширасэ и Юан. Это была компания беспризорников из трущоб, настоящая крупная банда, и Чуя был рад стать её частью. Невысокий и юркий, он быстро научился драться по-настоящему, прятаться, воровать, вскрывать замки и даже пару раз угонял машины. Адреналин гасил огонь в крови. Драки помогали выпускать остаточный пар. Белёсые шрамы на пальцах после одной из стычек с поножовщиной остались вечным напоминанием о том вечере, когда Чуя чуть не заполучил лезвие в свою печень. Он бросился прикрыть Ширасэ, хотел защитить его, а потом, когда всё устаканилось, Ширасэ в итоге стал тем, кто обвинил в стычке Чую. Он сказал, что если бы не его заносчивость и агрессия, то никаких проблем у них с уличной шушерой возле бара в глубине Сурибачи, где всем подряд продавали палёный алкоголь, и не возникло бы. Он сказал, что стремление Чуи вечно кому-то что-то доказывать и попытки казаться самым крутым, попытки играть в спасителя и героя, просто смешны. Он сказал, что Чуя сам виноват в своих ранах, и что он, Ширасэ, ему ничего не должен. После этого Чуя больше не появлялся в трущобах, предпочитая после отбоя либо вновь пробираться в библиотеку, либо выбираться в сад. Он не хотел признавать, но слова Ширасэ и в самом деле очень сильно задели его, потому что он никогда не хотел становиться героем, никогда не хотел внимания и славы. Ему не нужны были гордые взгляды уличной шпаны, будто выбить кому-то челюсть - великое достижение, и он не желал внимания Юан, которая постоянно вешалась на него, что заставляло Ширасэ скрипеть зубами от зависти. Всё, чего Чуя хотел, это найти своё место. Место, где его поймут и поддержат, а не завалят нравоучениями и причитаниями, бессмысленной болтовнёй. «Овцы» стали таким местом для него, почти домом, и Чуя тянулся к каждой душе этой малолетней банды, но когда он стал известен, когда его прозвали «Королём Овец», всё покатилось по наклонной. Чуя не хотел этого и ненавидел своё прозвище. Он был самым обычным, просто Накахарой Чуей, а не тем, кем его хотели видеть или видели приятели и друзья. К тому же, Чуя испытывал острую неприязнь к настоящим овцам как к таковым. Не понимая, откуда она взялась, и не в силах найти в этом хоть какой-то смысл, Чуя всегда скептически относился к названию банды и, вероятно, это было одной из причин вкупе со всеми остальными, почему Ширасэ в итоге выбесился на него. Потому что это он основал «Овец» и был их лидером, но пришёл тот, кто потеснил его, тот, ради кого банда сама предложила сменить название на любое другое, и всё обернулось тем, чем обернулось. Чуя потерял своё место и потерял их всех. В настоящем Чуя понимает, в чём была причина всех перемен в нём и раздражающей тревожности, головных болей и ощущения разбитости. Почему его настроение скакало, кости постоянно ломило, и навещающий его белый кот всегда держался в стороне. Но тогда Чуе было чертовски плохо. Он был один, совсем один, и ни единый человек не хотел услышать его и понять. Это тянулось не дни и не недели, не месяцы, а целые годы. Стало немного полегче, когда после его восемнадцатилетия в приюте возникла нехватка рук, и Чуя смог начать подрабатывать помощником главной воспитательницы на этаже с маленькими детьми, потому что постоянная занятость помогала отвлечься, но окончательное спокойствие в его жизни наступило только после двадцать первого дня рождения. Хотя можно ли так обозначить появление бездны в его снах? На тот момент Чуя уже смирился с тем, что полагаться может только на себя. У него был простой выбор: либо сдаться и скатиться на дно, либо бороться. Чуя решил, что сдаться он успеет всегда, и выбрал долгий путь в попытках вскарабкаться хоть немного наверх, занять даже самое дрянное, но место под солнцем. Так в его жизни появились первые подработки и первые новые знакомства и лица. Так Чуя познакомился с Альбатроссом, который спустя годы является его самым близким и надёжным другом. Да, было сложно и трудно, очень тяжело, но Чуя упорно шёл вперёд, находя отдушину в возвращении в приют, стены которого когда-то так давили на него, и в улыбках детей, которые каждый раз встречали его как родного. Это была его маленькая семья, и Чуя хотел добиться чего-то не только для себя, но и для них. Сейчас Чуя знает всё и может сравнить, но тогда ему казалось, что всё идёт ровно и гладко, что ничего странного в его жизни не происходит. Однако странное действительно вошло в его жизнь. Он и в самом деле с детства не видел снов, но темнота отсутствия сновидений и хищная тьма бездны - разные вещи. Его тревожность вновь дала о себе знать. Порой Чуя просыпался и чувствовал себя так, будто его вены горят. Будто в них и не кровь вовсе, а мелкие шарики, крошечный бисер, который противно растирает его тело изнутри, порождая постоянный гадкий зуд. Бессонница, головные боли, повышенная агрессия и суетливость - Чуя едва на стены не лез, и тогда Альбатросс сделал ему подарок. Из какого хлама он собрал для него байк и как долго собирал его, Чуя не знает, зато хорошо помнит, как кружилась голова, когда он впервые оседлал и сам байк, и скорость. Сакагучи Анго стал дополнительным - приятным - бонусом - развлечением - в те времена. О, сколько раз они сталкивались и ругались. Сколько раз Анго читал ему лекции, выписывая очередной штраф. Сколько раз Чуя гонял с ним наперегонки, иногда отрываясь, а иногда нет. В одну из таких попыток сбежать Чуя в темноте позднего вечера и свернул на загородную трассу, где проводились нелегальные гонки. Полицейские сирены наделали из-за него много шума, но после Чуя приехал туда в более мирное время, разузнал о правилах и ставках и стал гонять уже не только ради адреналина и выпуска энергии, но и ради денег. Анго был прав, когда в библиотеке напомнил суровым