Catuskotika

В доме Яшидо Шинджи тихо и мрачно. Пока ведётся расследование, дом закрыт для посещений. Даже семья покойного не имеет права входить внутрь, уносить с собой какие-либо вещи или жить в этих комнатах. Впрочем, никакая нормальная семья и не останется на ночь в месте, где кого-то убили. Чуя уверен, что пусть среди соседей и ходят слухи и сплетни после полицейских машин и до сих пор висящих на парадных воротах жёлтых оградительных лент, этот дом всё равно рано или поздно кому-нибудь продадут. Может, покупатель не будет знать о том, что здесь произошло. Может, кого-то, наоборот, привлечёт мрачная таинственность совершённого убийства. Яшидо Шинджи был видным человеком, и конечно о его смерти написали в газетах. Пусть полиция сделала всё, чтобы правда не выплыла наружу, разлетевшись через СМИ, тут и там жёлтые газетёнки всё равно нет-нет, да напишут небылицу, в которой на самом деле слишком много правды, о которой они и не подозревают. Взглянув на книгу, лежащую на своих ногах, Чуя поднимает взгляд на своё зеркальное отражение. Он сидит как раз напротив шкафа-купе, и тронутое пылью зеркало отражает и его самого, и проклятую книгу, и часть комнаты. Сейчас в ней никого больше нет, но Чуя знает, что в день смерти Яшидо Шинджи изувеченные души устроили здесь настоящий пир мести. А сейчас - только он один, сидящий по-турецки и рассматривающий своё бледное лицо, заострившиеся скулы и посеревшую кожу. Его глаза уже утратили свой блеск, а волосы - мягкость и яркий цвет. Будто на картину плеснули растворителя, и тот с шипением начал разъедать идеальные мазки кисти, оставляя после себя лишь уродливые кривые пятна. Уродливое пятно. Да, именно так себя в настоящем чувствует Чуя. Изначально, ещё в детстве, он всегда чувствовал себя так, будто ему не место в этом мире. Он как будто видел и понимал намного больше, чем другие дети и даже взрослые, но просто не заострял на этом внимания, а если и так, то не мог найти подходящих слов, чтобы описать то, что у него на душе. И чем старше он становился, тем явнее становилось это ощущение. В один миг Чуя смотрел вокруг и чувствовал себя комфортно и уютно, а в другой внутри всё начинало дёргаться, и ему хотелось идти, бежать непонятно куда. Было чувство, что там, в конце этого пути, Чуя найдёт всё и поймёт всё, обретёт всё. Но сколько бы раз Чуя ни отправлялся бродить по городу, сколько бы раз ни отправлялся в путь, никогда ничего так и не находил. Когда открылись его способности, Чуя долго не мог принять их, хотя и пытался создать для самого себя маску смирения и понимания, хотя бы поверхностного. Он нашёл для своих сил пользу, нашёл дело, которое якобы являлось благим, несло возмездие одним и покой - другим. Но в настоящем Чуя как никогда остро осознаёт, что на самом деле все те годы собственные силы пугали его и вызывали постоянное глубинное отрицание. Чуя ничего не понимал, он не знал, что ему делать, к каким последствиям всё это приведёт, и отчаянно цеплялся за свою «нормальную» жизнь, в которой будто ничего и не изменилось. Будто то, что он рассказывает или пишет истории, которые сбываются, если вложить в них толику эмоциональной искренности или желания помочь, абсолютно нормально, и такое умеет если не каждый второй, то каждый третий человек. Когда в его жизни появился Дазай, Чуя впервые по-настоящему ощутил себя в покое и комфорте, в безопасности и дали от вечно терзающих сомнений и страхов. Что может быть естественнее для человека, чем влюбиться? И Чуя упивался этой любовью. Упивался самим знанием, что способен любить. Карал он мерзавцев или нет, Чуя понимал, что является убийцей. Ну, или не совсем убийцей, а сообщником почивших жертв - тут с какой стороны посмотреть. И всё же кровь была на его руках, много крови. Чуя начал опасаться, что всё это поглотит его. Он начал бояться прикасаться к детям в приюте, будто его пальцы оставят на их беззаботных макушках и нежных личиках кровавые следы. Но стоило Дазаю войти в его жизнь, и буря в душе улеглась. Чуя смог удостовериться, что всё ещё человек, а не какой-нибудь монстр. Что он способен на любовь, заботу, доброту, отдачу, искренность, понимание и сочувствие.

- Ты пахнешь домом. - Если твоим, я не против.

