Catuskotika

Чем ближе конец ноября, тем сильнее ухудшается настроение Дазая и не без причин. На доске для улик всё больше фотографий, имён и распечаток досье - связанных и не связанных. Босс проедает его мозги всё активнее и активнее. Погода просто отвратительная. Будто начался настоящий сезон дождей, на улицу невозможно выйти, не промокнув. Конечно же, именно сейчас у него и Анго и Оды появилось как никогда много работы, из-за которой постоянно приходится выбираться за пределы сухого и тёплого участка, что не добавляет в жизнь Дазая ярких красок. А ещё Анго простудился, но продолжает ходить на работу, закрыв половину лица маской и укутав шею тёплым шарфом, и Дазай бы посмеялся над нелепо выглядящим другом с учётом его огромным круглых очков, если бы Анго не был похож на адского пса в самом дурном расположении духа - постоянно, с утра и до вечера. Помимо всего прочего, Дазая в последнее время волнует Чуя и их отношения. Для начала, сам Чуя, который в последние дни постоянно выглядит усталым, сонным и измученным. Он говорит, что у него нет никаких проблем и всё дело в повысившейся нагрузке на работе, дополнительных деньгах, которые Чуя начал копить на то, что назвал сюрпризом, но Дазай ему не верит. Чуя плохой, очень плохой лжец, который выдаёт себя всеми способами, какими только возможно, поэтому Дазай точно знает, что нет никаких дополнительных смен и нет никакого подарка, на который Чуя якобы копит. Он выглядит болезненно и измученно, как будто у него бессонница, но в то же время Дазай несколько раз заставал его спящим в кафе, и сон Чуи был ровным и тихим, абсолютно спокойным. Он не знает, что и думать. Напрягает и ещё кое-что - повысившаяся липучесть Чуи. Нет, конечно, Дазай не против излишних нежностей. Он, как оказалось, очень тактильный человек, как и Чуя, и постоянно касаться друг друга для них почти сразу стало нормой. Если они сидят на диване, то всегда вплотную друг к другу, и Чуя приобнимает Дазая за плечи. Если лежат на постели, то их ноги всегда переплетены, и голова Дазая лежит на руке Чуи, пальцы которой перебирают кудри на его затылке и макушке. Если они находятся на кухне или передвигаются по квартире, то стараются обнять друг друга со спины или же соприкасаться руками или ногами. Чуя обожает сидеть на его коленях лицом к лицу, обнимая и попивая чай из кружки где-то за его головой. Дазай тоже любит сидеть на его коленях, но чаще на диване, где можно свернуться в полноценный клубок. И всё же в последнее время тактильность Чуи зашкаливает. Он как будто пытается убедиться, что Дазай точно рядом, а порой жмётся к нему даже в тёплой квартире так, будто очень сильно замёрз и нуждается в тепле. В его прикосновениях и взглядах, во всём его теле Дазай улавливает... Отчаяние. Так люди ведут себя, когда знают о скорой разлуке, когда узнают о смертельной или крайне серьёзной тяжёлой болезни. Так, возможно, вели себя в семьях в те времена, когда нужно было провожать мужчин на войну. И от всего этого у Дазая нервы натягиваются и звенят. Потому что перед смертью не надышишься, но Чуя ведёт себя так, будто именно это и хочет, пытается сделать. Но когда Дазай обхватывает его лицо ладонями, заглядывает ему в глаза и полушутливо-полусерьёзно шепчет в самые губы: «Ну же, Чуя, полегче. Я никуда не уйду», Чуя только криво улыбается и целует его так, будто хочет выпить саму его душу до дна, чтобы навсегда сохранить её в недрах своего тела. А ещё чуть больше недели назад Дазай стал свидетелем сцены, которую до сих пор не знает, как интерпретировать для себя. Тем вечером он освободился пораньше - бессовестно сбежав от отчётности под негодующие хриплые вопли Анго в спину - и решил устроить Чуе сюрприз, приехав в кафе раньше оговоренного срока. На этот раз он направился в кафе по правильной дороге, а не через закоулок, и поэтому между ним и входной дверью были оба окна, через которые он и увидел то, что происходило внутри. А происходило следующее: высокий светловолосый незнакомец исключительно приятной - слишком приторной, неестественной, как на вкус Дазая - наружности подошёл к Чуе, готовящему кофе, и крепко его обнял. И всё бы ничего, вот только Чуя обнял его в ответ, да так отчаянно, что в Дазае волнение взыграло настолько же сильное, насколько была сильна уколовшая