голосом о том, что он несколько раз чуть не разбился, но тогда Чуе было плевать. Либо байк и скорость, да ещё и деньги бонусом, либо орать в пустоту, рвать волосы на голове и царапать все попадающиеся на пути стены. А потом всё как-то резко успокоилось. И в самом деле резко, потому что началось всё в конце марта, и Чуя месяцев семь, не меньше, сходил с ума от непонятного изводящего его изнутри не то чувства, не то предчувствия, не то ощущения, а потом в первых числах ноября буря внутри улеглась, затихла. И только Чуя расслабился и успокоился, как с ним произошла история - ха-ха, иронично - из-за рассказанной в приюте истории. Это был ещё один кусочек пазла, даже побольше, чем белый кот, который и спустя годы не оставлял его, порой находя в самых отдалённых от приюта и самых непредсказуемых местах. Это была самая банальная история из всех. В приюте началась проверка здоровья, в том числе зубов, и большинство детей не пребывало от этого в восторге. Тогда Чуя решил рассказать им историю о зубной фее. Переиначив её на свой лад, Чуя рассказал о том, что детям, которые смиренно примут бремя осмотра у врача и возможного последующего лечения зубов - что будет, разумеется, исключительно неприятно - явится в ночи зубная фея, которая оставит им под подушкой по конфете за храбрость. После он планировал купить пакетик леденцов и оставить их под подушками детей, и как же сильно у него заболела голова, когда он задумался позже о том, как, чёрт возьми, собирается это провернуть, если все дети полночи будут бороться со сном, чтобы увидеть мифическую фею? Вот только позднее голова начала болеть по-настоящему, да так, что у Чуи появилось ощущение, что она лопнет. Не найдя в себе сил после посещения детей отправиться домой, Чуя упросил главную воспитательницу позволить ему остаться в маленькой комнатушке рядом с детской спальней, где он жил, пока подрабатывал помощником в приюте. Он лёг спать очень рано, практически вырубился, едва дойдя до постели. И всё это только для того, чтобы проснуться посреди ночи от того, что у него под боком свернулся клубком один из трусливых шестилетних подопечных, не желающий встречаться ни с какими феями, и этой самой феей, которая оставила на краю его матраса конфету для ребёнка. Вспоминая об этом случае - самом первом из всех - Чуя и в настоящем не может описать, что именно почувствовал в тот момент. С одной стороны, он был безмерно удивлён, потому что от его постели отлетала крошечная фигурка со светящимися крыльями, абсолютно точно обладающая головой, руками и ногами. С другой стороны, Чуя, как любой нормальный человек, решил, что ему показалось, что он видит сон в полудрёме, разбуженный верчением ребёнка под своим боком, что всё это просто бред, порождённый его так и не утихнувшей, а будто только набравшей силу головной болью. Только была и ещё одна часть его сознания - часть, которая отреагировала на происходящее так, будто оно вполне естественно и нормально. - Чуя-сан, фея прилетала! - вопили дети со всех сторон поутру. - Мы её видели! Маленькая и светящаяся, она принесла нам конфеты! Чуя криво улыбался, трепал детей по головам и отводил взгляды от укоризненных лиц воспитательниц, посчитавших, что это он учудил что-то ночью, из-за чего их подопечные вместо сна сидели и сторожили свои подушки. Дети довольно показывали друг другу самые разные конфеты, найденные на краях постелей. Чуя смотрел на цветные фантики и размышлял, могли ли его беспочвенные вспышки агрессии и прочее дерьмо из подросткового периода вернуться вновь, но повернуться к нему другим боком. Но, опять же, дети ведь видели то же, что и он. Сам Чуя определённо тоже видел фею, своими собственными глазами. Глубоко в его душе жило знание, что так и должно было случиться однажды. И всё же рациональная часть Чуи раз за разом повторяла, что это какой-то непонятный бред, необъяснимая случайность вроде сна во сне и всё в этом духе. Но на истории о фее всё не закончилось. Чуя начал замечать, что все рассказанные им истории начали так или иначе сбываться, воплощаясь в реальной жизни, и он совсем не мог это контролировать. Была ли это ложь на подработке об опоздании из-за аварии, случившейся на перекрёстке, или байки, рассказываемые перепившим клиентам в баре, где он подрабатывал за стойкой, или ещё какие-то истории, выдуманные тут или там по разным причинам - истории Чуи сбывались. Ещё одним ярким примером для него стала одна из стычек с Альбатроссом по поводу деталей, которые тот заказал по просьбе совмещённой с мойкой, где они оба работали, автомастерской. Случилась накладка со сроком доставки, а детали нужны были срочно, и Альбатросс ныл и ныл до тех пор, пока Чуя не взорвался. - Чуя совсем не жалеет меня! - воскликнул Альбатросс в какой-то момент, повисая на его плечах. - Хорошо, - рявкнул Чуя, отпихивая друга и швыряя мокрую тряпку ему в лицо, от которой Альбатросс с ловкостью увернулся. - Чего ты от меня хочешь? У меня от твоего нытья уже голова болит! Детали не придут вовремя, это факт! Если только каким-то мистическим образом... Далее Чуя расписал весь этот «мистический образ», из-за которого Альбатросс проснётся поутру, выйдет за дверь, чтобы отправиться на работу, и споткнётся о ту самую коробку с бесценными деталями. Через два дня Альбатросс ворвался в маленький офис автосервиса с широкой улыбкой, отбитой ногой и огромной коробкой с деталями в руках, сияя на Чую так, что тому срочно потребовались солнцезащитные очки. А ещё успокоительное и побольше, потому что пока Альбатросс кричал о том, что Чуя - его фея-крёстная, ведь вот уж совпадение - всё получилось именно так, как он сочинил, Чуя почувствовал, как у него леденеет кровь от осознания произошедшего. А ещё вновь ужасно