Да, Чуя хотел этого. Правда, хотел. Стать для Дазая домом. Стать для него человеком, который всегда примет и выслушает. Который никогда не отмахнётся, всегда постарается понять и, если будет нужно, простить. Человеком, который будет надёжной опорой, помощником и спутником по жизни. Особенно последнее. Как же Чуя этого хотел. Однажды предложить Дазаю переехать в его квартиру. Быть может, купить кровать побольше, а может, оставить так. Чтобы приятнее было спать в тесноте тел друг друга. Чтобы сворачиваться каждую ночь в один клубок, сплетаясь так цепко, что и самим будет сложно распутаться, расцепиться. Это было бы прекрасное будущее. Будущее, в котором первое, что видит поутру Чуя - заспанное лицо Дазая с чуть припухшими щеками, со следами от подушки, с сухими тёплыми губами, которые было бы так приятно целовать. Будущее, в котором было бы совместное умывание и наверняка идиотские игры с пеной для бритья, а после завтрак. Чуя готовил бы его, а Дазай обнимал его со спины, вился вокруг щенком и выпрашивал внимание глупым детским нытьём, которое заставляло бы Чую ворчать и ругаться, но согревало его изнутри. А потом совместные походы к метро и обнимания на платформе, потому что Дазай не хотел бы расставаться, а Чуя закатывал бы глаза, но в тайне тоже не хотел бы его никуда отпускать. Это было бы будущее, в котором все часы порознь были бы наполнены сообщениями ни о чём и смазанными фотографиями: Анго и Оды, кабинета в полицейском участке, кактуса в цветном сомбреро, перемазанного пеной комбинезона Чуи, фотографий Альбатросса в откопанном чёрт знает где совершенно ужасном зелёно-розовом боа. Из кафе Чуя присылал бы фотографии горячих пирогов или кружек с вьющимся над ними ароматным паром, котов, спящих в самых причудливых позах, и хмурого Акутагавы, похожего на ежа и каждый раз матерящего философию то одного, то другого писателя, своих преподов, свой выбор при поступлении и вообще большинство своих жизненных выборов в целом. Дазай бы писал ему под столом во время важных собраний глупые нежности, и после этого Чуя встречал бы его на пороге кафе крепкими объятиями и несдержанными поцелуями, потому что никаких слов не хватило бы, чтобы описать всю степень его приязни, привязанности и любви. А потом он вспомнил обо всём и... Ничего не изменилось. Воспоминания вообще забавная вещь. Кто мог сказать, подлинные они или нет? И всё же, когда Чуе начали сниться невероятно реалистичные сны о самых разных местах, людях и временах, он сразу понял, что это неспроста. Сила, что всегда жила внутри него, не позволила отмахнуться и решить, что это очередные выверты его сознания. Постепенно кусочков пазла становилось всё больше и больше, и так Чуя вспомнил всё: о своих настоящих родителях, о секте, о смерти, о другом мире, ставшем, в конце концов, его домом. Удивительно, как гибка и податлива детская психика. Впрочем, тогда и понятия такого не было. Чуя был самым обычным деревенским мальчишкой, слушавшим и верившим во всё, о чём ему говорили взрослые, и всё же занятно, что та реальность, сочетающая в себе так много несочетаемого, так быстро въелась в саму его суть. Была ли то помощь Мори? Или всё дело в том, что он созрел в «покоях» Коё, где всегда были цветы и цветущие деревья, дымка молочного тумана и водопады, бесконечные реки и бездонные озёра, и маленькие милые лисы, которые всегда вились вокруг Чуи, щекоча его своими мягкими шубками? Чуя не знает наверняка, но что есть, то есть. В настоящем его подлинная жизнь насчитывает века. Невинная душа, перерождённая ведьмой, Чуя долгие годы и десятилетия, столетия обучался своему ремеслу. Мир за бездной - тюрьма, клетка, но есть бесконечные миры, параллельные этому. Все они в целом похожи, но разнятся событиями и их последствиями. Иногда эти последствия затрагивают и иные миры, а иногда - нет. Так Чуя знает, что в этом мире «Чёрный мор» тоже имел место быть в четырнадцатом веке, но если здесь он начался в Азии и после перебрался в Европу, чтобы аукаться людям вспышками вплоть до девятнадцатого века, то в той реальности, в которую вернулся Чуя - в свою настоящую реальность - бубонная чума пришла сразу в Европу и собирала жатву всего четыре года, пока Чуя не сумел запечатать её вновь, сдав свой первый экзамен на силу. И думать об этом, вспоминать всё это - странно. Чуя не знает, дело ли в бездне или и в самом деле жизнь в этой реальности затирает связь с истинной сущностью намного быстрее, чем он предполагал, но всё это кажется сном. Чуя помнит себя по разные стороны