изнутри ревность. Но Дазай никогда не был импульсивным и вспыльчивым. Он никогда не шёл на поводу у эмоций, поэтому не позволил себе надумать невесть что. Вместо этого Дазай лишь какое-то время понаблюдал за происходящим, не решаясь войти внутрь, и именно поэтому в настоящем его мучает множество вопросов. Чуя не из тех, кто подпускает к себе посторонних. Дазай успел заметить это в те редкие дни, когда они заходили по делам Чуи к тем или иным его приятелям и друзьям. Считанному количеству человек Чуя позволял обнимать себя или виснуть на своих плечах, и большую часть этих людей составляли дети. Дазай считал себя исключением из правил, которое не считается, потому что их связь с Чуей даже до первого поцелуя была такова, что их тянуло друг к другу как магнитом, и игнорировать это притяжение не представлялось возможным. И всё же он думал, что никого и никогда Чуя больше не подпустит так же близко, как его самого. Исключительность приятно грела изнутри, и Дазай этим в полной мере наслаждался. Вот только то, что он увидел... Чуя так отчаянно жался к незнакомцу, так крепко обнимал его. Он тянулся к нему всем собой, умолял всем собой прижать его крепче и никогда больше не отпускать, и у Дазая сердце сжалось в комок. И стало только больнее, когда незнакомец откликнулся на этот немой призыв, смог распознать его и стиснул Чую в своих руках ещё крепче. Он смотрел на него с такой приязнью, с таким теплом и такой нежностью - обычно Дазай так смотрел на Чую, крепко обнимая его и думая о том, как сильно ему повезло встретить однажды Накахару Чую, как сильно повезло влюбиться в него и быть любимым им в ответ. Поэтому всё внутри и ныло, жглось ревностью - Дазай понимал, на друзей так не смотрят, друзей так не обнимают. Но в то же время он безоговорочно доверяет и верит Чуе: и на словах, и из-за его поступков. Чуя любит его и любит очень сильно, дорожит им, что весьма очевидно, и Дазай не посмел даже крошечной мысли об измене или чём-то подобном скользнуть в его голову. Но чему тогда он стал свидетелем? Так жмутся друг к другу любовники или же потерянная родня обнимает друг друга, но Чуя не помнит своего прошлого, и у него никого нет. Если бы с ним кто-то вышел на связь, он бы рассказал Дазаю, верно? Вот только безоговорочного подтверждения и ответа на этот вопрос у Дазая нет. Нет, потому что тем вечером он так и не осмелился войти в кафе и нарушить уединение этих двоих, отступил в тень, а когда вернулся в назначенный час, Чуя уже был один, привычно встретил его поцелуем, и Дазай позволил себе оставить эту тему для размышления на свободное время. И в настоящем очень сильно жалеет об этом, потому что никаких дельных предположений у него не появилось, а поднять эту тему при Чуе, не выставив себя дураком или тем, кто подсматривает за людьми, теперь невозможно. Если Дазай спросит, кем был тот человек, Чуя спросит, почему Дазай не вошёл и зачем бродил ещё полтора часа по парку вместо того, чтобы разрешить всё сразу на месте, а на эти вопросы Дазай отвечать не хочет. И не может. Он сам не понимает, что было не так в тот момент. Дверь кабинета открывается, вырывая его из мыслей. Входит Анго со стопкой папок в руках, а вслед за ним Ода с подставкой для стаканчиков с кофе и коробочкой с пончиками в лимонной глазури. Дазай их терпеть не может, но зато любит Анго, и пока он являет собой воплощение истеричного сопливого дьявола, приходится угождать и умасливать, дабы не получать лишний раз порцию гнусавого брюзжания. Но это не значит, что половина папок не перекочевывает из рук Анго на стол Дазая. Ободряющая улыбка Оды вынуждает Дазая улыбнуться в ответ, поблагодарить негромко за протянутый ему стаканчик с кофе, однако атмосфера в кабинете витает самая унылая. Дазай думает о том, что если завтра будет так же, он самолично выпроводит Анго домой, даже если придётся заткнуть его рот кляпом из бумажных салфеток, связать и везти туда в багажнике служебной машины. Дазай думает о том, что когда они поймают серийного убийцу - если поймают, как уже не в первый раз поправляет его интуиция, что только разочаровывает и раздражает ещё больше - Дазай сначала хорошенько его измордует, а после спишет состояние задержанного на случайное падение - несколько раз, что за неуклюжий человек - при попытке бегства.

