Catuskotika

С последнего визита Дазая в приют ничего не изменилось. Всё те же дети, в глазах которых под искрами радости таится печаль. Всё те же строгие воспитательницы с постными лицами, сурово смотрящие из-под бровей. Всё те же безликие серые коридоры и потёртые ступени лестниц. Если честно, Дазай бы отказался поехать вместе с Одой проведать его подопечных, если бы не питал надежду встретиться с Чуей, потому что общение с новым начальством чертовски выматывает многочисленными отчётами и попытками ввести Хироцу-сана в суть всех дел. Хотя Дазай не может сказать, что ему не нравится новый начальник. Пожилой мужчина с полными мудрости глазами и спокойной манерой речи, любовью к разговорам по делу и нелюбовью к излишней пустой суете нашёл исключительно тёплый отклик в его душе. И всё же Дазай чертовски вымотан, потому что шестнадцать дел, принадлежащих трупам их с Анго и Одой расследования, и ещё шесть дел, относящихся к трупам «причастных» - это вам не шутки. Информацию приходится перебирать до последней детали и с самого начала, постепенно восстанавливая разные цепочки событий, переплетающиеся между собой и приводящие их всех в настоящее, венцом которого является смерть предыдущего босса. Как показало расследование, в своё время их босс был замешан в деле по обнаружению в клинике Исиды Такео запрещённых медицинских препаратов в довольно большом количестве, но в итоге не без помощи денежного процента родилось «невинное» закрытие глаз на произошедшее. Бумаги не попадались никому на глаза, потому что дело хранилось в сейфе в кабинете босса, и доступ к нему был только у хозяина кабинета. - Всегда знал, что он та ещё свинья, - бормочет Дазай себе под нос, поглубже пряча ладони в карманах пальто. Он бы с радостью поделился последними новостями с Чуей, от которого давно не скрывает ход расследования, потому что это бессмысленно. После того, как он в первый раз позволил себе слабину и рассказал Чуе о причинах своей головной боли, каждый раз, когда Чуя видел его уставшим и измученным, он спрашивал, как там поживает ненавистное Дазаю дело, и делал всё, чтобы улучшить его настроение, чтобы как-то порадовать или утешить его. Дазая никогда в жизни так не баловали, и он искренне наслаждается вниманием и заботой Чуи, даже если ненавидит причины, которые всё это породили. С другой стороны, Чуя часто балует его просто потому, что ему это явно нравится, и кто Дазай такой, чтобы отказываться от того, что вызывает улыбку на губах Чуи и свет довольства в его глазах? Вот только что улыбку Чуи, что его глаза Дазай не видел уже несколько дней. Да, они созваниваются и переписываются, но Чуя отказывается от личных встреч. Говорит, устаёт на работе. Говорит, разболелся. Говорит... Много чего говорит, и все эти слова тревожат Дазая, потому что происходящее отличается от их обычного общения. Их разговоры, пусть и по телефону, как будто растеряли свою лёгкость. Сообщения, точнее, ответы от Чуи, стали как будто скупыми, неохотными. Раньше они виделись хотя бы в кафе, если не было времени увидеться в другие часы или дни, но теперь кафе постоянно закрыто - Дазай проверял несколько раз, и каждый последующий раз порождал новую нервозность в груди. А ещё раньше, когда они уставали, то искали общества друг друга ещё сильнее, чем в обычные дни, вместо того, чтобы отгораживаться. Теперь же Чуя как будто... Не хочет его видеть. И Дазай бы подумал, что случилось то, что всегда предрекают для бурной и стремительной любви - разлилась река, и ослаб бурлящий поток, чтобы превратиться в мерное, едва заметное течение. Вот только Чуя продолжает писать ему о своей любви в конце каждой переписки, даже если она кажется вымученной, и когда они разговаривают по телефону, Чуя всегда говорит тихое, полное тепла и приязни «я люблю тебя, Дазай» перед тем, как положить трубку. В этом нет фальши и нет лжи. В этом нет попыток увильнуть или отговориться, сделать вид, что всё хорошо, что всё как раньше. Всё остальное поведение так и кричит о том, что что-то не так, но его признания в любви до сих пор хранят в себе искренность, и именно поэтому Дазай приехал вместе с Одой в приют: Чуя сказал, что будет этим вечером здесь, и Дазай решительно настроен обо всём этом поговорить, разобраться. Вот только Чуи нет. Дазай обошёл все этажи и коридоры, поспрашивал воспитательниц и детей. Все в один голос заявили, что Чуя сегодня не приходил. Дазай тешит себя надеждой, что Чуя ещё приедет, но будто какое-то чутьё нашёптывает ему - обманул. Но зачем и почему? Именно об этом Дазай думает, стоя возле окна в коридоре и наблюдая за тем, как детвора бегает во дворе. А потом его взгляд привлекает фигурка маленькой девочки в ярко-красной куртке. Воровато оглядываясь по сторонам, прижимая к груди какую-то игрушку, она всё дальше и дальше отходит в сторону от остальных детей, а после пользуется тем, что на неё никто не смотрит, и срывается на бег, скрываясь за деревьями. Обведя взглядом других детей, среди которых находится Ацуши и некоторые другие подопечные из группы Чуи, Дазай вновь смотрит на разросшийся сад, в который убежала девочка, и невольно хмурится. Оглядки, попытка уйти незамеченной, явная нервозность и спешка - от этого точно добра не будет. Конечно, по ту сторону сада есть ограда, через которую маленький ребёнок не перелезет, даже если задумал что-то вроде побега, но Дазай привык обращать внимание на странные вещи, поэтому со вздохом отходит от окна и направляется к лестнице. Если это просто детские глупости, то пусть так, но если что-то случится... На улице пасмурно, сыро и ветрено. Поёжившись, Дазай улыбается заметившим его детям, машет рукой в ответ замахавшему ему Ацуши и направляется в ту же сторону, куда убежала девочка. К сожалению, выбрала она для своих резиновых сапог не каменную дорожку, поэтому Дазаю приходится пробираться по грязи, и если этот вечер мог стать хуже, то он только что стал. Но раздражение Дазая быстро исчезает, сменяясь искренним недоумением, когда он видит красную курточку возле искусственного пруда. Подкравшись поближе, Дазай и вовсе замирает, ошарашенно смаргивая. Сидящая на корточках девочка привязывает к шее плюшевого медведя верёвку, к которой с другого конца привязан крупный камень. Это ещё что за жестокая подготовка к утоплению невинного плюша? - Миюки? - негромко зовёт Дазай, выходя из своего укрытия и стараясь не напугать ребёнка. Девочка всё равно дёргается и резко подскакивает на ноги, смотря на него широко распахнутыми от страха и паники глазами. Да, не показалось - это точно она. Та