болит, почти раскалывается голова. Тогда Чуя и начал искать. Он понимал, что ему никто не поверит. Он понимал, что подобное случается только в книгах и фильмах, но никак не в реальной жизни. Поэтому к книгам в итоге и обратился, перерывая все городские библиотеки одну за другой вверх дном в попытках найти в легендах, мифах и самой древней всемирной истории хоть какие-то нити, которые смогут привести его к открытию правды. Разумеется, по большей части все книги содержали в себе ничего не значащую информацию, но находил Чуя и некоторые совпадения. Например, он решил, что его семья была частью какой-то секты, и поэтому он оказался в воде - жертва. Быть может, на откуп. Быть может, ради получения какого-то блага. Это было дикостью, чем-то нереальным и фантастичным, но именно нереальное и фантастичное уже жило в его буднях: его истории начали претворяться в жизнь. И Чую только больше пугал тот факт, что в целом он происходящего нисколько не боится. Как будто это всё нормально и естественно. Как будто так и должно быть. Как будто это было с ним всегда, просто заснуло на какое-то время, было заперто глубоко внутри, а теперь вырвалось на свободу. Чуя бы решил, что спятил, сошёл с ума, но окружающие его люди тоже замечали творящуюся чертовщину. Конечно, всё в целом было безобидно и лишь вызывало удивление со всех сторон, если различные случаи совсем уж не поддавались логике, какому-то объяснению, но вещи происходили, и видел их или чувствовал не только Чуя. Яркий пример тому - избегающая его Миюки. Чуя не знает, что и где она увидела, но что-то точно было, потому что девочка шугается от него как от чумного. Поэтому он и решил ради собственного блага тоже держаться от неё в стороне, впервые в жизни порадовавшись, что чаще всего слова ребёнка для взрослых - пустой звук. Но настолько же, насколько он был спокоен по этому поводу, настолько же и трясся изнутри, боясь, к чему может привести открывшийся в нём... Дар? Проклятие? Чем бы всё это ни было. А потом однажды Чуя вернулся домой и нашёл на своём столе незнакомую книгу, поверх которой спал непонятно как пробравшийся в его квартиру белый кот, совсем не изменившийся со временем, не постаревший, не растерявший эфемерного лунного свечения вокруг всегда чистой шерсти, какая бы погода на улице ни была. И стоило только коснуться этой книги - абсолютно пустой внутри на тот момент - как всё его волнение и затаённый страх исчезли. Чуя не знает, как описать словами то, что он почувствовал. Это был как кокон защиты. Это было нечто абсолютно знакомое и родное, хотя он видел эту книгу в первый раз и не понимал, что и как, откуда и зачем, почему. А ещё в его душе поселилось приятное тёплое чувство взамен былого мандража: как будто он нашёл что-то давно утерянное. Как будто он вернулся домой. - Это всегда было во мне, верно? - криво улыбается Чуя и поглаживает запрыгнувшего на стойку белого кота, что трётся лбом о его ладонь и громко мяукает. Коты, пришедшие вслед за белым котом и принявшие имена Всадников. На тот момент Чуя даже не интересовался ещё этим направлением религиозного верования. Имена для котов сами пришли на ум, будто кто-то вложил их ему в голову. Само его увлечение мифологией и прочей сомнительной литературой, в которой Чуя изначально искал ответы и в которую после обнаружения в доме непонятной книги окунулся с головой, будто укрываясь согревающим пледом. Мифы и легенды, тексты о богах и ритуалах ощущались красной нитью, обвязанной вокруг его запястья и уводящей куда-то в непроглядный туман. А в какой-то момент Чуя понял и что делать с книгой. Просто проснулся однажды поутру, увидел её, лежащую на кофейном столике в паре метров от него, и будто вновь кто-то знание в голову вложил. Знание простое и банальное: просто сядь за стол и напиши в ней что-нибудь. Возьми немного чернил, перьевую ручку и напиши в ней историю. Чуя медлил. Всё внутри отзывалось на этот зов, на притяжение шелеста пустых бежевых страниц, будто потемневших от времени, но в то же время будто тонкий голосок нашёптывал где-то в затылке, что нельзя обращаться с этой вещью бездумно, что для историй в ней нужен весомый повод. И повод нашёлся. Да только там, где Чуя меньше всего этого ожидал. Даже с учётом принятия и смирения с тем, что происходит в его жизни, Чуя не ожидал, что в какой-то момент начнёт видеть тут и там блуждающие души. Неприкаянные бледные тени, они слонялись по улицам, глядя на мир вокруг пустыми печальными глазами: женщины и мужчины, взрослые и дети. - Помоги, - шептали и плакали они, когда замечали его напряжённые встревоженные взгляды. Чуя не мог помочь всем, знал и понимал это, но он мог помочь хотя бы некоторым из них. Мёртвым не место на земле, это правда, но неупокоенные души - другой вопрос. Жертвы насилия, погибшие так несправедливо, погибшие из-за чужой корысти, жадности, зависти, они мечтали обрести покой, но не могли соприкоснуться с гранью реальности. Чуя больше не задавался вопросом, сошёл он с ума или нет. Он продолжал жить своей жизнью и лишь добавил в неё новое «увлечение» - писал порой короткие и не очень истории о жизни тех людей, имена которых ему нашёптывали в ночи призраки, и истории эти рождали расплату. Постепенно всё это безумие настолько укоренилось в его жизни, что Чуя принял его и если не понял до конца, то хотя бы смирился. Он делал хорошее дело, и пусть в голове всё чаще всплывали слова Ширасэ о никому ненужном геройстве, сказанные ему в кажущиеся такими далёкими пятнадцать лет, Чуя не считал себя героем или спасителем. Если уж на то пошло, он искренне считал себя проклятым. Проклятым и страдальцем, ведь боль призрачных теней становилась его болью, когда он писал для них истории, и выносить это удавалось с трудом.