***

Нет ничего лучше утром выходного дня, чем валяться в тёплой постели, наслаждаясь осознанием того, что никуда не нужно идти. Ещё приятнее лениться и ёрзать щекой по подушке, когда за окном льёт как из ведра и воет ветер, а в сумраке пасмурного утра перед самым носом белеет плечо с россыпью родинок. Чуя ничего не может с собой поделать и совсем по-кошачьи довольно урчит, сдвигаясь вперёд и притираясь носом к тёплой коже, вдыхая её естественный запах и жалея, что его нельзя собрать и запечатать в какой-нибудь изящный стеклянный флакон. Впрочем, никто не повторял методы героя из книги «Парфюмер», верно? Не то чтобы Чуя обменяет запах Дазая на его жизнь, конечно, даже если бы знал, что всё сработает наверняка. - Чуя? - едва слышно, сонно бормочет Дазай в свою подушку. - Который час? - Начало первого, - шепчет Чуя между поцелуями, оседающими маленькими тёплыми пятнами на плече и загривке Дазая, на его лохматом затылке. - Можешь спать дальше. Мне сегодня никуда не надо, так что можем спать хоть до самого вечера. - Как я могу спать, когда Чуя пристаёт ко мне? Чуя не видит лица Дазая, но легко может представить, как тот дует губы. Это вызывает тихий смешок и ещё одну серию поцелуев, которой Чуя спускается всё ниже и ниже по выгнутой луком спине. Он знает, Дазай просто дразнится и на самом деле растворяется в даримой ласке не меньше, чем это делает сам Чуя, отдавая её. Дазай... Оторваться от него невозможно. Он вызывает желание позаботиться, защитить. Конечно, он взрослый молодой мужчина с весьма успешной карьерой и так далее, но всё, что сейчас видит Чуя, это нежные завитки шёлковых кудрей на шее и трогательно торчащие позвонки по линии позвоночника под кремовой кожей, тут и там усыпанной родинками, которых он касается кончиками пальцев, будто пересчитывает, пока губы оставляют поцелуи на чувствительном боку. Дазай приподнимает руку, и Чуя подныривает под неё, продолжая покрывать поцелуями бок и открывшийся ему живот, когда Дазай медленно, почти лениво переворачивается на спину. Он далёк от жаворонка настолько, насколько это возможно, и даже глаз не открывает, колеблясь на грани дрёмы и яви, в которую Чуя неторопливо вытаскивает его, притираясь губами и носом к солнечному сплетению и ямке между ключиц, пока не нависает над Дазаем всем собой, чувствуя его руку на своей талии, и не целует легко в губы, прежде чем улечься сверху и растянуться на нём в полный рост, уткнувшись лицом в шею и просунув ладони под спину, крепко обнимая и прижимая к себе. - Чуя снова решил поиграть в липучку? - невнятно, смазано спрашивает Дазай, притираясь подбородком к его макушке. - В последнее время Чуя часто так делает... Что-то случилось? Неужели Чуя сделал что-то страшное и теперь подлизывается, прежде чем рассказать мне? - Сам не знаю, - лжёт Чуя. - Думаю, всё дело в настроении. Я люблю осень, но никогда не говорил, что люблю подобную гадкую погоду. Мне лень ходить на работу и лень выбираться к детям. Хочу просто лежать вот так с тобой днями и ночами, и чтобы ни о чём не нужно было заботиться и переживать. - Я с радостью, но мой отпуск, к сожалению, даже на горизонте не маячит, - вздыхает Дазай и чуть наклоняет голову, прижимаясь губами к его лбу. - Если хочешь, пролежим так до самого вечера. - А потом закажем пиццу и будем смотреть... - Фильмы про акул. - Нет, - отрезает Чуя и царапает его бок. - Какого чёрта, Дазай, на этот раз моя очередь выбирать. - В прошлый раз я выбрал «Челюсти», и мы посмотрели только два фильма, а их четыре, даже если остальные ужасны. Так что не считается, - обиженно сопит Дазай и мстительно щипает его за лопатку. - Кстати, книга намного интереснее первого фильма. Я прочитал её в одиннадцать и был восхищён. - Ты был странным ребёнком. Кто восхищается хищными акулами? - Люди умиляются, когда кошки нападают, если подразнить их бумажным бантом. Почему мне не могут нравиться акулы, которые виляют хвостом, пребывая в восторге от туристов на водных лыжах? - Худшая аналогия в моей жизни, - решает Чуя. Дазай негромко смеётся и больше ничего не говорит. Вскоре он начинает тихо посапывать, провалившись глубже в дрёму, и Чуя рад этому. Не только потому, что переживает о здоровом сне Дазая и рад быть свидетелем того, как спокойно тот спит в его постели, но и потому, что это уберегает от его разговоров. В последнее время Дазай начал ненавязчиво задавать вопросы о его здоровье и работе, что сработало для Чуи своеобразным сигналом. Он знает, что Дазай очень внимательный и всегда замечает, если что-то не так - издержки профессии и природная наблюдательность - но он также не из тех людей, которые суют нос не в свои дела ради праздного любопытства. Так что если Дазай начал спрашивать у Чуи, всё ли с ним в порядке, это означает, что и с