девочка, которая во время празднования Хэллоуина старалась держаться от Чуи как можно дальше, и о которой Чуя рассказал, что она его терпеть не может и постоянно избегает. Дазай тогда подумал, что это странно с учётом того, что это было переменчивое отношение, и изначально Миюки была от Чуи в восторге. От него вообще все дети в приюте в восторге, и столь резкая смена отношения должна была, обязана иметь под собой какую-то подоплёку. Будь Чуя хоть немного похож манерой поведения на кого-то вроде Ёшимуры Хидео, у Дазая в голове появились бы определённого рода мрачные мысли о том, почему маленькая девочка вдруг начала бояться взрослого мужчины, но Чуя не такой человек, Дазай это знает. Да, вот так просто и без каких-то особых причин, но в настоящем это только подтверждается, потому что Миюки определённо странный ребёнок. Кто ещё пытается утопить в пруду плюшевого медведя, да ещё и с грузом на шее? И ей ведь всего восемь лет. - Что бы этот мишка ни натворил, не думаю, что он заслуживает такого наказания, - мягко улыбается Дазай, обходя девочку по кругу и смотря то на игрушку, то на вжавшего голову в плечи ребёнка. - Что случилось? Эта игрушка тебе так сильно не нравится? Или это какая-то игра? Если так, то её будет сложно достать со дна. - И хорошо, - вдруг выпаливает девочка, быстро срывается вперёд и бросает камень в воду. С плеском камень падает в мутную воду. Потёртая старая верёвка, грязная от земли, тащится следом и сдёргивает плюшевого медведя следом. Раз, и больше ничего нет - только рябь бежит по воде. А ещё начинают катиться по пухлым щекам крупные слёзы, и девочка срывается на всхлипы и вся трясётся, сжимается. Дазай, если честно, помимо недоумения немного в ужасе, потому что дети - стезя Чуи и Одасаку, но точно не его. И всё же он додумывается подойти ближе и опустить ладонь на макушку ревущей девочки. Судя по всему, это правильный поступок, потому что она подаётся вперёд и вжимается в него всем своим дрожащим тельцем, будто ищет защиты. - Ну-ну, тише, - растерянно бормочет Дазай и присаживается на корточки, позволяя обнять себя за шею и неловко похлопывая девочку по спине. - Всё хорошо. Если твой мишка этого заслужил, я не буду ругаться или рассказывать воспитательницам. - Он не мой, - заикаясь, признаётся Миюки. - Это игрушка Хитоши. - А вот это уже нехорошо, - хмурится Дазай, чуть отстраняясь и заглядывая в покрасневшие от слёз глаза. - Если это была не твоя игрушка, зачем ты её взяла? Её хозяин наверняка расстроится. - Потому что я хочу спасти его! - восклицает девочка и начинает растирать слёзы по щекам трясущимися грязными от земли пальцами. - Эта игрушка плохая! Она ходила! Она выбралась из этого пруда в прошлый раз! - Так... Давай-ка ты расскажешь мне обо всём с самого начала? - предлагает Дазай, откровенно ничего не понимая. Миюки соглашается, и тогда Дазай слышит самую невероятную историю из всех. Однажды другу девочки по имени Хитоши перепала новенькая игрушка - плюшевый медведь. Разумеется, среди детей многие начали ему завидовать, но Миюки расстроилась, потому что как только появилась эта дурацкая игрушка, Хитоши перестал играть с ней и рисовать вместе с ней, увлечённый своим подарком. Тогда Миюки решила, что от игрушки надо избавиться, стащила её и выбросила в этот самый пруд. Разумеется, Хитоши очень расстроился и везде искал свою игрушку, но потом смирился и вновь стал играть только с Миюки. Всё стало по-прежнему, хорошо. Вот только не прошло и нескольких дней, как игрушка нашлась. И не просто нашлась. По словам Миюки, она своими собственными глазами видела, как мокрый грязный медведь с полуоторванной лапой вошёл в комнату, взобрался на постель Хитоши и лёг на его подушку. Она не могла уснуть всю ночь от страха, а Хитоши поутру, наоборот, очень обрадовался. Не без помощи воспитательницы он отстирал и высушил игрушку, а потом наложил на зашитую старшими лапу повязку, чтобы «рана» лучше заживала, и начал снова таскать его везде с собой. - И поэтому ты снова украла медведя и на этот раз... Привязала его к камню? - медленно, тщательно контролируя голос, уточняет Дазай. - Игрушки не должны ходить, - со всхлипом отвечает Миюки. - Это неправильный медведь, он плохой. - Да, определённо, - вздыхает Дазай и поднимается с корточек, протягивая Миюки руку. - Давай вернёмся в приют. Обещаю никому не рассказывать, но тебе нужно отмыть руки и лицо. Ты вся перепачкалась в земле. Миюки понуро кивает, явно ему не веря, но Дазая это не то чтобы волнует, когда он сжимает её замёрзшую ладошку и ведёт обратно к заднему двору. Куда больше его занимает придуманная девочкой история. Видимо, поэтому она и тряслась так из-за историй Чуи у костра. Они все были относительно лёгкими, не очень мрачными и страшными, и всё же некоторые дети бывают очень впечатлительны. Её вполне могли напугать какие-то страшилки Чуи в прошлом, и поэтому она начала избегать его, чтобы больше никогда их не слышать. История с медведем наверняка отголосок страшного сна или что-то вроде того. Девочка приревновала своего друга к игрушке и совершила дурной поступок, украв и выбросив её. Стыд и совесть наверняка грызли её, вот и приснился странный сон о том, что мишка выбрался из пруда и вернулся. «Другой вопрос», - мысленно хмурится Дазай, - «как игрушка вообще вернулась к своему хозяину». Но как получить ответ на этот вопрос, Дазай отлично знает. Самое простое решение приходит ему в голову, когда он доводит Миюки до заднего двора, и девочка, прошептав робкое «я пойду, умоюсь», отпускает его руку и убегает в приют. Проводив её взглядом, Дазай находит среди гуляющих детей макушку Ацуши и мальчика, с которым тот разговаривает. Это тот самый мальчик, как вспоминает Дазай, который сидел рядом с Ацуши у костра, прижимая к своей груди плюшевого медведя с перебинтованной лапой. К ним он и направляется, встречая сияющий взгляд Ацуши ласковой улыбкой. - Привет, Ацу-тян. Мне нужно узнать у тебя и твоего друга ваш маленький секрет. - Секрет? - переспрашивает Ацуши, склоняя голову к плечу, и хлопает ресницами. - Какой секрет, Дазай-сан? - О, я уверен, вы поймёте, о чём идёт речь, - подмигнув, Дазай садится на корточки и смотрит на второго мальчика. - Ты ведь Хитоши-кун, верно? Дождавшись неуверенного кивка, Дазай улыбается, стараясь звучать и выглядеть приветливо. - Итак, Хитоши-кун, я услышал историю о чудесном возвращении пропавшего медведя. Расскажешь об этом? Хитоши на мгновение весь вспыхивает солнцем, а после хмурится и неуверенно смотрит на Ацуши. Тот будто понимает его немую просьбу, и они отбегают на