- Вам что-то нужно? - Это Дазай-сан! Здравствуйте! - Привет, Ацу-тян. Ты хорошо себя вёл? - Конечно! Чуя-сан говорит, если плохо себя вести, случится что-то страшное!

- О, в самом деле?

Когда Дазай Осаму появился в его жизни, Чуя давно перестал ощущать себя странным, чудным или другим. Никто не знал о нём всей правды, и его это более чем устраивало. Если он сходит с ума - что ж, вреда от этого точно никому нет. Если же всё происходящее правда - что ж, он помогает потерянным душам, и, возможно, однажды ему это зачтётся. А может, всё дело в том, что, поднакопив денег, после двадцать третьего дня рождения он отправился в глубинку префектуры Нагано, вычитав в сети о тамошней целительнице и пророчице. Всю дорогу его рациональная часть боролась с неясным знанием относительного самого себя и своих открывшихся сил, и Чуя прибыл в крошечную деревушку в полнейшем раздрае, но стоило ему встретиться с полностью седой молодой женщиной, взгляд цепких глаз которой обжёг его калёным огнём, как он понял, что приехал не зря. Это ощущение лишь подтвердилось в дальнейшем, ведь не он рассказал ей свою историю. Она встретила его у калитки, будто ждала его прихода - а может, и вправду ждала - словами о том, что на этой земле давно нет места ему подобным, и у неё нет для него ответов, но есть совет - использовать пореже книгу, которую он хранит. Она не пустила его в свой дом и не позволила ступить за калитку, на свою землю. Лишь посмотрела если не с жалостью, но с безграничным сочувствием и сказала, что без помощи со стороны Чуя никогда ничего не узнает и не поймёт до конца, а помощь эту он не получит, потому что тех, кто мог бы оказать её, по эту сторону грани не существует целые века. Привыкший бороться со своей жизнью и самой судьбой, Чуя впервые почувствовал, что бессилен, даже если не понял всей сути сказанных женщиной слов. Глядя в чёрные глаза, будто видящие его насквозь, он не стал больше ни о чём спрашивать и лишь поклонился напоследок, чтобы после развернуться и пойти прочь. Он мог бы поспорить, мог бы завести бессмысленный разговор о том, что исправить можно всё и всегда, нужно лишь приложить достаточное количество усилий, но взгляд пророчицы и выражение её лица сказали ему многое, если не всё. Она явно опасалась его и хотела держаться подальше, но в то же время смотрела на него с искренним сочувствием к тому, кто в её глазах будет вынужден вечность тонуть в холодном пустом одиночестве. Чуя был рад уже хотя бы совету касательно книги: он так до конца и не понял, как именно она работает, и предупреждение пришлось очень кстати. С учётом всего этого тем забавнее Чуе осознавать в настоящем причуду судьбы. Дазай стал для него светом во мраке. Маяком для корабля в бушующий шторм. Согревающим огнём в лютый мороз. И вот уж ирония, что он оказался ещё и полицейским, да не просто рядовым, а следователем, в компетенции которого в настоящем находятся все результаты и последствия историй, которые Чуя написал в книге. Следуя совету пророчицы, он действительно стал использовать её намного реже, но всё же не отложил на дальнюю полку совсем. Просто не смог. Не тогда, когда порой ему на глаза попадаются искалеченные жизнью и смертью дети. Не тогда, когда он видит даже годы спустя убитую горем потери мать и стоящую за ней в свадебном платье дочь с воткнутым в район сердца ножом, что протягивает к ней невидимые руки и роняет беззвучные слёзы на грязный рваный подол. Именно поэтому Чуя старается, как может, чтобы хоть немного раскрасить тусклую жизнь Дазая яркими красками. Он виноват в том, что Дазай не спит днями и ночами, бегая кругами и фигурально, и буквально в попытках раскрыть дело, которое раскрыть никогда не сможет. Именно поэтому Чуя так отчаянно балует его, дарит ему всё своё внимание, проводит с ним всё своё время. Изначально его немного грызла совесть, когда он узнал обо всём, когда Дазай рассказал ему, но Чуя не может остановиться. Он чувствует, что происходящее есть сама его суть, и отложить книгу и позабыть о собственных странных силах ощущается для него предательством этой сути, предательством самого себя. Неясный голос в голове подсказывает: ничего хорошего это не принесёт. Но не только в муках совести дело, конечно. Помимо всего прочего Чуя просто влюбился