разных миров и помнит, за что его прозвали ведьмой кровавой войны. Да, он был там. Сеял хаос и раздоры, приносил смерть и орошал земли кровью. Науськивал одних на других, а после бросался в самый эпицентр, кипя азартом и желанием увидеть, куда приведут все его деяния. Когда демоны покупали души, когда сам Мао торговался со смертными священниками, дуря им головы, а Коё собирала «утончённые» души художников и скульпторов, музыкантов и поэтов, Чую не волновала сама жатва как таковая. В нём бурлили энергия и сила. Он хотел лишь вечного движения вперёд. В настоящем Чуя - самый обычный. Его жизнь равномерна и спокойна, сложна, но не тяжела. Он живёт по системе, разработанной обществом, и пусть в целом она заключается в коротком положении «мы рождаемся, чтобы умереть», пусть все люди живут по принципу «работать, чтобы жить, и жить, чтобы работать, потому что работать - значит жить», у него есть свои отдушины. Да, он не самый богатый человек, у него нет своего жилья и достойной работы, нет семьи и родни, но Чую это никогда не угнетало. У него есть увлечения и хобби, есть друзья и приятели и есть дети из приюта, которые дарят ему свою бескорыстную любовь. Он знает, что существует не просто так. Знает, что нужен хоть кому-то. И всё же Чуя чувствует себя так, будто застрял на грани между мирами. Он знает, что его ждёт. Если он останется в этом мире, то постепенно забудет все вернувшиеся воспоминания - он уже забывает. Но если он вернётся за грань, время там смажет воспоминания об этой реальности, и Чуя через какое-то время уже не вспомнит: ни как выглядело его жильё, ни как выглядели стены приюта, ни лиц друзей и знакомых, детей. Те годы, что он прожил в этой реальности, растворятся в столетиях его бессмертной жизни, которую Мао вернёт ему, которую поможет укрепить, и вскоре побег в тюрьму за бездной станет для него смазанным воспоминанием о поступке из прошлого - одном из многих, которые он совершил. Единственный, кого Чуя никогда не сможет забыть, это Дазай. Каждая их встреча навсегда отпечаталась в его памяти. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение - Чуя никогда этого не забудет. Дазай - единственное по-настоящему ценное в этой реальности. Сердце Чуи болит и кровоточит, истекает кровью и золотом, когда он думает о том, что больше никогда его не увидит. Но эта боль воспринимается Чуей как наказание и расплата: за свою слабость, за свою трусость, за свой побег, за свою самонадеянность, за свою глупость. Даже не зная всего, разве Чуя не смотрел фильмы и не читал книги, в которых герои оказывались в похожих ситуациях и вынуждены были платить за свои выборы и шаги? Но Чуя, как и любой другой человек, заканчивал читать и закрывал книгу, заканчивал смотреть фильм и выключал телевизор, думая о том, что это всего лишь вымысел авторов и режиссёров, и не обращая внимания на вложенную мораль. А потом, когда вся эта тёмная мистическая дрянь вошла в его жизнь, Чуя принял её с распростёртыми объятиями. И кого в этом винить? Только себя. Каштановые кудри - мягкие, пушащиеся, пахнущие травяным шампунем. Коньячно-карие глаза: чайные, янтарные, потемневшие почти до черноты. Глаза, которые видят всё, замечают всё. Глаза, в которых золотые искры вспыхивали каждый раз, когда Дазай смотрел на Чую. А его губы? Всегда сухие и немного обветренные, упругие и тонкие, мягкие. Поцелуи этих губ наполняют теплом, покоем, беззаботностью. Улыбки на этих губах самые красивые, завораживающие, влекущие. У Дазая кошачьи уголки губ, и когда он смотрит на Чую из-под ресниц, пряча в них улыбку, Чуя каждый раз не может удержать себя на месте и подаётся вперёд, стирая разделяющее их расстояние и впитывая чужое лукавство и озорство через прикосновения губ. А его кожа? У Дазая такая мягкая, такая светлая, такая чувствительная кожа. Он с ног до головы покрыт несуществующими созвездиями, которые Чуя находил, рисовал кончиками пальцев и своими губами, проводя невидимые линии между родинками своим теплом. Наверное, кожа Дазая превратилась бы в самую красивую карту звёздного неба, если бы однажды Чуя решил провести эти линии золотом. - Бесценный... - едва слышно выдыхает Чуя и криво, разбито улыбается своему отражению.

- Ведьмы - однолюбы, Чуя, и ты уже полюбил и никогда не разлюбишь. Твоё сердце выжжено, потому что было отдано демону, который не оценил этот дар. Я не виню тебя, мы не выбираем, кого полюбить, и всё же тот земной человек не стоит твоих усилий и смерти. Твоя любовь к нему - красивая ложь, пустой самообман.