несколько шагов, о чём-то шепчась, а после кивают друг другу и возвращаются к Дазаю, зажимая его с обеих сторон и начиная шептать ему в самые уши чуть ли не одновременно. - Воспитательницы не любят таких разговоров, потому что не верят, - шепчет Ацуши, глядя большими честными глазами, - но мишка вернулся сам. - Сам, - подтверждает Хитоши, смотря такими же глазами. - Мишка пропал, и я везде искал его, но не смог найти. А потом утром проснулся спустя несколько дней, а подушка вся грязная и мокрая, и мой мишка лежит. Воспитательница меня отругала, когда я его принёс, потому что он весь грязный был. - И как вы это объясняете? - заговорческим шёпотом спрашивает Дазай, округляя глаза в притворном изумлении. - Мишка ведь не мог действительно сам вернуться? Может, его кто-то нашёл и вернул? А может, Хитоши-кун, ты всё-таки его сам нашёл на улице? - Это всё Чуя-сан! - восклицает Ацуши и тут же зажимает себе рот ладонями, воровато оглядываясь по сторонам. - Причём тут Чуя? - невольно хмурится Дазай, на что Хитоши сжимает его ладонь и чуть дёргает. - Вы его друг, да? - спрашивает мальчик. - Вы были на празднике и слышали истории! - А причём здесь истории? - всё ещё ничего не понимает Дазай, и Ацуши аж подпрыгивает на месте от нетерпения рассказать обо всём. - Чуя-сан рассказывает истории, и они сбываются! Дазай вскидывает брови и поочерёдно смотрит на обоих мальчишек. Те смотрят на него в ответ абсолютно честными глазами, без капли шутовства или лжи. Они явно верят в то, что только что сказали, и это не укладывается у Дазая в голове. Сразу трое впечатлительных детей? - В самом деле? И как же они сбываются? - уточняет Дазай, стараясь звучать заинтересованно, а не скептически. - Чуя-сан пришёл в тот же день, когда мой мишка пропал, - начинает Хитоши, вновь дёргая его за ладонь, чтобы привлечь внимание. - Он спросил, почему я расстроен, и я рассказал ему, что мой мишка исчез. Тогда Чуя-сан рассказал нам всем историю о потерянных игрушках, которые всегда возвращаются к хозяевам, если те на самом деле их любят и жалеют о том, что потеряли. И моя игрушка вернулась! - А ещё была фея, - заполошно продолжает вслед за другом Ацуши, дёргая Дазая за другую ладонь. - Старшие ребята рассказали нам однажды, что когда были младше, Чуя-сан придумал для них историю про зубную фею, чтобы им не было страшно во время проверки здоровья зубов, и той же ночью настоящая фея принесла конфеты! Её все видели! - А воспитательницы не верят, - продолжает Хитоши, часто-часто кивая. - И тогда не верили. Думают, что это совпадение и что Чуя-сан просто чрезмерно балует всех в приюте. Но мы знаем, что Чуя-сан - волшебник, и его истории - волшебные! Каждый раз, когда Чуя-сан рассказывает нам истории, случается что-то хорошее! - Это правда! - подтверждает Ацуши, тоже часто-часто кивая. - Помните, Чуя-сан рассказывал про серебряную паутину, которую пауки плетут из лунного света? Он сказал, если её найти, то исполнятся самые заветные мечты! - Юрико поймали после отбоя, - подхватывает Хитоши. - Её долго ругали за то, что она бродила в старых классах, где давно не проводят занятия. А она потом нам рассказала, что пошла туда искать серебряную паутину! И нашла! - И что же, её желание сбылось? - натянуто улыбается Дазай, рассматривая лица мальчишек. - Да! - одновременно отвечают дети, и Ацуши продолжает с ноткой сочувствия в голосе. - У неё родители погибли в автокатастрофе, и её отправили в приют, потому что её тёте почему-то не позволили её забрать. Юрико больше всего хотела, чтобы однажды тётя смогла забрать её домой, и это произошло! Ночью она нашла паутинку, а в обед воспитательница увела её в кабинет директора приюта, и потом Юрико прибежала к нам, чтобы попрощаться, потому что ей сказали, что вот-вот за ней приедет тётя и заберёт домой! - Удивительно, - отвечает Дазай только потому, что надо что-то ответить, а после треплет обоих мальчишек по головам и поднимается с корточек. - Спасибо за то, что поделились со мной своим секретом. - Передавайте привет Чуе-сану, - просит с улыбкой Ацуши, жмурясь от короткой ласки. - Да, - решительно кивает Хитоши. - Пусть Чуя-сан - волшебник, но мы любим его не за чудеса, а за то, что он очень заботится о нас. Воспитательницы говорят, что он - хороший человек. - Это так, - мягко соглашается Дазай. - Чуя очень хороший человек. Мысль об этом крутится в его голове, когда он прощается с детьми и направляется обратно в приют. Ода как раз спускается ему навстречу по лестнице, сообщая, что закончил встречу со своими подопечными, и Дазай этому очень рад, потому что больше не хочет задерживаться в этом месте. Вместо этого он хочет найти Чую и узнать, почему тот обманул его, сказав, что этим вечером будет в приюте, и что за чертовщина тут творится, как Чуя проворачивает свои фокусы - ведь это точно фокусы и совпадения, никак иначе - и что вообще происходит и с ним самим, и между ними. - Одасаку, подкинешь меня по одному адресу? - просит Дазай, когда они вместе доходят до служебной машины, которой Оде позволили пользоваться за покрыв дополнительных расходов на бензин и мойку. - Конечно, - согласно кивает Ода, снимая сигнализацию. - Тебя нужно будет подождать? Если что, у меня сегодня ночное дежурство, так что надолго задержаться не смогу. - Нет, не нужно, - благодарно улыбается Дазай и поскорее забирается в салон, прячась от ветра. - До дома я и на метро доберусь. На самом деле Дазай хочет верить, что ему не придётся этим вечером пользоваться метро. Он надеется, что Чуя встретит его на пороге и ласково улыбнётся, счастливый от того, что Дазай заехал к нему. Быть может, он будет сопливиться и пахнуть всеми этими лечебными лимонными порошками, температурить из-за болезни, о которой писал Дазаю буквально пару дней назад, и тогда Дазай замотает его в пледы и одеяла и утопит в своей заботе. Дазай, правда, очень хочет верить во всё это. Вот только когда он отправляет Чуе сообщения, они повисают в приложении с пометкой «непрочитанные». Когда Дазай набирает его номер, оператор сообщает, что абонент находится вне зоны действия сети. Когда машина заворачивает в нужный двор, Дазай уже понимает, что никого дома нет - ни одно окно не горит. И всё равно он прощается с Одой, всё равно заходит в подъезд и всё равно поднимается наверх - только для того, чтобы несколько минут тщетно простоять перед дверью, вжимая палец в дверной звонок и вслушиваясь в тишину по ту сторону в надежде хоть на один шорох. - Где же ты, Чуя? - спрашивает Дазай, вжимаясь лбом в дверь и закрывая глаза. - Где ты и что происходит?