по уши в кудрявого самодура с самыми красивыми глазами из всех и ничего не может с собой поделать. Проводить время с Дазаем, обнимать его, целовать, иметь возможность видеть и слышать, быть центром его внимания - для Чуи всё это бесценно. Он чувствует себя цельным, когда Дазай рядом с ним. Он чувствует себя безгранично счастливым, когда Дазай рядом с ним. И от мысли о том, что и он сам для Дазая всё это, сердце сладко сжимается в груди, и хочется беспричинно широко улыбаться. - Да у тебя, как я погляжу, отличное настроение, братец. Протяжный медовый голос заставляет дёрнуться и вынырнуть из своих мыслей, воспоминаний. Вскинув голову, Чуя впивается взглядом в вошедшего в кафе Верлена. Тот неторопливо осматривается вокруг с лёгким любопытством, и Чуе на секунду - но только на секунду - интересно, что он видит. Сам Чуя не так давно размышлял о том, как странно теперь находиться в этом кафе, заходить в приют, жить в своей квартире и гулять по знакомому до последней тайной тропы любимому парку неподалёку от центра города. На первый взгляд, его жизнь совсем не изменилась. Он работает, навещает детей в приюте, посещает библиотеку, забегает вне работы к Альбатроссу, заботится о несносном Акутагаве, который плевать хотел на своё здоровье из-за очередных проблем с учёбой, и наслаждается часами, проведёнными с Дазаем. Всё это привычные, обыденные вещи, и порой Чуе кажется, что никакая правда о прошлом не открывалась, и что он - ну, насколько это возможно с учётом всех обстоятельств - самый обычный человек. А потом на глаза попадается белоснежный кот, в котором кроется ответ, почему Чуя никогда в своей жизни не болел; даже когда в приютах случались эпидемии гриппа или ещё что-то подобное. Потом на глаза попадается книга или мелькает тут и там светлый хвост волос Верлена, всегда держащегося поблизости теперь, когда они встретились, и реальность начинает кусать его, грызть изнутри. Чуя не обычный человек и, если задуматься, вряд ли человек вообще. Иронично, что бездна подарила ему после перерождения такое же тело, что и было когда-то, вышвырнув его в эту реальность в том же возрасте, в котором когда-то маленький Чуя упал, шагнул со скалы прямиком в объятия Аннуна. Когда Чуя посреди очередного сна вспомнил о том, что его настоящие родители и в самом деле были сектантами, решившими добровольно перешагнуть грань и отправиться навстречу неизведанному, и подорвался с кровати посреди ночи, его накрыла смешливая истерика. Он смеялся очень долго; до тех пор, пока слёзы не полились из его глаз, и не разболелась вновь голова. Прошлое и в самом деле всегда было рядом с ним. Бездна скрывала правду, но, как говорят, правду не зароешь. Она всегда найдёт путь просочиться на поверхность, и предположение Чуи во время его расследования о специально бросивших его в реку родителях имело куда больше смысла, чем он тогда полагал. Вот только было это столетия назад, и когда прояснились остальные куски его прошлого, Чуя подумал о том, что даже сам его выбор в пользу бездны в желании сбежать от боли, разочарования и тоски был как будто самой судьбой. Как будто бездна подарила ему своеобразный шанс на счастливую жизнь, стирая весь промежуток его жизни между мгновением, когда он ударился о бушующие морские волны, и тем моментом, когда кричащие со всех сторон люди выловили его из бурлящей реки. Вот только стёртый промежуток не был годами жизни. Он насчитывал века. - Ты смотришься здесь неуместно, - сдержано, на грани холодности замечает Чуя, наблюдая за тем, как Верлен снимает пальто и шляпу. - И я не хочу, чтобы ты здесь задерживался. - Ты такой грубый, Чуя, - вздыхает Верлен и всё равно садится за стойку напротив него. - Итак, ты приготовишь для меня кофе? Я успел узнать, что ты научился печь отличные пироги. - Обойдёшься, - бросает Чуя. Но всё-таки поднимается со своего места, ведь это отличная возможность отсрочить разговор. Поэтому он и не стал спрашивать, зачем пришёл Верлен - уже знает. Знает и абсолютно точно не хочет всё это обсуждать. Он принял решение ещё во время их встречи на пляже у залива и менять его не собирается. Возможно, появись Верлен чуть раньше, окажись он рядом тогда, в далёком прошлом, и всё было бы иначе, но он этого не сделал, а настоящего уже не изменить.