Слова Коё эхом всплывают в голове, и по спине бежит неприятная дрожь. Чуя не в первый раз задумывается о словах наставницы. В конце концов, именно после того, как она посетила его во сне, Чуя изменил своё решение относительно того, чтобы остаться в этой реальности, и вместо этого задумался о том, как ему уберечь Дазая, какую бы цену ни пришлось за это заплатить. Чую мучает невозможность дать ответ даже самому себе: если он отдал своё сердце демону, почему и как сумел полюбить Дазая? Люди этого никогда не узнают, даже если вскроют его грудную клетку и увидят сердце воочию, но Чуя знает и остальные по ту сторону грани могут чувствовать, а некоторые - вроде Коё или Мори - даже видеть, что собой на деле являет этот орган - обугленный и кровоточащий. Ведьмы - однолюбы, и это не просто слова. Раз отдав кому-то своё сердце, они больше не могут полюбить никого другого. Но Чуя любит. Он знает, что любит Дазая, и любовь эта настолько сильна и настолько взаимна, что все раны на его измученном сердце покрылись золотом и перестали ныть и болеть. Вот только с учётом всех фактов это невозможно. Невозможно, и оттого Чуя ещё больше хочет спасти Дазая. Потому что Дазай и в самом деле сумел совершить чудо, даже если не знает об этом. Он починил, залатал разбитое сердце отвергнутой ведьмы, а ведь считается, что это не под силу никому, даже самому Мао. - Проживал когда-то в городе Йокогама человек, и имя этому человеку было Дазай Осаму, - негромко нашёптывает Чуя в сумрак и пустоту комнаты. - И вот однажды этот человек сделал то, что считалось невозможным - починил разбитое сердце ведьмы... Книга на ногах Чуи остаётся безучастна, но воздух вокруг него будто густеет. За окном начинает бушевать ещё сильнее непогода, и ветви старого дерева скребутся, стучатся в окно с противным тонким скрипом. Через порог комнаты переступает белоснежный кот. Громко мяукнув, чтобы привлечь к себе внимание мутных голубых глаз, он неторопливо проходит вперёд и садится напротив Чуи, оставив расстояние в метр между ними. Чёрные глаза гипнотизируют, и Чуя позволяет это. Он знает, Пэсуто читает его мысли, читает саму его душу, но это не пугает и не отталкивает. Давно нет. Сколько Чуя себя помнит, конкретно этот кот всегда был рядом с ним. Они встретились однажды в картинной галерее замка Мори, и с тех пор Пэсуто следовал за ним по пятам. Нескоро Чуя узнал, что это на самом деле за тварь, прячущаяся под невинным обликом, и нескоро понял, отчего остальные три кота всегда следуют за белым, будто все они неразлучны. Когда же правда раскрылась, не было предела его восторгу и интересу. Сколько славных войн и раздоров, сколько болезней и жатв они породили и собрали вместе. Иногда Чуе даже казалось, что эти четыре кота на деле самые близкие к нему и самые понимающие его существа. В настоящем же он не может не ощущать острой благодарности. Пэсуто пошёл за ним, нашёл его и был рядом. Пусть Чуя ничего не знал что ребёнком, что подростком, но присутствие белого кота всегда успокаивало его, усмиряло мысли и терзания в его душе. - Я не злюсь, - негромко признаётся Чуя и протягивает ладонь. - Я не злюсь на тебя. Кот медлит, но всё-таки подходит ближе. Вздёргивает нос, когда смотрит на книгу, которая и ему явно не по душе, но подставляется под ласковую ладонь, а после забирается к Чуе на бедро и встаёт на задние лапы, передними опираясь о его грудную клетку. Глаза в глаза, и Чуя не может сдержать улыбку. Пальцы поглаживают тёплые кошачьи уши, ладонь - гибкую спину. Чуя знает, Пэсуто был тем, кто принёс ему книгу, вытащил её из кармана пространства, где она дожидалась своего часа, врученная ему Арахабаки и упавшая вместе с ним в бездну. И всё же это был не его выбор, лишь обязанность. Есть правила и законы даже для потусторонних тварей, которые нельзя нарушать. Именно поэтому Пэсуто не сможет спасти ему жизнь, даже если захочет, и болезнь всё равно пожрёт Чую. Именно поэтому Сину, серый кот, всегда держащийся от всех немного в стороне, не спасёт его жизнь, не защитит. Где есть жизнь, там всегда будет и смерть. За бессмертие время берёт свою плату, за годы жизни - свою. Это законы самой природы, вселенной и всех граней её мира, и не Чуе или её посланникам спорить с ними или пытаться нарушить. Есть вещи, которые должны случиться, рано или поздно, и что бы ты ни делал, они произойдут, хочешь ты того или нет. Но всегда можно изменить правила игры, а если нужно, то и саму игру. И именно это Чуя собирается сделать, именно поэтому Верлен был так взволнован перед их расставанием. Потому что Чуя решил сделать Дазаю прощальный подарок. Ценой остатков своих сил он спасёт его от боли и сожалений, от бессмысленных терзаний и кровоточащих рубцов на сердце. Собрать его улыбки, запах и звук смеха по стеклянным сосудам нельзя, но зато Чуя может забрать с собой, унести с собой совсем другое: самое важное, дорогое, бесценное. - Позаботься о нём, Пэсуто, - просит Чуя, доставая телефон и включая его. Заряда почти не осталось. - Когда всё закончится, я прошу тебя - присмотри за Дазаем. Кот отвечает громким мяуканьем. Дождь за окном становится сильнее. Чуя нажимает на кнопку вызова нужного контакта и подносит его к уху. В его голове проносится горькая мысль о том, что вот и этой истории - самой лучшей и любимой из всех - тоже приходит конец.