остальными привычные маски и натянутые улыбки вскоре перестанут работать. Взгляд Чуи скользит на книжный шкаф. Со стороны и снизу не видно, можно увидеть только сверху - и кто туда полезет кроме Чуи, чтобы вытереть пыль? - но за самой верхней полочной перегородкой между ней и стеной прибита маленькая подставка. На этой подставке стоит книга, из-за которой и начались все его проблемы. Тайник не ахти какой, но чем проще, тем незаметнее. До этого она вообще валялась у Чуи по всей квартире, потому что он не боялся, что её кто-то увидит - из гостей был только Альбатросс, а его книги не интересовали. Может, и от Дазая Чуя не стал бы прятать эту книгу, если бы тот не расследовал произошедшие убийства, но Дазай расследует произошедшие убийства, так что пришлось немного поднапрячься, чтобы придумать, куда засунуть эту кровососущую дрянь - не под кровать же, в самом деле. Вернувшись к промелькнувшему в голове «кровососущая дрянь», Чуя не может не согласиться. Когда он только начинал записывать в неё свои истории, то не испытывал никаких особых проблем, пусть чернила и обращались кровью. Как подозревал Чуя, его кровью. Да, его голова болела, но чутьё подсказало, что книга совсем не причём, и в настоящем Чуя знает наверняка, что это было так, потому что виной всему был зов Арахабаки, пытающегося дотянуться до него, когда Чуя начал использовать свою силу, и их связь окрепла. И что за хитрый чёрт. Чуя всё думал, зачем Арахабаки толкнул его, почему не позволил самому сделать шаг, а вот оно как оказалось на самом деле. Чуя понятия не имел, что между упавшим в бездну и тем, кто толкает его за грань, возникает связь жертвы и палача. Благодаря этой связи все эти годы Арахабаки цеплялся за него и пытался воззвать к нему. И вот в итоге спустя все эти годы - удалось. Но хорошо ли это? - От тебя всегда были одни неприятности, - беззвучно шепчет Чуя и чуть сползает вниз, вжимаясь ухом над бьющимся сердцем Дазая и прикрывая глаза. Этот звук - истинное блаженство. Звук самой жизни. Пульсация смысла бытия. Чуе так нравится биение сердца Дазая, что он мог бы слушать его вечность. Жаль только, что это невозможно, но горечь в Чуе рождается не из-за того, что вечность отныне для него недоступна, а для Дазая и вовсе никогда не существовала, а потому что он понимает теперь, что сам во всём виноват. Провидице стоило посоветовать ему выбросить чёртову книгу на свалку, попытаться сжечь её, а не просто пореже использовать. Но могла ли она знать, что между книгой и её хозяином возникает паразитическая связь? Могла ли знать, что после первого же прикосновения к книге назад дороги нет? Вряд ли. Впрочем, Чуя сам во всём виноват и знает, что перекладывать ответственность глупо. С глубоким сожалением он вынужден признать, что когда-то Ширасэ сказал о нём правду. Геройство, искреннее сочувствие и помощь Чуи заблудшим душам, ищущим и не находящим без мести покой - всё это в итоге аукнулось ему саморазрушением. Буквальным. Не просто так говорят, что благими намерениями устлана дорога в Ад, и Чуя зашёл по ней слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Вот только ему хочется, ему очень хочется повернуть назад, потому что позади - отмеренные ему земные годы жизни, которые пожрала проклятая книга. Годы, которые Чуя мог прожить счастливо вместе с Дазаем. Только теперь в его душе дыра, и через эту дыру как через трещины в плотине капля за каплей вытекает из него сама жизнь. И даже если Верлен уйдёт за грань и заберёт книгу с собой, ничего не изменится, потому что...

---

- Прекрати меня преследовать! - рявкает Чуя, резко оборачиваясь. По парковой аллее гуляет ветер. Небо почти чёрное от туч: вот-вот польёт как из ведра, и все нормальные люди поспешили забиться в крытые помещения, чтобы не промокнуть. Чуя тоже планировал именно это, всё ускоряя и ускоряя шаг в направлении приюта, когда почувствовал чужое присутствие и услышал шаги за спиной. Он думал, что если не будет обращать внимания на хвост, от него отвяжутся, но за пролетевшие годы он, по всей видимости, успел позабыть, каким настойчивым и назойливым умеет быть Верлен, когда пытается чего-то добиться. Когда они с Коё спорили о его воспитании в своё время, сам Мао сбегал чинно покидал дворец среди скал, дабы прогуляться по своим землям. Что обычно означало, что неделю, не меньше, сбежавшего от шума владыку ещё попробуй, найди. - Ты плохо выглядишь, Чуя, - не реагирует на его всплеск агрессии Верлен и подходит ближе. - Ты же знаешь, что бегством от правды ничего не исправишь и не изменишь. Именно поэтому я «преследую» тебя. Книга пожрёт тебя без остатка, если ты... - Ну, так забирай её и уходи, - обрывает Чуя, сжимая кулаки. - Я сказал уже дважды, но если ты не желаешь слышать меня, я буду повторять ещё и ещё, пока