---

Замёрзшего и промокшего под очередным дождём, квартира встречает его приоткрытой дверью. Замерев, Дазай смотрит на вскрытый замок и как никогда ощущает отсутствие тяжести табельного оружия на поясе. Не то чтобы он не справится с домушником или кто там додумался забраться в его квартиру и так. С другой стороны, если этот человек вооружён, чёрт знает, как повернётся ситуация. Хотя тишина по ту сторону двери царит мёртвая. Возможно, взломщик давно ушёл. Что можно забрать в квартире Дазая? Собрать в мешок и вынести все хозяйские исторические романы с книжных полок? Так Дазай сам бы помог их собрать и коробок спичек благодетелю вручил, чтобы сжечь. Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Дазай приоткрывает дверь и бесшумно проходит в коридор. На первый взгляд внутри никого нет, но на улице непроглядная темень, а внутри не горит свет. Поразмыслив, Дазай всё-таки включает свет в узком коридорчике прихожей и закрывает за собой дверь, запирая её на внутренний замок-засов. Скинув обувь, он неторопливо проходит внутрь и, подобравшись всем телом, резко шагает в главную и единственную комнату, включая в ней свет. Никого. Окинув цепким взглядом пространство, Дазай уже хочет проверить кухню и заглянуть в комнаты санузла, когда замечает, что на его обычно пустом низком столике лежит раскрытая книга. Впившись в неё взглядом, Дазай хмурится и решает для начала всё же осмотреть квартиру. Никого постороннего он так и не находит, поэтому возвращается в комнату и подходит к столику, нависая сверху и вглядываясь в не принадлежащую ему вещь. Кожаный переплёт, жёлтые страницы, будто потемневшие от времени, и красные чернила, складывающиеся в какую-то... «Проживал когда-то в городе Йокогама человек по имени Масуда Кичиро и был он с самого детства огромным любителем сладостей. Была у него заветная мечта: открыть кондитерскую, сладости в которой будут так хороши, что нигде не найдёшь лучше. И вот однажды...». ... историю. Нахмурившись, Дазай не читает дальше, а впивается взглядом в имя. Масуда Кичиро - первая жертва в его расследовании, погибшая от передоза наркотиками. Добавление химии в кондитерские изделия - как оказалось, в один определённый вид крема, который просто перестали производить во время проверок в своё время - было, можно сказать, самым малым его прегрешением. Самым страшным было то, что Масуда связался с бандитской шайкой и через них получал наркотики, но не только. Ему нужен был новый препарат, что-то лёгкое и не накапливающееся в организме, не отражающееся на теле внешними изменениями, типичными для людей, которые принимают разную запрещённую дрянь. Банда пообещала ему этот наркотик, если он хорошенько их проспонсирует. Масуда проспонсировал, и банда взялась за свою грязную работу. Вот только на ком проводить опыты новой химии, если не на людях? Шпана из трущоб, глупые подростки, попавшиеся удачно, заманенные в клубах молодые люди - вот кто пострадал на самом деле от Масуды и его «сладостей», а не великосветские дамы и зажиточные горожане, способные позволить себе угощения из его сети кондитерских. Много костей всплыло, когда после смерти Масуды Кичиро полиция копнула глубже. Банду частично переловили, да что толку? Люди уже погибли. И погибли они от жадности и корысти одного-единственного человека, обладавшего достаточным влиянием и властью, чтобы всё это устроить. И вот теперь Дазай смотрит в книгу, оставленную безымянным взломщиком на его столе. В книгу, на страницах которой - которые он перелистывает, как только находит в аптечке в ванной одноразовые резиновые перчатки - мелькают имена всех жертв с доски улик в их с Анго и Одой кабинете. В книгу, от которой, когда Дазай всё-таки берёт её в руки, тонко пахнет металлом - запахом застарелой, засохшей крови. И именно тогда, когда он захлопывает её и достаёт телефон, чтобы позвонить Оде и рассказать о своей находке, попросить заехать, чтобы не везти столь ценную улику - а это явно она - в пакете в метро, его телефон разрождается громкой трелью. На экране высвечивает имя Чуи и фотография его контакта. У Дазая отчего-то холодеет кровь.