***

Не зря говорят, что всё бывает в первый раз. Вот и Дазай впервые столкнулся с ситуацией, в которой понятия не имеет, как ему действовать. Хотя действительно ли это первый раз? Всё пошло наперекосяк после того, как Чуя оставил ему книгу и исчез. Конечно, всего около недели прошло, и Дазай не может быть везде, однако он не раз и не два обходил все возможные места, где мог бы встретить Чую, увидеть хотя бы издалека, но везде была одна пустота. Работодатели разводили руками: не появляется и на звонки не отвечает. Друзья и приятели разводили руками: не заглядывает, сообщения остаются непрочитанными. Даже в приюте, на который Дазай питал большие надежды, Чуя так и не появился, хотя однажды он провёл там почти весь день в неясной надежде на чудо - потому что лишь такие надежды ему и остались. А теперь Дазай стоит перед оградой дома Яшидо Шинджи и не решается войти. Чуя позвонил ему, чтобы обозначить место встречи ещё два часа назад, заявив, что будет ждать столько, сколько потребуется, но как бы ни хотелось бросить всё и рвануть вперёд, Дазай не решился приехать сразу, а теперь вот не решается войти. И дело не в страхе или в опаске, а в том, что... Дазай и сам не знает, если честно, как объяснить. Как бы ни хотелось верить, что всё происходящее - одно большое недоразумение, он помнит о том, что Чуя - убийца. Каким бы образом он ни совершал преступления, он делал это и все эти дни водил Дазая за нос. Было ли это намеренной игрой ради того, чтобы потешить своё эго? Была ли их встреча и в самом деле лишь невероятным, но всё же естественным совпадением? Дазай не знает ответа на этот вопрос и потому всё медлит, медлит и медлит. К тому же, он пытается продумать своё поведение, слова, которые скажет, и план действий для самых разных ситуаций. Вот только проблема в том, что у него такая каша в голове, что не хватило бы и недели для того, чтобы всё обдумать, продумать и морально подготовиться к этому всему. Теперь Дазай понимает следователей, которые связывались с преступниками и после не могли их арестовать. Как можно сделать это, когда знаешь о человеке только лучшее? Для Дазая Чуя - солнечные улыбки, внимательные и заботливые взгляды и согревающие объятия. Для Дазая Чуя - приятный голос, восхитительный смех, который хочется слушать вечность, и самые нежные поцелуи. Для Дазая Чуя - человек, который всегда выслушает, который всегда пытается понять его, а если не получается, не опускает руки и не сдаётся. Чуя терпит его непостоянное поведение, беззлобно посмеивается с детских выходок и не раз дал понять, что двери его дома для Дазая всегда открыты, в любое время дня и ночи. Чуя сам стал для Дазая домом. Да, всё было очень поспешно, и чувства вспыхнули будто на пустом месте, и это дикое притяжение, когда от одной встречи взглядов между ними искрило, да так, что хотелось выбраться не то что из одежды, а из самой кожи, чтобы слиться в единое целое, и всё же... Всё же Дазай никогда не был человеком, который не умеет отодвигать личное в сторону и обращаться к холодному разуму. Да, он любит и в ужасе от происходящего, и отрицание живёт в нём, потому что «это невозможно, невозможно, это же Чуя, невозможно» крутится в его голове заевшей пластиной, но у Дазая есть реальные факты и доказательства и есть слова самого Чуи, который дал понять, что нисколько не сожалеет о том, что сделал. Более того, он открылся Дазаю без всякого страха, и это настораживает. Решил ли Чуя, что находится в полнейшей безопасности, и поэтому поступил так смело, можно даже сказать, дерзко? Или же всё дело в том, что он уже решил судьбу Дазая, и шаг за ворота дома Яшидо Шинджи станет первым шагом Дазая на пути к собственной смерти? Подумав о последнем, Дазай тихо хмыкает, поправляет ворот пальто и толкает калитку рядом с воротами, заходя на территорию дома. Смерть... Такое размытое понятие. Он никогда не боялся её. Многие его коллеги суеверны, некоторые даже выполняют какие-то ритуалы на удачу перед рейдами и крупными облавами, но сам Дазай не видит в смерти ничего жуткого или страшного. Смерть - это естественный ход вещей. Дазай всегда считал, что это не точка, а логическое продолжение пути. Единственное, чего он опасался, это процесса медленного и болезненного умирания. В этом мало приятного, последние часы жизни наполнены страданиями, а ещё обычно под конец приговорённые выглядят совершенно ужасно и такими и остаются в памяти родных, что бы кто ни говорил и какие бы фотографии на могилу ни приносил. Куда больше возможной смерти Дазая нервирует выбор, который он должен сделать. В самом начале этого расследования, да и задолго до того, ещё во время учёбы в академии, он нисколько