до тебя не дойдёт. Я. Не. Собираюсь. Возвращаться. - Но тебе придётся вернуться, - припечатывает Верлен, вскидывая подбородок. - Этот процесс обратим, но нужны ритуалы. Тебя потрепало слабо лишь потому, что ты пользовался книгой не так часто, как я, и потому что твоя сущность подавлена этой реальностью, и книга не воспринимает тебя как полноценную кормушку. Но между вами установилась связь, и разорвать её будет сложно. Ещё дольше ты будешь восстанавливаться сам. - Дольше, но это возможно и без помощи с той стороны, - цепляется Чуя за оговорку. Верлен пронзает его поистине тяжёлым взглядом, под которым когда-то Чуя сжимался в комок и не смел перечить. Вот только эти времена давно прошли, поэтому он лишь выпрямляется сильнее, и вызов горит в его глазах. Но чего Чуя не ожидает, так это того, что Верлен почти сразу растеряет всю свою властность и посмотрит на него с болью и затаённым почти отчаянием. - Ты и в самом деле не понимаешь, мериямэ? - спрашивает он, подходя ближе и вглядываясь в голубые глаза. - Всплеск твоих сил пожрал часть отведённых тебе лет, потому что они противоестественны для этого мира. Ещё часть была пожрана и пожирается до сих пор книгой. У тебя нет всей жизни, Чуя. Ты это понимаешь? Тебе остались считанные годы, потому что жизнь всех, кого ссылают сюда, изначально отмеряется малым сроком. Единицы выживали в те времена, когда здесь ещё водились места силы. В настоящем ты жив лишь потому, что был очень силён по ту сторону грани. Это настоящее чудо. - Это... Ничего не меняет, - сипит Чуя, отказываясь верить открывшейся правде, потому что этого он точно не ожидал. - Чуя, перестань. Мы должны немедленно... - Это ничего не меняет! - Чуя, не смей убегать! - Иди к чёрту, Верлен! Катись ты к самому Дьяволу!

---

Воспоминания о разговоре с Верленом порождают бурю в душе, и Чуя глубоко вдыхает и медленно выдыхает, стараясь унять вскипевшие эмоции. Дазай во сне начинает ёрзать, и Чуя скатывается с него, чем Дазай пользуется и сворачивается клубком у него под боком, ткнувшись лбом в ключицу. Зарывшись пальцами в его кудри, Чуя зарывается в них и носом и закрывает глаза. Вот только эта ширма не помогает отгородиться от реальности, и никак не получается погрузиться мысленно в пузырь безопасности и тепла между ним и Дазаем, потому что Чуя так волнуется и переживает, так корит себя именно из-за него. Они только нашли друг друга. Они только признались в своих чувствах и сошлись как пара. Чуя думал, что это сама судьба. Он не может вспомнить, как жил без Дазая, и постепенно пришёл к мысли, что не может представить и будущего без него. Любовь к Дазаю так же естественна, как дышать. Возможность видеть его и быть рядом наполняет Чую лёгкостью и счастьем. Так было до возвращения его воспоминаний и так есть сейчас. И именно поэтому, обнимая Дазая, прижимая его к себе как можно плотнее, Чуя чувствует боль и вину. Потому что Верлен не стал бы лгать ему о столь важных вещах, а если так, это означает, что дни счастья Чуи рядом с Дазаем сочтены. И переживает он вовсе не за себя. Переживает он за чувства самого Дазая. Как это будет? Каково терять жизнь? Чуя не знает. В нём проснётся смертельное заболевание, от которого не сможет спасти даже Пэсуто, и он окажется на больничной койке с отказывающими органами и невозможностью оплатить собственную госпитализацию? Или Чуя начнёт терять без всякой видимой на то причины силы и однажды не проснётся? Начнёт ли он превращаться в обтянутый кожей неприглядный скелет, неспособный дойти до туалета, или же однажды у него просто на пустом месте остановится сердце? Чуя понятия не имеет, как именно жизнь покинет его, но это страшит, потому что... Вдруг он не успеет попрощаться с Дазаем? Вдруг не успеет сказать ему перед смертью, как сильно любит, и как сильно ему жаль? «Как самонадеянно», - раздаётся голос в голове, и у него до того точные интонации манеры речи Верлена, что Чуя едва подавляет желание как следует потрясти головой. Да, можно было бы понадеяться, что они с Дазаем не продержатся дольше года или пары лет из тех остатков, что отведены Чуе, и что когда Смерть придёт за ним, их отношения уже не будут существовать, но Чуя знает лучше. Взгляды Дазая, его прикосновения, его объятия, его тихие признания в любви. Молчание, которое говорит больше любых слов, и поступки, которые говорят больше любых слов - Чуя знает, это надолго, если не навсегда. Про себя он знает ещё лучше: его чувства к Дазаю есть истинная привязанность с его стороны, которую оборвать в силах только одно - та самая Смерть, которая уже занесла его имя в свой список жатв на ближайшее время. - Прости, Дазай, - едва слышно шепчет Чуя в каштановые кудри и вжимается в них поцелуем. - Пожалуйста, прости меня. Мне, правда, очень жаль.