---

На пустом заброшенном пляже Сурибачи возле залива висит мёртвая тишина. Казалось бы, ветер воет, и бурлят волны, неистово набрасывающиеся на берег, и чайки пронзительно кричат над головой, но в пространстве между двумя застывшими друг напротив друга людьми будто образуется вакуум, куда не проникает ничто. Глаза в глаза, и так разнятся эмоции. В синих глазах облегчение, радость, приязнь и затаённое тепло. В голубых глазах настороженность, опаска и враждебность, за которыми кроются едва уловимая тоска и боль, но и они покрыты наледью. - Далековато ты забрался, - первым нарушает тишину Чуя. - Этот мир не для тебя, Верлен. - Как по мне, в самый раз, - улыбается Верлен. - Огромное вязкое болото, полное грязи. Мне по душе. Но как забавно слышать от тебя эти слова, Чуя. Вы с Арахабаки и в самом деле никогда не ладили, но как же похожи ваши мысли и взгляды, слова. Перед тем, как я отправился сюда, он сказал мне то же самое. - Предпочёл бы не слышать о нём ещё тысячу лет, - кривится Чуя, сжимая кулаки в карманах парки. - Из-за него моя голова раскалывалась часами. Безумец, решивший использовать зов сквозь бездну - до такого мог додуматься только он. - Он бы не стал, если бы не хотел вернуть тебя, - вмиг стирает улыбку с губ Верлен. - И я бы тоже не явился сюда, если бы не хотел спасти тебя, Чуя. В первую нашу встречу ты ничего не помнил, но помнишь теперь, и я очень этому рад. - Спасти? - криво улыбается Чуя. - Спасти от чего? Я сам выбрал этот путь. - Ты прекрасно знаешь, о чём я. Не строй из себя глупца, - взгляд Верлена тяжелеет. - Бездна - это тюрьма с отсроченной казнью. В неё отправляют лишь отступников и окончательно потерявших себя демонов и прочих тварей. Этот мир давно покинут нами и не без причин. Здесь больше нет места нам подобным: места силы можно пересчитать по пальцам, как и истинно верующих людей. Эта реальность больше не принадлежит нам. - Я знаю, - холодно бросает Чуя. - Именно поэтому я и выбрал этот путь. Я хотел уйти и навсегда позабыть о своей прежней жизни. Я хотел избавиться от своих сил и от памяти. Я хотел исчезнуть. - Это глупо, Чуя, - делает шаг вперёд Верлен. - Что могло довести тебя до столь отчаянного шага? - О, конечно, ты не знаешь, - усмехается Чуя, вскидывая подбородок. - Ты не знаешь, Верлен, но почему? Не потому ли, что тебя годами не было рядом? Не потому ли, что ты оставил меня? - Ты всегда мог позвать меня. В глазах Верлена мелькает вина, но Чуя игнорирует это. Что есть вина в сравнении с его былой болью? - Я не хотел звать тебя. Я хотел, чтобы ты считал меня достаточно важным, чтобы и без просьб оставаться рядом. Горечь в голосе скрыть не получается. Верлен поджимает губы и делает несколько решительных шагов вперёд, но Чуя не позволяет приблизиться, отшатывается. Они вновь замирают, и глаза Верлена распахиваются чуть шире от удивления, когда из-за ноги Чуи будто из ниоткуда выходит белый кот и негромко шипит, впиваясь в него хищным взглядом чёрных глаз. - Ла Пест*, - бормочет Верлен и поднимает взгляд на Чую. - А я всё думал, куда подевалась эта маленькая хитрая тварь. Он ушёл за тобой, не так ли? Остальные тоже здесь? - Я не просил об этом, - наклонившись, Чуя подхватывает кота на руки и прижимает к своей груди. - Он нашёл меня сам, когда я был ещё ребёнком. За ним пришли остальные. Для котов не существует границ между мирами. Даже бездна для них ничто, пусть и запечатывает часть сил. - Они всегда защищали тебя, мериямэ, - почти с нежностью замечает Верлен. - Где ты, там и они. Ведьма кровавой войны и её спутники, что сеют хаос и смерть. - Больше нет, - обрывает Чуя, делает шаг назад и от Верлена, и от его слов. - Я отрёкся от всего этого, когда ушёл. Моих сил оказалось слишком много, чтобы бездна смогла полностью их запечатать, поэтому после первого цикла совершеннолетия они начали пробуждаться, бурлить во мне, из-за чего после выплеснулись наружу, но ты сказал правду - этот мир не для нас. Взгляд голубых глаз скользит на залив. Эмоции постепенно исчезают. Остаётся лишь пустота. - Мои силы вскоре развеются по ветру, и даже если Пэсуто и остальные останутся рядом со мной, это ничего не изменит. Я стану обычным человеком, и не мне тебе говорить о том, что жизнь в этой реальности деформирует восприятие. Я вспомнил всю свою прежнюю жизнь, но она до сих пор кажется мне небылицей, приснившимся сном. Когда мои силы иссякнут, я вновь начну забывать. Так работает эта тюрьма, клетка. Здесь подобные нам забывают свои жизни, теряют свои силы и умирают без возможности перерождения. Навсегда. - Я не позволю, - припечатывает Верлен. Взгляд его заостряется. На лице отпечатывается решительность. - Ты вернёшься вместе со мной домой. - Кто сказал? - спрашивает Чуя и криво улыбается. - Думаешь, сможешь меня заставить? И что ты сделаешь? Силком потащишь? Хотелось бы посмотреть. - Это не шутки, Чуя, - не сдержавшись, взмахивает в нервном жесте рукой Верлен. - Арахабаки сделал глупость, отдав тебе ту книгу. Он хотел создать маяк, но эта книга опасна даже для меня. Используя её, ты отдаёшь свою силу и саму свою жизнь душам умерших, чтобы они могли соприкоснуться с гранью реальности. Она истощает и убивает того, кто её использует. В своё время я познал это на собственной шкуре, когда мне пришлось сжечь собственный особняк дотла вместе с многочисленной прислугой, чтобы пожрать их души и банально шагнуть за грань, вернуться домой. Я приходил в себя не меньше столетия. - Какая разница? - пожимает плечами Чуя. - В этом мире я смертен в иной плоскости. Я простой человек и умру, когда у этого тела закончится отведённый ему срок. - Ты всегда был жестоким, но это слишком даже для тебя, - бросает Верлен, поджимая губы. - Ты стал эгоистичен, Чуя. Ты бросил свою семью, отправившись на верную смерть. Ты попросил своего собственного брата стать твоим палачом, а потом... - Брата? - вскидывает брови Чуя и негромко смеётся. - У меня нет брата. И я просил его лишь указать мне дорогу, а не толкать меня за грань. - Мы вырастили тебя, - впивается в него острым взглядом Верлен. - Я и Арахабаки, и Коё, и остальные. - Гивр и Пастырь, Король проклятых агнцев. Златой демон смерти и прислужники Мао*, - перечисляет Чуя, опуская взгляд на взволнованно ткнувшегося в его подбородок носом кота. - Проклятая семья для проклятой перерождённой ведьмы. Но я больше не она, Верлен. - Чуя... - Я всё сказал. Тебе придётся уйти.