***

На берегу залива сыро и холодно. Темно. Сидя на валуне, почти не чувствуя своего тела, Чуя вглядывается в огни по ту сторону: в огни моста и в огни города. Тёмные воды набегают на берег, плещутся возле насыпи из валунов, скатившихся вниз с небольшого утёса во время обвала. Ветер играется с чёлкой Чуи и швыряет ему в лицо солёный колючий воздух. Если закрыть глаза, можно представить, что Чуя находится на обрыве у Кельтского моря из своих снов. Что рядом блеют белоснежные овцы и едва заметно светятся борозды на старом поросшем мхом валуне. Чуя часто играл возле него в детстве, носясь вместе с пастушьей собакой. Будучи ребёнком, он никогда не задумывался, что значат письмена, в которые складываются борозды. Он и подумать не мог, представить не мог, что однажды именно врата Аннуна перевернут с ног на голову всю его жизнь. - То, что ты затеял, опасно, - слышится негромкий голос за спиной. Верлен проходит по мокрому песку к насыпи из камней и останавливается слева от Чуи. Как всегда идеален и совсем не изменился: песочное пальто и шляпа, белоснежные перчатки, чистые брюки и хвост вьющихся волос, будто светящийся в ночи. Взгляд его глаз, цепкий и пристальный, нацелен на Чую, но Чуя не отвечает ему тем же. Он смотрит лишь туда, куда тянется его сердце. Туда, куда дороги больше нет. Дорогу куда он уничтожил собственными руками в тот момент, когда обманул Дазая, зная, что тот обязательно приедет в приют ради встречи с ним, и воспользовался этой гарантией свободного времени, чтобы приехать к нему домой, взломать входную дверь и оставить на его столе книгу. Дорогу куда он истёр в порошок в тот момент, когда позвонил Дазаю и сказал ему... Очередной порыв ветра бьёт в лицо, слезятся глаза, и Чуя жмурится. Всё внутри болит и ноет. Сердце кровоточит. Сердце сочится золотом из вновь открывшихся ран. Но Чуя должен был это сделать, потому что любит Дазая. Он любит его так сильно, что не позволит никому и пальцем к нему прикоснуться. Любит настолько, что собрал всю свою силу воли в кулак и решил, что не желает, чтобы Дазай видел его угасание и дни напролёт после его смерти мучился бессмысленной виной и мыслями о том, что у них могло быть и чего уже никогда не будет. Любит настолько, что готов пойти на всё, лишь бы не оставить Дазая с разбитым сердцем, зная не понаслышке, как это больно, и что боль эта если и проходит, то очень, очень нескоро. Ему не помогли и века. - Я бы жизнь за него отдал, - едва слышно отзывается Чуя. - Что мне опасность? - Я всё равно не понимаю, - выдержав паузу, подходит ближе Верлен. - Что с тобой происходит? Ты непостоянен как шторм и буря, мериямэ. Сначала упрямился, потом согласился уйти, но лишь на своих условиях, а теперь задумал всю эту авантюру. Что у тебя на уме? - Помнишь, когда мне было... Впрочем, я и сам не знаю, сколько мне было тогда, время за гранью течёт совсем иначе... Неважно. Ты помнишь мой первый экзамен на силу? - Конечно, - отвечает Верлен, и в голосе его слышна гордая улыбка. - Европа четырнадцатого века. Ты принёс на землю бубонную чуму. Многие сомневались, что ты справишься. Рембо до последнего был против твоего возвращения в родную реальность. И всё же ты смог выполнить своё задание. - Верно, - криво улыбается Чуя, вновь открывая глаза. Перед ним огни и чёрный сумрак. Перед ним бездна, пустота. - Он был против, потому что считал меня изнеженным заботой Коё и думал, что я не смогу справиться с последствиями. А потом, когда всё закончилось, он начал смотреть на меня как... Как на чудовище. - Я не помню ничего такого, - хмурится Верлен, и Чуя фыркает. - Ну, разумеется. Тебя никогда не было рядом тогда, когда ты был нужен. Не знаю, куда ты отправился после того, как я успешно сдал свой экзамен, но тогда при дворе Мао я остался с Рембо один на один, и однажды он спросил меня. Он задал мне вопрос: не мучают ли меня кошмары после того, как я отдал на растерзание Сину тысячи и тысячи невинных душ детей, младенцев. Медленно вытянув перед собой занемевшие ноги, Чуя какое-то время бездумно смотрит на свои колени, а после соскальзывает с валуна и растирает затёкшие ягодицы. Верлен наблюдает за ним с безмолвным вопросом на лице, просьбой о продолжении, но Чуя всё ещё не смотрит на него, предпочитая любоваться огнями залива и фокусировать сознание на тепле белого кота, свернувшегося клубком на его груди под паркой, которого поддерживает снизу, засунув ладони в глубокие карманы. - Я тогда ничего ему не ответил, просто развернулся и ушёл, - всё же продолжает он. - Потом Рембо отправился в своё путешествие, и больше я его не видел - мы никогда особо не ладили. И всё же до сих пор меня гложет вопрос: какой ответ он ожидал от меня услышать и почему упрекнул в жестокости. Что бы люди сделали с найденными детьми, единственно выжившими посреди сгнивших селений? Утопили? Сожгли? Забили камнями, приняв за отродья Дьявола? А сами дети? Пощади я их, они бы умирали мучительной медленной смертью от голода и холода, срывая голоса от криков и иссушая себя реками слёз. - Если подумать, сейчас я припоминаю какие-то речи Коё, - задумчиво тянет Верлен, щуря глаза. - Что-то о том, что дети умирали первыми, во сне, до того, как на землю приходила чума, и после верования фанатиков разделилось. Одни считали, что это происки Дьявола, а вторые - что кара Божья, раз невинные детские души были забраны первыми и в покое. - Всегда нужно думать о последствиях, - говорит Чуя и направляется прочь с линии пляжа. - И именно это я делаю сейчас - думаю о последствиях. Думаю о нём и думаю о себе. - Он всего лишь человек, а люди глупы и самонадеянны, - бросает ему в спину Верлен. - Твой план может обернуться трагедией. - Мне всё равно, - едва слышно шепчет Чуя, и слова его уносит прочь налетевший шальной ветер, - ведь сейчас я тоже всего лишь человек.

***

Сидя в статичной позе на краю футона, Дазай смотрит в никуда сквозь сумрак комнаты и вслушивается в размеренное тиканье часов. Дождь негромко стучит по стеклу. Где-то с крана капает вода: не то на кухне, не то в ванной. Шелестят перебираемые сквозняком листки, высыпавшиеся из упавшей с края стола папки. Сухие отчёты, стикеры с пометками и фотографии, содержащие не самые приятные изображения. Дазаю кажется, что он каким-то образом вернулся в прошлое, в самое начало осени и в самое начало повисшего петлёй на его шее расследования. Вот только тогда, в самом начале, на столе не было книги, содержащей в себе ответы на многие, если не на все вопросы. Тогда, в самом начале, когда Дазай голову сломал над личностью убийцы, в его руках не был скомкан в бумажный шар листок с результатами экспертизы - положительным совпадением анализа крови.