***

Дазай в который раз удивляется, как переменчива погода. Казалось бы, последние несколько дней дождь лил как из ведра, но вот все они собрались на кладбище, и тусклые лучи освещают всё вокруг, тонут в каплях на голых ветвях деревьев и отражаются в лужах переливами. Ветер затих, разогнав ещё утром тучи, и небо кажется почти ясным, но долгожданное относительное тепло и сухость Дазая не радуют, потому что из-за хорошей погоды церемония прощания только затягивается в разы, ведь никто не промокает и не промерзает до костей на промозглом ветру и не спешит поскорее закончить со всеми традициями и убраться прочь. - Это кошмар, - едва слышно роняет Анго, всё ещё нося маску на лице. - Этим утром меня набрал Рампо-сан, - негромко делится Ода. - Он сообщил, что место босса займёт один из хороших знакомых Фукудзавы-сана. Говорят, честный и справедливый человек, который уважает и ценит собственный труд и труд своих подчинённых. - Все они так говорят, - фыркает Дазай, поправляя ворот пальто и убирая ладони в карманы. - Только представьте, что начнётся, когда новый босс узнает о нашем зависшем деле и о том, что старый босс скончался так же, как Исида Такео. Мы в дерьме, по уши. - От Достоевского-сана нет никаких вестей? - уточняет Ода, на что Дазай отрицательно качает головой. С того момента, как Достоевский пообещал не вмешиваться в их расследование, он только и делал, что вмешивался в их расследование. Никакой дельной информации он никогда не предоставлял, лишь подкидывал разные факты из мифов и легенд, чем доводил Анго до трясучки, но Дазай был готов цепляться за что угодно, лишь бы в этом деле сдвинулось хоть что-то, чтобы произошли хоть какие-то изменения, не включающие в себя новые трупы, вопросы без ответов и фотографии на доске улик. Вот только им не везло с самого начала и не везёт до сих пор. Дазай бы даже сказал, что уровень их неудач стал поднебесным со смертью их босса, потому что тот-таки оказался в графе «причастные». - Нужно подготовить отчёты и короткие сводки, - заключает Дазай, с безразличием наблюдая за тем, как вереница сослуживцев, семья и друзья их босса тянутся мимо могилы, и лишь думая о том, как всё это утомительно. - Надо, - эхом отзывается Анго, привычным чуть нервным жестом поправляя очки. Ода без лишних слов мягко похлопывает Дазая по плечу в жесте поддержки. Они все трое знают - грядут очередные сложные, запутанные и лишённые сна времена.

***

Белый мраморный пол залит водой. Поверх неё тянется туманная дымка, и совсем не видно, где берут своё начало растущие вокруг персиковые деревья и цветущие сакуры. Розовые лепестки летают в воздухе и оседают на будто ватных завитках тумана. Тут и там слышится всплеск хвостов карпов кои и тихое тявканье крошечных лисиц. Одна такая выбегает прямо перед Чуей: смотрит на него глазами-бусинками, покачивая девятью белыми хвостами, а после тонко, будто восторженно взвизгивает и вновь скрывается в тумане. Проводив её взглядом, Чуя осматривается по сторонам и направляется вперёд по просторной зале. Он знает, что это за место, но удивлён, что Коё удалось дотянуться до него в мир за гранью бездны. Впрочем, стоит ли на самом деле удивляться? Златой демон не сильнее Арахабаки, не сильнее Гивра, но природа их сил и энергии разная. Там, где не работает грубая сила, вода камень точит, как говорят. - Здравствуй, Чуя... Она появляется из тумана с той же естественной грацией и красотой, с какой солнце поднимается над горизонтом. Бело-розовое многослойное кимоно, полы которого отяжелели от воды, пылающие алой лакрицей волосы, украшенные резными заколками, и пронзительные вишнёвые глаза. Неторопливо идя вперёд, осторожно ступая между крутящимися у ног двумя чёрными лисьими духами, она останавливается в паре метров от него и смотрит в глаза. Много выражений Чуя видел в своё время на этом прекрасном лице: холодная отстранённость, жгучее недовольство, кипучая ярость, немая ненависть, самая мягкая ласка и самый колючий упрёк. Но впервые в жизни Чуя видит, как Коё смотрит на кого-то - на него - с выражением лица матери, которая уже отчаялась найти потерянное дитя. И впервые в жизни ему становится по-настоящему стыдно. Это заставляет склониться в глубоком поклоне. Это заставляет прошептать едва слышно: - Простите меня, анэ-сан. - Ах, что за неразумный ребёнок? - негромко спрашивает она. Миг, и Чуя ощущает на плечах ласковые руки, тянущие его вверх и крепко обнимающие. Зажмурившись, Чуя льнёт ближе и