---

- Чуя? Прикосновение к плечу заставляет прийти в себя. Проморгавшись, Чуя понимает, что кофейная машина закончила работу, и чашка полна до краёв, а на его плече лежит тёплая ладонь в белой перчатке. Повернув голову, Чуя почти нос к носу сталкивается с Верленом, беззвучно подошедшим и склонившимся к нему, пока он пребывал в задумчивости, и не успевает отреагировать, не успевает оттолкнуть, когда его заключают в крепкие объятия. И как бы ни не хотелось признавать, это именно то, по чему Чуя начал невероятно сильно скучать, когда вспомнил обо всём и решил, поверил, что больше никогда не увидит свою... Свою семью. Верлен ведь правду сказал. Он, Арахабаки и Златой демон, а ещё многочисленные подчинённые Мао и сам Мао - они стали его семьёй, и пусть Чуя ответил ему холодно и безлико, пусть заявил, что у него нет братьев, на самом деле он так не думает. И в тот момент, когда Верлен заключает его в свои объятия, вместо того, чтобы оттолкнуть, Чуя жмурится изо всех сил, чтобы не позволить постыдной влаге украсить его ресницы россыпью прозрачных бусин. Потому что ему этого не хватало, так сильно не хватало: тепла именно этих рук и запаха именно этого человека. - Мой милый мериямэ... - шепчет Верлен ему в макушку и прижимается к ней губами. Чуя видит равнину Пастыря, множество чёрных овец вокруг и себя восьмилетнего: испуганного и зарёванного. Он видит лишь чёрные и серые цвета, а овцы толпятся вокруг него и громко блеют. Они страшные, эти овцы: поломанные и покрытые кровью, со свалявшейся шерстью и дикими глазами. Кольцо из овец сужается всё сильнее, и Чуя закрывает лицо руками и сжимается в комок, потому что не знает, не понимает, где оказался и что происходит, где его родители и почему в этом месте всё такое тёмное и страшное. А потом его ловко выхватывают из овечьей ловушки сильные тёплые руки, и вскоре Чуя уже вжимается носом в чью-то шею, пока его крепко держат и нашёптывают на ухо о том, что всё будет хорошо, что теперь он в безопасности. Верлен был первым, кого Чуя увидел по ту сторону грани. Его фанатичные родители обратились чёрными овцами проклятой равнины, но, как узнал Чуя, когда стал старше и сознательнее, его душа оказалась слишком чистой и невинной, и поэтому Арахабаки не смог пожрать её, поэтому Верлен пришёл забрать его, чтобы отнести к Мао и решить на общем собрании, что делать с маленьким человеческим ребёнком. Именно там, на этом собрании посреди чёрномраморной залы, и началась его новая жизнь в качестве ученика Гивра, а после и Златого демона. Мао решил не упускать столь ценный подарок не то от судьбы, не то от удачи, и было решено, что Чуя после окончания обучения станет новорождённой ведьмой. Ребёнком Чуя многого не понимал, а взрослея - стал забывать. Но сейчас, когда Верлен обнимает его, укрыв в своих объятиях, как делал когда-то очень, очень давно, Чуя не может не сдаться ностальгии и желанию вернуться в то беззаботное прошлое, с которого начался его путь. Тепло и забота Верлена, ласковые поцелуи в лоб от сестрицы Коё, полный гордости взгляд Мори - владыки всего и вся по ту сторону бездны. Даже дикий и жуткий смех Арахабаки и его проклятые овцы. По всему этому Чуя отчаянно тосковал в глубине души, не желая этого признавать, и чувства эти рвутся наружу в тот момент, когда в объятиях Верлена он позволяет себе слабость, позволяет себе крепко обнять его в ответ. И всё же... - Я не вернусь, - бормочет Чуя, уткнувшись лбом в его ключицу. - Не вернусь, потому что там мне больше нет места. Потому что ещё до побега в бездну я перестал считать это место домом. - Глупый мериямэ, это место всегда будет твоим домом. Даже если ты считаешь иначе, - мягко укоряет Верлен. - Дом там, где тебя ждут. Там, где в тебе нуждаются. Он обхватывает подбородок Чуи пальцами и поднимает его лицо. Ладонь скользит на щёку в нежной ласке, но Чуя отбивает её и отшатывается, вырывается из колыбели объятий и встряхивает головой. Обойдя Верлена стороной, он проходит в центр небольшой площадки между стойкой и столиками, увеличивая между ними расстояние, и скрещивает руки на груди. Нет, он не позволит себе вновь повестись на эти слова. Не позволит себе обмануться ещё раз. Ожог от первого раза до сих пор шрамом ноет глубоко внутри его груди. - Когда вы были нужны мне, никого не было рядом, - бросает Чуя и как никогда радуется, когда из-под столов к нему со всех сторон стекаются все четыре кота. В настоящем Верлен намного сильнее его, и на душе становится спокойнее, когда между ними преградой встают воплощения хаоса и смерти, благоволящие к нему. - Ни тебя, ни Коё. Я был сломлен. Настолько, что боль и отчаяние переполнили меня. Поэтому я решился на столь отчаянный шаг. Моё сердце было разбито, Верлен. Ты знаешь, что такое разбитое сердце для ведьмы? Верлен каменеет всем телом и темнеет глазами. От него во все стороны начинает расползаться леденящая воздух аура. Чуя криво улыбается, стараясь создать из осколков своей разбитости режущий оскал. Вот только губы дрожат, и хочется спрятать взгляд. Вообще хочется поскорее уйти от всего этого разговора. - Кто посмел? - шипит, почти рычит Верлен. Чуя одаривает его пустой кукольной улыбкой. - Какая теперь разница? Главное, что это произошло. Помедлив, Чуя всё-таки поднимает на руки белого кота и прижимает к своей груди будто щит, за которым хочется спрятаться, сжавшись в крошечный комок, чтобы уйти от реальности. Это жест истинной слабости, но Чуе уже наплевать на впечатление, которое он производит в настоящем на Верлена - раньше было бы так стыдно, а сейчас Чуя думает лишь о том, как сильно жалеет о вернувшихся воспоминаниях, о вернувшейся в виде Верлена самой его прежней жизни. - Знаешь, есть такое искусство в Японии, - негромко говорит Чуя, глядя в окно. Солнце давно скрылось за тучами, и вновь пошёл дождь. Ставни стучат так громко, а он и не заметил. - Оно называется «кинцуги». Это ремонт сломанной керамики путём заделки мест разлома и трещин золотом. Когда я пал в бездну, я был разбит. Сейчас я весь склеен золотом. - И кто же починил тебя? - негромко спрашивает Верлен, с трудом, но взяв себя в руки. - Меня починил человек, - признаётся Чуя. - Самый обычный человек. Перед его взором непослушные каштановые кудри и самые красивые янтарные глаза. На губах Чуи появляется мягкая улыбка. Верлен недобро сужает глаза.