не скрывал своих положительных взглядов на так называемых карателей, которые убивают разных мерзавцев. Сколько Анго ни одёргивал его, Дазай продолжал держаться за свою точку зрения и обсуждал её со всеми возможными лекторами и профессорами, устраивая едва не часовые дискуссии, как только подворачивалась возможность. Его никогда не смущал тот факт, что чистильщики те же убийцы, только прикрывающиеся флёром благого дела. В конце концов, есть разница, когда это действительно лишь флёр, и кровь льётся рекой, а когда убийца с принципами и в самом деле убивает лишь тех, кто того заслужил. - Благо для одних может не являться благом для других, и потому существуют предписания закона, которые должны неукоснительно соблюдаться. Иначе начнётся хаос, - повторял пожилой профессор Танака, не уставая также напоминать, что у него от речей Дазая болит голова. Дазай всегда посмеивался в ответ и бросался в жаркий спор с ещё большим рвением, но редко когда ему удавалось одержать безоговорочную победу. Не раз и не два Дазай задумывался, на самом ли деле тот же профессор Танака думает так, или ему положено так думать и вбивать эту мысль в головы своих студентов, или просто новое поколение так сильно отличается вольнодумием и свежими взглядами на происходящее. Сам Дазай всегда считал, что подобные ситуации следует рассматривать как эвтаназию. Это тоже очень спорная практика для большинства стран мира. Этика и мораль, клятва Гиппократа и существование веры оказывают существенное влияние на общественное мнение и не только, но в то время как большие умы думают о своей репутации, умирающие люди в больницах срывают голосовые связки от непрекращающихся криков боли. Конечно, есть истинно верующие люди, готовые терпеть любую боль и страдания, считая это своего рода очищением или же наказанием. Есть и корыстные люди, которые будут только рады, если эту практику узаконят, потому что людская жадность и подлость не знает границ, и ради того же наследства люди и без всякого отвода глаз совершают убийства: каких только примеров не хранит в себе история, начиная от самых глупых и заканчивая самыми изощрёнными. Есть и внушаемые люди, есть трусливые люди, есть бегущие от своих проблем люди, которые могут попытаться воспользоваться узакониванием эвтаназии для очень далёких от закона вещей. И всё же есть ситуации, когда подобная практика и в самом деле необходима. Они есть везде, во всех странах и с самыми разными людьми. И всё же их лишают права умереть безболезненно и мирно по каким-то своим более «важным» причинам, закрывая глаза на чужую потребность, нужду. Также и с преступлениями и преступниками. Дазай знает, закон есть порядок. Если закон исчезнет, на земле воцарится хаос, потому что страх перед наказанием, перед судебным приговором, перед расплатой за свои деяния - то, что держит большинство потенциальных преступников, людей со склонностью к насилию и далее по списку в узде. Как религия, только закон. Одно для души верующих, другое для жизни фактической, для физического тела - кто как думает и считает. И всё же Дазай так держится за свою точку зрения, потому что учитывает причины и факты, когда закон не может создать должный порядок. Когда деньги и влияние людей позволяют им оказываться выше закона. Когда сам закон продаётся и позволяет творить бесчинство. Может, и не все жертвы, собравшиеся в расследовании Дазая, заслужили тот уровень жестокости смерти, который получили, и всё же большинство из них заслужило то, что есть. Хотя Дазай считает в целом лицемерным рассуждать о душе, вере, правом наказании и многом другом, когда существует узаконенный смертный приговор. Всё, что не является смертью по естественным причинам, есть самоубийство или убийство, и в целом нет никакой разницы в убийстве, совершённом руками чистильщика, и в убийстве, совершённом руками уполномоченного человека. Кроме того самого флёра благого дела, но в чём тогда различие между флёром благого дела чистильщика и флёром благого дела уполномоченного лица? На этот вопрос Дазаю не ответил ни один из умов академии, только повторяли один за другим, что у них от Дазая болит голова. В настоящем болит голова у самого Дазая, когда он медленно проходит по дорожке, ведущей к дому, и заходит внутрь. В тишине его шаги звучат неестественно громко. В этой мёртвой жуткой тишине громким кажется даже неслышное биение его сердца. Замерев в холле, Дазай осматривается по сторонам, выискивая взглядом рыжую макушку, а после направляется к лестнице и начинает подниматься наверх. Распахнутая дверь спальни в конце коридора привлекает его взор сидящим на полу белоснежным котом, и Дазай замирает. Чёрные глаза животного сверлят