робко обнимает в ответ, ненавидя, что это всего лишь сон, потому что грань бездны всё ещё стоит между ними, и он не может почувствовать её запаха и тепла. И всё же сердце ноет и одновременно сладко щемит от встречи с той, которая когда-то заменила и мать, и сестру. Коё была его наставницей, сколько Чуя себя помнит, и даже если какое-то время им занимался Верлен, все вокруг считали именно Коё его Главной, и сам Чуя всегда считал, что его умения и силы, сама его жизнь принадлежит ей и только ей. За исключением Мао, конечно, потому что кто бы кому ни принадлежал, на деле все они находятся в его руках. - Что ты наделал, мальчик? - качает головой Коё, выпуская его из своих рук. - Что ты наделал? Отдал силу и жизнь на растерзание бездны, а теперь угасаешь, таешь подобно свече. Это недостойный тебя конец, мериямэ. Свет нашей тьмы, ты должен вернуться домой. Ты знаешь, так не должно быть. - Я не могу... - с трудом, но выдавливает из себя Чуя. Он ждёт, что Коё начнёт подобно Верлену ругать и уговаривать его. Он ждёт, что она начнёт задавать вопросы, требовать ответы и ломать, истирать в пыль все причины и доводы, которые Чуя выскажет вслух, если наберётся смелости солгать ей в лицо. Но вместо этого Коё поджимает губы, склоняет голову к плечу и скользит ладонью на его грудную клетку. Опустив взгляд, Чуя невольно холодеет. Там, под её ладонью, одежда и сама плоть исчезают, и обнажается взору вишнёвых глаз его сердце: чёрное и обугленное, измученное безответной любовью к демону. Но покрытое тонкими золотыми прожилками, починенное и залеченное совсем другим существом, другим... Человеком. - Ты ведь знаешь, что это ни к чему не приведёт, - негромко замечает Коё, убирая руку. Плоть и одежда возвращаются на своё место, будто и не исчезали. - Ты умираешь, Чуя. Тебе осталось... Года два, быть может, три по меркам того течения времени. - Это ничего не значит, - ёжится, обхватывает себя руками за плечи Чуя, не смея встретить её взгляд, боясь того, что увидит в нём. - Три года, два или один. Месяцы, недели или считанные дни. Я подарю ему всё, что у меня есть, потому что люблю. - А любишь ли? - качает головой Коё и неторопливо направляется к персиковому дереву. - Ведьмы - однолюбы, Чуя, и ты уже полюбил и никогда не разлюбишь. Твоё сердце выжжено, потому что было отдано демону, который не оценил этот дар. Я не виню тебя, мы не выбираем, кого полюбить, и всё же тот земной человек не стоит твоих усилий и смерти. Твоя любовь к нему - красивая ложь, пустой самообман. - Я счастлив рядом с ним, - вздохнув поглубже, всё-таки поднимает взгляд Чуя и даже позволяет себе чуть вздёрнуть подбородок, чтобы придать веса своим словам. - Он заполнил мою пустоту, когда я сам не знал и не понимал её причин. Он склеил моё сердце. Он починил меня самого. И даже когда воспоминания вернулись ко мне, мои чувства не изменились. Он всё ещё важен для меня. Он для меня бесценен. - Вот как, - вздыхает Коё почти устало, срывая пару персиков и бросая их кицунэ, которые тут же разбегаются в разные стороны, получив то, чего хотели. - Тогда, почему же ты не думаешь о благе своего «бесценного»? - О чём ты говоришь, анэ-сан? - помедлив, неуверенно спрашивает Чуя. Коё запрокидывает голову и в безмолвии устремляет взгляд на цветущую сакуру. Налетевший порыв ветра покачивает кроны деревьев. Персик падает, обрывается с ветви дерева и обращается маленьким пульсирующим сердцем, касаясь воды. Из тумана выпрыгивает прыткая бурая лисица с пушистыми хвостами, будто только этого и ждала. Мелкие острые клычки впиваются в податливую плоть. Кровь брызжет вокруг. Чую начинает мутить. - А ты не думал о том, как этот человек будет чувствовать себя, наблюдая за твоим угасанием? - негромко, с ощутимой тоской в голосе спрашивает Коё, и взгляд её стекленеет, устремляется в никуда. - Наблюдать за тем, как твой любимый умирает, и знать, что ничего не можешь для него сделать. Проводить дни и часы, минуты и секунды, вместо слов любви обмениваясь бесконечными «мне жаль» и «это не твоя вина». Резонировать болью кровоточащих сердец, терзаемых мыслями о скорой разлуке и осознанием, что все планы и мечты обращаются пеплом с каждым хриплым вдохом. У Чуи всё внутри обрывается, когда он представляет всё, что озвучила Коё. Будет ложью сказать, что он не думал об этом. У Дазая есть его любимая несмотря ни на что работа. Даже если критичные изменения не сразу бросятся ему в глаза, он всё равно заметит. Он уже замечает. Что