---

- Йосано, ты прекрасна как никогда, - обаятельно улыбается Дазай, врываясь в стерильное помещение морга как в ресторан в нетерпении поскорее начать долгожданное свидание. - Льстец, - тут же слышится в ответ. Молодая женщина в белоснежном халате, скрывающем блузку и чёрную юбку по колено, неторопливо разворачивается в кресле, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди. Коротко обстриженные волосы подчёркивают аккуратный овал лица. Чёлка создаёт акцент на тёмно-серых глазах. Тонкие щиколотки, обтянутые чёрным капроном, так и привлекают взгляд. Губы, накрашенные помадой в тон алым туфлям на низком каблуке, кривятся в лёгкой насмешливой улыбке. Кто бы знал, как сильно Дазай обожает эту женщину: за её профессионализм, за её красоту, за её ум, за её ненавязчивую заботу о нём, за её чувство юмора, за её... Дазай может перечислять бесконечно. Быть может, в другой жизни он даже мог бы влюбиться в эту красавицу и сойти с ума от счастья, если бы она тоже обратила на него внимание, но в этой жизни их связывают исключительно тёплые приятельские и деловые отношения, и Дазаю, если честно, большего и не нужно для счастья. Сам факт того, что у него есть кто-то помимо Анго и Оды, с кем можно поговорить и посоветоваться, кому можно излить душу и попросить о помощи без лишней огласки, уже бесценен. - Итак, что тебе нужно? - окидывает его цепким прищуром Йосано. - Если тоже пришёл просить показать фотографии вскрытой головы нашего дражайшего почившего босса, чтобы убедиться, что мозги у него всё-таки имелись, то... - Неужели кто-то побил мои эксцентричные выходки? - невинно хлопает ресницами Дазай, будто мысль об этом не приходила ему в голову. Только он хотел не фото, а присутствовать во время вскрытия трупа, но кто бы ему позволил - уж точно не Йосано. - Но нет, я здесь не из-за смерти босса. Я хочу попросить об услуге. Проведёшь для меня один маленький анализ? - Ты же знаешь, я предпочитаю копать в трупах, а не проводить экспертизы, - почти капризно дует губы Йосано и начинает покачиваться в своём кресле из стороны в сторону. - Экспертизы - это скучно. Внутренний мир человека намного занимательнее. - И всё же мне нужно проверить один след крови, но я не хочу предавать это огласке, - мягко настаивает Дазай, подходя к длинному продольному рабочему столу женщины, на котором высятся разные аппараты, и притаился в углу стационарный компьютер. - Пожалуйста? - Как «не хочу предавать это огласке», так «пожалуйста», - цокает Йосано и протягивает ладонь, - а как сопроводить даму на прогулке в городе, так... - Ни за что. В прошлый раз, когда я согласился составить тебе компанию, - напоминает Дазай, протягивая ей узкую пластиковую баночку с ватной палочкой внутри, - мне пришлось нести пять коробок, шесть пакетов, один чехол с платьем и... - Мужчины так любят драматизировать, - обрывает его Йосано лёгким взмахом руки, будто веер удерживает в пальцах, и разворачивается в своём кресле к столу. - Сухое крошево и всё? Ты что, послюнил вату и потёр пятно крови? - Я уверен, в архивных записях видеонаблюдения того торгового центра сохранилась запись и моих мучений, - отбивает подачу Дазай и кривится, услышав последний вопрос. - За кого ты меня принимаешь? - За самого безалаберного следователя из всех, - услужливо отвечает Йосано и указывает ему на стул для редких посетителей возле другого конца стола. Послушно усевшись в него, Дазай рассматривает стерильное помещение. Всё белое и стальное, блестит и сверкает: что полы, что дверцы холодильника, что инструменты. Из украшений разве что висящие на стенах схемы внутреннего строения человека, нервной системы и каких-то отдельных органов. Взгляд Дазая возвращается к Йосано. Для работы с компьютером она надела очки, которые ей очень идут. На дужках висят, тихо позвякивая, тонкие цепочки. Руки женщины заняты работой: достают ватную палочку, которой Дазай растёр кровь на последних страницах книги, помещают её в стеклянную колбочку, заливают туда раствор и вставляют в специальный аппарат. На мониторе компьютера Йосано открывает одну из программ, и Дазай видит диаграммы, бегущие цифры, открывающиеся самопроизвольно файлы. Минута, две, три, четыре, пять, шесть - раздаётся тихий звон. Открывается один из файлов в базе, и Йосано с прищуром пробегается глазами по открывшемуся досье, после чего щёлкает кнопкой мыши, и начинает работать принтер. Листок формата А4 теряет свою белизну, заполняясь чёрным шрифтом и маленькой фотографией в углу. Подцепив его, Йосано ещё раз пробегается глазами по тексту, а после разворачивается к Дазаю и подманивает его лёгким движением кисти. Поднявшись со своего места, Дазай подходит и тянет листок на себя, чтобы забрать, но цепкие женские пальцы удерживают его на месте, вынуждая создать контакт взглядов. - Я надеюсь, что ты не занимаешься ничем по-настоящему незаконным? - уточняет Йосано, изучая его лицо пристальным взглядом. - Тебе нужно было сначала спросить об этом, а уже после оказывать помощь, - криво улыбается Дазай, но под потяжелевшим взглядом сдаётся и вздыхает. - Нет. Это нужно для того, чтобы удостовериться в том, что этот человек невиновен. Ты знаешь, как все в участке любят устраивать суету понапрасну. Мне не нужно дёргать человека на допросы, если я могу заранее узнать, причастен он или нет к тому или иному вопросу или делу. - Хорошо, - помедлив, Йосано отпускает листок. - Тогда я желаю тебе удачи в твоём деле. - Да уж, она мне очень пригодится, - кивает Дазай и направляется к выходу. - В воскресенье будь готов к обеду, - летит ему в спину. - Поедем в «Landmark Plaza». - Я подумаю, - тянет, почти поёт Дазай и поскорее сбегает за дверь.