его немигающим пристальным взглядом. Под этим взглядом, будто в саму душу заглядывающим, Дазаю вдруг становится тяжело дышать. - Проходи, - доносится глухой голос из спальни. - Нет смысла стоять в дверях. Будто обратились к нему, кот поднимается и скрывается в спальне. Сделав несколько шагов вперёд, Дазай вновь останавливается и опускает ладонь на влажную от дождя ткань пальто, под которой пальцы нащупывают контур кобуры с пистолетом. Он не знает, чего ждать от этой встречи, и так и не придумал, что скажет Чуе или какие вопросы задаст ему. Он так и не сумел определиться в своём к нему отношении, несмотря на свободные взгляды относительно карателей, к которым Чуя относится абсолютно точно, на все сто процентов. Даже если описанные в книге убийства и в самом деле выглядят мрачными сказками, полными привидений, оживающих кукол, восстающих из могил мёртвых невест и много кого ещё. Собственно, эта чёртова книга с тёмными историями и является камнем преткновения. Всё это мистическое дерьмо никак не укладывается у Дазая в голове, и будь у него чуть больше времени, хотя бы ещё один день отсрочки... Впрочем, Дазай знает, что лжёт самому себе. С таким или сталкиваться лицом к лицу, или бежать, потому что иначе мозги - особенно такие, как у него - не выдержат и взорвутся ко всем чертям. Именно поэтому он всё-таки решился прийти на эту встречу и попытаться узнать хоть что-то, поговорить. Именно поэтому он заранее спрятал книгу в банковской ячейке, зная, что уж оттуда она точно никуда не денется, и именно поэтому после написания нескольких писем и закодированных шифров - просто на всякий случай - сорвался сюда, оставив Анго и Оде лишь намёк на то, что, кажется, напал на след убийцы. - Ну же, Дазай, - вновь доносится из комнаты. - Поспеши. К сожалению, у нас нет вечности. От того, как тускло и безжизненно звучит голос Чуи, у Дазая неприятная дрожь бежит по спине. Пистолет из кобуры перекочевывает в карман пальто. Пальцы плотно обвиваются вокруг рукояти. Дазай делает шаг вперёд. И, казалось бы, много сценариев существует для подобных встреч. Заносчивость, горделивость, страх, насмешливость, безразличие, глумление, обоюдная ненависть или же игра в кошки-мышки - по-разному ведут себя убийцы и пришедшие по их души служители правопорядка. Но когда Дазай заходит в комнату, не происходит ничего из этого. Он просто останавливается, зайдя в спальню и сразу находя Чую взглядом, и Чуя тоже сразу поднимает взгляд на него, спокойно сидя по-турецки на полу перед зеркалом шкафа-купе. На его лице нет насмешки или самодовольства, но нет и страха или расчётливости, отпечатавшейся на лице попытки увидеть Дазая насквозь. Он просто сидит на полу, смотрит на него и... Выглядит плохо. Тусклые волосы, серая кожа, безжизненные глаза, обветренные до болезненных глубоких трещин губы и рукава чёрного вязаного свитера, натянутые до самых кончиков трясущихся пальцев. Всё это видно и без дополнительного искусственного или солнечного света, само бросается в глаза. Лицо выглядит худым, и глаза запавшие, скулы некрасиво заострились - так бывает у больных людей, которые отказываются от еды, потому что перестают чувствовать голод, и стремительно теряют из-за этого вес. Дазай думал, последние слова Чуи о болезни - отговорки от встреч, особенно когда открылась вся эта непонятная, запутанная правда, но нет. Чуя и в самом деле выглядит больным, и вид этот пробуждает в нём желание позаботиться, чувства вновь вскидывают голову, но Дазай не двигается с места и ничего не говорит. Пусть он ничего не смог для себя решить, одно понимает как никогда ясно - для личных чувств сейчас не время и не место. - Хочешь, я расскажу тебе историю? Чуя первым нарушает тишину словами. Дазай - действием. Он сам не замечает, как его рука выныривает из кармана пальто. Миг - и дуло пистолета направлено прямо на Чую. Щелчок предохранителя громом звучит в тишине. То ли рефлексы, то ли чутьё сработали на эти слова, но Дазай держит пистолет крепко. Дело давно - если не с самого начала - повернулось так, что не важно, во что он верит и во что не верит. Главное, что если верить всему, что он узнал, истории Чуи могут убивать, как бы абсурдно это ни звучало. Какие бы отношения их ни связывали, Дазай не собирается рисковать, не собирается умирать, не получив ответы на свои вопросы. Не то чтобы он думает, что Чуя назначил эту встречу только для того, чтобы убить его, и всё же... Как оказалось, он многого не знает о человеке по имени Накахара Чуя. К тому же, ещё раз окинув его пристальным взглядом, Дазай замечает торчащий из-под длинного подола свитера уголок книги. Книги, которую он этим утром самолично вложил в