ждёт их? Госпитализация Чуи и редкие встречи, когда Дазай сумеет найти для него время? А что дальше? Просиживание часов у постели, держание за руки и немые взгляды друг другу в глаза, полные обоюдных извинений? Смотреть на Дазая и понимать, что собственная жизнь угасает из-за собственной же ошибки, самонадеянности? Смотреть на Дазая и осознавать, что сам во всём виноват, и воспринимать душевную боль Дазая как своё самое страшное наказание? Чуя хочет этого наказания, бесспорно. Но слова Коё дёргают что-то внутри, и Чуя впервые ставит себя на место Дазая. Разве заслужил тот всё это? Заслужил он видеть, как Чуя увядает, теряя свою красоту и силу, саму жизнь, которая очень быстро перестанет отражаться блеском в потускневших голубых глазах? Заслужил он душевные муки и терзания, бессонные ночи и тяжёлые мысли, которые окружат его со всех сторон? Для Чуи видеть Дазая и каждый раз испытывать мучительную боль и вину из-за того, что подвёл и вынужден вскоре оставить навсегда - лучшее наказание, но ведь Коё права. Боль будет резонировать, и Дазай этого не заслужил. Нежный и заботливый, внимательный и чуткий, безмерно любящий его Дазай - он не заслуживает быть рядом с Чуей в тот момент, когда он испустит последний вздох, и не заслуживает приехать однажды вечером после работы и узнать, что Чуя умер утром или днём - в любой час, когда его не было рядом. «Мы не попрощаемся», - вдруг понимает Чуя, осознаёт каким-то затаённым чутьём. - «Мы с ним даже не успеем попрощаться, сколько бы и чего друг другу ни обещали». - Вижу, ты понял, мальчик, - замечает Коё, вновь обращая на него цепкий, постепенно проясняющийся от пелены личных переживаний взгляд. - У вас с этим человеком разные дороги изначально, и потому Смерть разведёт вас в конце. - Но я не хочу оставлять его, - признаётся Чуя, закусывая щёку изнутри до боли, до крови. - Даже зная обо всём, даже сожалея и мучаясь виной, я не могу... Я не могу оставить, бросить его. Он любит меня, и нет ничего дороже для меня его любви. Коё смотрит какое-то время ему в глаза, а после будто обречённо вздыхает и поджимает губы. - Тогда мне не остаётся ничего другого, кроме как поставить тебя перед выбором: твоя жизнь или его смерть. Чуя застывает. В этом месте не ощущается температуры как таковой, и он не то чтобы властен над своим телом, ведь это грань между сном и явью другой стороны бездны, и всё же кровь стынет в его жилах от этих слов, и кажется, что воздух становится таким ледяным, что колет острыми иглами дыхательные пути и прокалывает, впивается в лёгкие изнутри, раня и причиняя жгучую боль. - Ты не сделаешь этого, - сипло шепчет Чуя, ощущая, как тело начинает бить неподвластная дрожь. - Ты не... Он важен для меня. Он... Если ты причинишь ему боль, если Верлен причинит ему боль, если... Если кто угодно, даже сам Мао причинит ему боль, я... Я отвернусь от вас. Я возненавижу вас. Я... Я... - Не смотри на меня как на жестокое чудовище, Чуя, - спокойным тоном, будто они обсуждают что-то абсолютно незначительное, продолжает Коё. - Ты вынуждаешь меня действовать так. Между своей жизнью и твоей я всегда выберу твою, и это неизменно. Что удивительного в том, что между твоей жизнью и чужой я выберу твою и только твою? Вновь приблизившись, Коё мягко берёт Чую за ледяные трясущиеся пальцы и растирает их меж своих ладоней в бесполезной попытке не то успокоить, не то согреть. - Любовь жестока, и ты как никто знаешь это, ведьма с выжженным сердцем, - напоминает она, глядя ему в глаза и не позволяя отвести взгляд. - Поэтому я сделаю то, что должна, и даже если ты возненавидишь, даже если отвернёшься, это ничего не изменит. Я приму твою ненависть и буду смиренно ждать года и столетия, чтобы ты простил меня. И даже если мне придётся ждать века, я готова к этому, потому что всё можно исправить, пока ты жив, но если ты умрёшь, история оборвётся, и наступит конец. Наклонившись вперёд, Коё прижимается к его лбу губами и задерживает ласковое прикосновение, впитывая в себя его дрожь. После этого она отстраняется и делает шаг в сторону, легко взмахивая рукой. Реальность вокруг идёт рябью, и Чуя чувствует, что его начинает тянуть прочь из этого места. Последнее, что он слышит, это жалобный лисий скулёж и эхо тихого искреннего «мне очень жаль, мериямэ».

---

Чуя открывает глаза в темноте своей квартиры и, не моргая, смотрит в потолок. По его вискам стекают и впитываются в подушку обжигающие заледеневшую кожу удушающие его слёзы.

|...|