---

Невиновен. Именно поэтому Дазай отправился к Йосано, именно поэтому попросил её сохранить его визит в тайне, и именно поэтому о книге, что лежит на его столе, никто ничего не знает. Потому что Дазай верил, отчаянно верил и хотел получить результаты, чтобы узнать, увидеть реальное доказательство того, что Чуя тут совсем не при чём. Вот только безразличная к его чувствам бумага в его руках содержит в себе информацию, которая подтверждает, что кровь в книге, которой написаны истории на пожелтевших страницах, принадлежит Чуе. Ещё раньше Дазай снял с неё отпечатки пальцев и тайком провёл дактилоскопию, распечатав себе и стерев из базы все результаты. И они тоже принадлежат Чуе вместе с кровью. А это означает, что именно Чуя - тот, кто написал всё то, что внутри. Что именно Чуя - тот, кому принадлежит эта вещь. В свою очередь, это приводит к тому, что Чуя является и тем, кто обманом отправил его в приют и воспользовался его стопроцентным отсутствием, чтобы взломать дверной замок и оставить книгу внутри. Но зачем и почему? Эти вопросы борются с другими. С теми вопросами, которых бесчисленное множество, потому что... Всё происходящее просто не укладывается у Дазая в голове. Его Чуя... Преступник? Убийца? Серийник? Накахара Чуя с его подработкой в кошачьем кафе, добротой и отзывчивостью, любовью к детям и сладкой выпечке, к старым мифам и легендам и к осени? Накахара Чуя - самый приятный, уютный, тёплый человек из всех, кого Дазай когда-либо встречал? Накахара Чуя, к которому с первой встречи потянуло как магнитом? С которым Дазай вместе отваживал Липпманна, таки вернувшегося во Францию, ходил по кафе и галереям, гулял по паркам? С которым чувствовал себя на своём месте, чувствовал себя полным и значимым, любимым и нужным? Накахара Чуя, который отдал ему всего себя и которому Дазай отдал всё, что у него есть? «Книга, которую ты читал тем вечером, не врала. «Организованные» преступники и в самом деле тщательно планируют свои преступления, имеют развитые социальные навыки и оставляют мало улик. А ещё, иногда, они вступают в сексуальный контакт со своей жертвой. Надеюсь, мой прощальный подарок принесёт тебе хоть какую-то пользу». Это то, что сказал ему Чуя, когда Дазай осмелился принять его звонок. Сказал и тут же сбросил, чтобы после вновь оказаться «вне зоны действия сети». Дазай был так удивлён, ошарашен, что даже не сразу понял смысл сказанных слов, не сразу понял, что происходит и что ему делать. А когда смысл слов Чуи наконец-то дошёл до него, Дазай почувствовал, как леденеет изнутри. Будто бездна, что терзала его когда-то, вновь вернулась и поглотила его с головой, окутывая изнутри и снаружи льдом и пустотой, тьмой и самим небытием. Дазаю показалось, у него дыра на месте сердца образовалась. Показалось, что если он опустит взгляд, то увидит зияющую рану, осколки костей и хлещущую во все стороны кровь. Это не могло быть правдой. Это должен был быть какой-то кошмар, сон во сне или ещё что-то столь же нереальное. Что-то, от чего можно сбежать. Что-то, от чего можно спастись. Но нет, всё это - реальность. И от реальности этой у Дазая болит, раскалывается голова. Когда-то он признался вслух перед друзьями и коллегами, что ненавидит это дело. Когда-то он сказал, что оно самое запутанное из всех, и просто с ним не будет. Когда-то Дазай обнадёжил Анго, заверив его, что когда они раскроют это дело, вся запутанность падёт сама собой, и они увидят истину, которая всё это время была у них под носом. И что ж, отчасти так и есть. Накахара Чуя действительно был прямо у них под носом. Давний знакомый Анго, своего рода неприятель для Оды и ставший самым дорогим человеком для сердца и души Дазая. Он всегда был где-то рядом, неподалёку: приют, библиотека и даже работа в ресторане «Генко», который находится в том же районе, что и полицейский участок. Да что уж там. Дазай был тем, кто в итоге доверился ему и рассказал всё о расследовании. Дазай был тем, кто после снабжал его всё новой и новой информацией о ходе расследования, искренне веря, что Чуе от этого не будет никакой выгоды или пользы. И в этом-то всё и дело. Казалось бы, вот он ответ: анализ крови и отпечатки пальцев, добровольное почти признание по телефону. Но тут в игру вступает та встреча, которую Дазай подглядел в кафе, и рассказ Достоевского, что путает все карты. Такое дело уже было: во Франции восемнадцатого века. Тогда убийца тоже описывал все убийства в книге, найденной в его особняке, и истории эти якобы были написаны кровью. Описание убийцы: высокий, худощавый, светловолосый. Волосы длинные, собранные в хвост. В тот вечер, когда убийцу заметили, он был в бежевом пальто, белоснежных перчатках и в шляпе. Вот тут и начинается та самая мистика, которой Достоевский трепал нервы несчастного Анго и продолжает трепать до сих пор. Во-первых, сама книга, которая тогда якобы испарилась. Во-вторых, граф Поль Верлен, которого так и не сумели найти, отловить. Но об этой части истории Дазай Чуе не рассказывал. Тот не мог узнать ни о книге, ни о манерах убийцы, и всё же он оставил свою книгу, идентичную той, которую описал Достоевский. А ещё тем вечером в кафе кого Дазай увидел рядом с Чуей? Высокого худощавого светловолосого незнакомца, длинные волосы которого были собраны в хвост, а руки - скрыты белоснежными перчатками, в то время как на спинке одного из диванов лежало бежевое пальто и шляпа. Глупо, конечно, если посмотреть на первый взгляд, и всё же... Дальше - больше. Достоевский обозначил убийцу как «сказочника» и рассказал о слухах, гуляющих об убийце и о том, что он всегда где-то неподалёку и всё слышит. Пожалуйся тут и там, и если тот, на кого жалуешься, на самом деле виновен, убийца явится по его душу. Разве всё это не соответствует действительности? Убиты мерзавцы, продажные и прогнившие, жадные и бессовестные, циничные люди, для большинства из которых не было ничего святого. В книге описана история каждого, но палач остаётся в тени или же представляет собой пострадавших от убитых при их жизни жертв. Несчастные дети, натерпевшиеся от рук педофила: вероятно, не одного. Невеста, убитая лучшим другом новоявленного мужа, который был чист лишь потому, что все грешки висели на душе того самого друга. Который и отвлёк Накаяму Кеичи от брачной ночи, после чего убил услышавшую или увидевшую - никто теперь не узнает наверняка - что-то лишнее девушку, заставив внушаемого друга обставить всё как исчезновение, разработав целый план, как спрятать тело. Дазай не знает этого наверняка, тело Фукуды Хироко так и не найдено до сих пор, но с учётом истории мести невесты в книге и смерти «по плану», отведённой другу Накаямы Кеичи, всё и так понятно. На этом моменте Дазай вспоминает жалобы Чуе на собственного босса, который наверняка замешан в каких-то грязных делах, связывающих его с погибшим психотерапевтом. Который явно не был ему никаким другом, смерть которого для босса якобы именно по этой причине - личный вопрос. Нет, ни черта подобного. Всё оказалось куда проще и грязнее. А замечание Чуи о яблоках из сада тётушки Фукуды? Не та ли эта тётушка Фукуда, являющаяся матерью пропавшей невесты и всего как несколько часов новоиспечённой молодой жены? Услышал ли Чуя историю об исчезновении её дочери и решил ли поэтому... Отомстить? Наказать? Покарать? И как будто этого недостаточно, истории детей из приюта. Чуя-сан волшебник. Чуя-сан рассказывает истории, которые сбываются. Паутинки, после которых маленькие племянницы воссоединяются со своими обожающими тётушками. Утешающие сказки об игрушках, которые всегда возвращаются к своим маленьким хозяевам, если те и в самом деле скучают по ним и горюют, жалеют о том, что потеряли и всё в этом духе. Настоящие зубные феи? Небылицы, которые сбываются, и о которых помнят даже дети постарше, которые уж точно не должны больше верить в мифических существ по типу летающих крылатых человечков? В голове Дазая - хаос. Ему кажется, он строит пирамиду из трёх противоречащих друг другу граней, которые вот-вот рухнут и погребут его под собой. В памяти крутятся все встречи с Чуей и разговоры с ним. В памяти всплывает озорной взгляд Достоевского и его рассказ о «сказочнике». Всплывают в памяти и все странные методы убийства и улики на местах преступлений. Всё это повторяется раз за разом, кружится дикой каруселью в голове Дазая, и она болит всё сильнее и сильнее, а пальцы всё крепче и крепче сжимают смятый листок экспертизы, пока не начинают бессознательно для самого хозяина рвать его на куски. - Расскажи о мерзавце в кабаке или обмолвись о нём на светском приёме, посетуй цветочнице или в пьяном бреду нашепчи в ночи фонарщику по дороге домой, и рано или поздно слух дойдёт до убийцы, и тот придёт за жизнью того, кто нагрешил.

- В этой книге от руки были описаны убийства, все до единого. Но это не был чёткий план действий, и не было детальное описание самого совершения убийства, впечатлений от него. Рассказы подавались в стиле сказок, начинались со слов «жила-была мадам Сорель, и вот однажды...» и всё в этом духе.

- В этом и заключается вся мистика. Графа так и не нашли, но что намного интереснее - книга исчезла. Та, в которой были описаны убийства. Испарилась из закрытого хранилища для улик в самом сердце сосредоточия всех служителей закона и защитников правопорядка. Никто ничего не видел, не слышал и не знал. Днём книгу доставили на хранение и изучение, и той же ночью она исчезла. Утром следующего дня особняк графа сгорел дотла. Полиция осталась ни с чем.

- От всего этого веет очередными стычками с боссом, который всё чаще вызывает меня к себе и требует ответов, которых у меня нет. - А ты пожалуйся тут и там на своего босса, который как-то подозрительно трясётся из-за этого дела. Вдруг он на руку не чист, и кто откликнется?

- Я не утверждаю, что это магия или что-то подобное. Но я думаю, что в подобных делах и в самом деле нужно учитывать все версии. Вы учитываете только то, что поддаётся логике, фактическому обоснованию, но это не значит, что не существует чего-то, о чём мы не знаем. Отпечатки на стенах принадлежат мёртвым, которые не могли их оставить - это не поддаётся логическому объяснению, но, тем не менее, это существующий реальный факт. Именно поэтому я думаю, что вам нужно смотреть шире.