***

- Ты ведь понимаешь, что не сможешь вернуться? В скрипучем голосе непривычная серьёзность, скрывающая неподдельное волнение, а ещё... Что это? Забота? Тонкие губы кривятся в натянутой улыбке. Беззаботная ложь, скрывающая понимание и осознание всей серьёзности происходящего, своего выбора, стекает с языка с той же лёгкостью, с какой ветер срывает и кружит опавшие листья. - Вернуться можно всегда. - Но в том мире время течёт иначе, и почти не осталось мест силы. Это отражение, оно искажённое и мутное. Мы давно забросили его. Теперь туда ссылают неугодных, лишая их всего. Ты можешь потеряться и не найти дороги назад. - Не делай вид, что не видишь. У меня сердце выжжено демоном. Думаешь, меня это волнует? Взгляд пристальный, режущий. Ответный оскал приторный, жалящий. - Не нужно драматизировать. Выжжено, но не вырвано. - Я не драматизирую. Оно горит безответностью года, складывающиеся в десятилетия, и так теперь будет всегда. Это невыносимо. Лучше душу Мао* продать. - Ты знаешь, Мао не торгуется с ведьмами. - И поэтому я хочу попасть в тот мир. - В самом деле? А не месть ли это тому, кто всегда хотел сбежать по ту сторону бездны? Тому, кто отверг твои чувства и выжег сердце в твоей груди? Двое стоят на краю чернеющей пропасти. Ледяной ветер треплет полы длинных плащей. Пламя поверх костлявых пальцев, раскрашенных алыми узорами, освещает небольшую площадку с крошащимися угольными краями. В этом месте легко заблудиться, легко потеряться, потому что всё вокруг чёрное, и кажется, что нет неба и нет земли, лишь чёрная мгла, клубящаяся со всех сторон. Холодная и пахнущая серой, она окутывает саваном, забивается в лёгкие, очерняя их изнутри, и кровь кажется крошевом льда, заставляя вжимать голову в плечи и обхватывать себя руками. Граница между двумя мирами, она высасывает саму суть всего живого, что оказывается рядом. - Я должен идти. - Мне не отговорить тебя, не так ли? Упёртый, как баран. - Сказал тот, кто прячет звериный лик под овечьей шкурой. - В семье не без паршивой овцы, ты же знаешь. И раз уж мне тебя не переубедить... Вот. Мой прощальный подарок. Шелестят полы плаща, и костлявые пальцы вытаскивают небольшую книгу в потёртом кожаном переплёте. Страницы в ней пожелтевшие будто от времени, абсолютно пустые. На первый взгляд, она самая обычная, но тот, кто принимает её, знает, чувствует исходящую от неё силу и узнаёт сам предмет. Только он думал, что книга эта если не уничтожена, то давно потеряна, исчезла без следа. - Где ты вообще её откопал? Полный подозрения взгляд встречается с очередной ехидной улыбкой. - Какая разница? Главное, что эта рухлядь поможет тебе не пропасть. - Ты и в самом деле заботишься обо мне? Серьёзно, братец? Как это... Нить слов обрывается из-за сильного толчка в грудь. Край угля площадки под ногами крошится, рушится, и под громкий безумный хохот начинается внезапное, но давно решённое падение в бездну. И, казалось бы, там лишь тьма и пустота, но чем дольше он падает, тем больше падение ощущается отчего-то погружением в толщу ледяной воды. В какой-то момент задушенный крик боли рвётся из груди, прямиком оттуда, где сжимается в комок и тут же рвётся на куски сама его суть. Этому крику вторит ещё один, откуда-то сверху - полный агонии и отчаяния. Зов кажется знакомым, и голубые глаза, зажмуренные от боли, распахиваются в последний раз, но не видят ничего кроме сумрака клубящегося вокруг чёрного тумана. Сознание постепенно проваливается в небытие, нашёптывая о том, что это невозможно. Боль и отчаяние - не то, что ведомо демонам. Помутневшие голубые глаза вновь закрываются. В голове бьётся глухим эхом одна-единственная мысль: о том, как хочется забыть.

|...|