- Они тебе нравятся? - Кто? Овцы? Терпеть их не могу. Напоминают о брате. - У тебя есть брат? - Какой брат? Я ещё в первую встречу сказал тебе, что вырос в приюте. - Но ты только что сам сказал о нём. - Я сказал, что терпеть не могу овец. И всё.

- Думаю, есть два основных типа. Первый тип серийников делает это, потому что заманить в ловушку любовника или любовницу гораздо легче. Второй тип просто наслаждается полным знанием ситуации. - Я точно видел это в каком-то фильме. Там был серийник, ворующий чужие личности. Его двадцать лет поймать не могли. А потом появилась прекрасная специальный агент ФБР, которой поручили раскрыть это дело, и которая вступила в интимную связь с «невинной» жертвой, оказавшейся в итоге всё продумавшим преступником. Диалоги, обрывки фраз и целые разговоры всплывают в памяти Дазая. Эхо разных голосов смешивается между собой, порождая какофонию звуков. И над всем этим цепкий пристальный взгляд Достоевского пронзает саму душу. В ушах Дазай эхом слышит его негромкое, полное серьёзности замечание о том, что такое «чатушкотика», за которую в который раз цепляется его воспалённый постоянной работой и поисками ответов разум. Чатушкотика - прекрасное средство для описания существующей реальности, но с её помощью невозможно выразить истину как таковую, потому что сама суть этой философии заключается в том, что человек не может постичь бытие и грани вне бытия как таковые, потому что это выше любого понимания. Эта философия одновременно предлагает на выбор четыре варианта восприятия, но также запутывает возможным выбором понимания проблем вечности, бесконечности мира, идентичности или различия души и тела, связанных или несвязанных между собой, существования рождённых сверхъестественным образом существ и существования или несуществования чего-либо после смерти. Есть боги или нет? Если есть, он один или их несколько? Есть ли жизнь после смерти или нет? Есть ли силы за пределами человеческих возможностей или нет? Есть ли иные плоскости реальности или нет? Пишется ли судьба человека его поступками или поступки человека есть предписанная кем-то свыше цепочка последовательных действий, из чего и сложена заведомо его судьба? Существует ли на самом деле Дьявол таким, каким рисует его религия? На самом ли деле он истинное зло или же падшее добро, ещё способное вернуться на путь света? На самом ли деле свет есть добро, а тьма - зло? И есть ли душа в человеке, или же душ не существует, и на самом деле человек - лишь мешок из мяса и костей, заполненный кровью, плод животной эволюции, и нет в его происхождении и существовании ничего святого, высшего, превосходящего? И вновь Дазай возвращается воспоминаниями к Чуе и к тому незнакомцу, который на первый взгляд идеально подходит под описание убийцы из Франции, который давно должен быть мёртв. Вновь он возвращается к книге и к увлечению Чуи старыми верованиями и историей становления религий и появлением и исчезновением мифов и легенд. Чуя ведь убивал... Не сам? Или сам? Чёрт, и как в этом разобраться? А ещё Дазай вдруг как никогда ясно вспоминает четырёх котов: Пэсуто, белый - чума; Сэнсо, рыжий - война; Уэру, чёрный - голод; Сину, серый - смерть, и как они пялились на него в тот день, когда Дазай впервые пришёл в кошачье - видимо, нет? - кафе. Жуткие животные с пронзительными одинаковыми глазами, что смотрели на него, как голодные хищники, оценивающие свой возможный - очень лёгкий - обед. Смотреть шире. Отринуть логику. Не отталкивать от себя то, что кажется невозможным. Вспомнить о том, что ничего невозможного нет - есть лишь сомнения и страхи, неумение вовремя взять себя в руки. Незнания как такового не существует, потому что просвещение постоянно пожирает его. Чем больше возможностей, тем меньше остаётся непознанного и неизведанного. Можно ли на деле доказать, что существует что-то вне понимания человеком реальности, и нужно ли вообще это что-то доказывать? Когда шли войны за веру, никто из солдат и священников лично не встречался лицом к лицу с богом, но они верили. Когда ведьм сжигали на кострах, никто не видел, чтобы они на самом деле обращались чёрными кошками или воскрешали мертвецов, но люди верили. И, как показывают необъяснимые примеры из старого мира, не без причин. В двадцать первом веке поверить в существование потустороннего значит обеспечить себе палату с белыми стенами в закрытой лечебнице, Дазай прекрасно понимает это, и всё же... - Рыжеволосый и голубоглазый, а коты названы именами Всадников. В средние века тебя бы за такое на костре сожгли, Чуя. - Как лестно.

- Знаешь, с ведьмами в те времена и в самом деле всё обстояло хуже некуда. Я читал, что когда шла война верований, первые приметы, обязанные указать на ведьм, были настолько абсурдны, что это даже по тем временам было смешно. И с чего вообще все решили, что ведьмой может быть только женщина? Разве не абсурд?

- Все эти гонения и инквизиции, охоты и целые пособия. Разве это не глупость? Одни монахи считают себя всезнающими и выпускают «Молоты ведьм», а другие идут сжигать дома невиновных только из-за того, что у кого-то глаза не того цвета и один ребёнок вместо семерых. Безумие. - В те времена всё держалось на вере. Охота на инакомыслящих была частью войны за веру, за утверждение веры. К тому же, мы не можем знать наверняка. В современном мире, в цивилизованном мире, полно людей и полно мест, обладающих силой. Вроде родников, вода из которых лечит, и слепых столетних провидиц, которые могут заглянуть и в прошлое, и в будущее. Это не поддаётся логике, но это факт. - Не хочу ничего слышать о мистических фактах, не поддающихся логике. Я сыт этим по горло на своей работе. Хватит! Только холодный разум и реальные вещи! Вот только места для холодного разума и реальных вещей не то чтобы много осталось. Вся эта чертовщина началась ещё тогда, когда в спальне Яшидо Шинджи на стенах и потолке обнаружились отпечатки ладоней и пальцев людей, которые давно погибли. Возрадовавшись смерти прежнего босса, Дазай уже успел переговорить по поводу эксгумации тел с Хироцу-саном, но она не потребовалась. Достаточно было наконец-то воспользоваться свободно базой данных и возможностью сделать все нужные запросы, чтобы узнать, что большая часть трупов, отпечатки которых были обнаружены, была кремирована. Впрочем, теория о том, что какой-то псих раскопал могилы и отрезал кисти, чтобы оставить отпечатки на стенах, развалилась намного раньше. Ещё тогда, когда Дазай без возможности добраться до тел при очередном обдумывании этого странного феномена задумался о том, сколько времени прошло со смерти членов бригады, и понял, что останки кистей не смогли бы оставить подобные следы: чёткие, да ещё и будто прожжённые, калёные огнём. Это было невозможно с учётом разложения тел. Вот только теперь противный тонкий голос нашёптывает где-то в затылке Дазая о том, что ничего невозможного нет.

|...|