банковскую ячейку. Книги, которая никак не может сейчас лежать на ногах у сидящего посреди спальни Яшидо Шинджи Чуи. - О... - будто растерянно выдыхает Чуя, прослеживая его взгляд, и поправляет подол свитера, доставая книгу и чуть покачивая ею в правой руке. - Конечно, ты узнал её. Извини. Эта вещь, как оказалось, в огне не горит и в воде не тонет, а ещё никогда не оставляет своих хозяев надолго одних. - Я отвёз её в банк, - невольно возражает Дазай, крепче сжимая рукоять пистолета. - Ты бы не смог добраться до моей ячейки. Там куча камер и охрана. Даже если бы ты решил кого-то подкупить, ничего бы не вышло. Никто не будет связываться с тем, что напрямую относится к полиции, когда решает влезть в криминал. - Да, с точки зрения логики это и в самом деле всё объясняет, - согласно кивает Чуя. Спокойно, но пристально глядя на Дазая, он медленно откладывает книгу на пол и без резких движений поднимается на ноги, подхватив перед этим на руки подбежавшего к нему белого кота. Так странно. Пока он ждал Дазая, в голове царил настоящий хаос, и всё никак не получалось выбрать линию собственного поведения, но сейчас Чуя не чувствует почти ничего. Это заставляет задуматься, о чём умолчали Коё и Верлен и почему были так сильно встревожены его отказом вернуться. Какова вероятность, что на самом деле ему отведены вовсе не годы? Какова вероятность, что книга начала пожирать его быстрее, почувствовав, что скоро её оторвут от кормушки и вновь запрут в одиночестве и тьме? А может, это всё действие бездны, которая чувствует смещение движения сил, которые обязана запирать, которые должна высасывать, и поэтому Чуя сейчас чувствует себя полым внутри, наполненным одним лишь давно остывшим пеплом? - Ты не выстрелишь, Дазай, - негромко говорит Чуя, начиная бездумно поглаживать прижавшегося к его груди кота по спине и боку. - Почему? - хмыкает Дазай, сильнее сжимая рукоять пистолета. - Думаешь, наши отношения сделали меня достаточно сентиментальным, чтобы... - Нет, - обрывает Чуя, не дослушав. - Нет, всё куда проще. Выстрел повлечёт за собой последствия. Кровь невинного на твоих руках точно тебе аукнется, а мы этого не хотим, верно? - Невинного? - позволяет себе пустую улыбку Дазай. - Ты ведь знаешь, что всё зависит от точки зрения, - отзывается Чуя, не реагируя и опуская взгляд на посмотревшего на него в ответ кота. - Что ты можешь предъявить мне официально? Мою кровь в книге? Мои отпечатки? Я всегда могу сказать, что просто придумывал и писал страшные истории для себя. Да, собственная кровь вместо чернил - это странно, но любая проверка покажет, что я абсолютно в своём уме и полностью здоров. Ну, если говорить о психическом здоровье. - В твоих историях перечислены имена всех жертв из нашего расследования, - цедит Дазай, чувствуя, как в затылке начинает покалывать нарастающая головная боль. Кот трётся ухом о подбородок Чуи и вновь пристально смотрит на него своими жуткими чёрными глазами. - Ты бы не смог найти этому оправдание, не смог бы... - В самом деле? - хмыкает Чуя и вновь поднимает взгляд на Дазая. - Но мы оба знаем, что это не так. Во-первых, ты сам рассказал мне обо всём, Дазай. Я знаю практически обо всём ходе расследования и мог бы использовать это против тебя. Но даже если бы я не стал использовать тебя в качестве щита, я мог бы прикинуться журналистом какого-нибудь мелкого издательства, который разнюхивает факты, замалчиваемые полицией, и попутно придумывает жуткие истории для своей колонки, которую собирается вот-вот открыть. - Это звучит нелепо, - припечатывает Дазай. Его рука с пистолетом отчего-то начинает дрожать. - Не более нелепо, чем обвинения, которые мне могли бы предъявить, - пожимает плечами Чуя. - Моих следов нет на местах преступлений. Вы не найдёте там моих отпечатков, волос и что там ещё следователи сортируют по своим крошечным пластиковым пакетам. Не найдёте, потому что меня там никогда не было. Резкий укол боли прошивает виски, пробивает их длинной металлической спицей, и Дазай жмурится, не в силах выдержать это. Головная боль становится явной, ощутимой. Пульс начинает набатом отдавать в ушах. Судорожно вдыхая, Дазай чувствует влагу и тянется пальцами к лицу. На них отпечатывается кровь, внезапно пошедшая носом, и Дазай резко вскидывает голову, пытаясь найти взглядом Чую, но это становится ошибкой. Новый укол боли бьёт куда-то за глаза, заставляя зажмуриться. Всё тело прошивает сильная дрожь, и Дазай чувствует, как резко повышается температура его тела, как становится мокро в подмышках, в сгибах рук и под коленями, как сыреют волосы на висках и как покрывается жаркой испариной линия позвоночника. - Не волнуйся, - слышится где-то со стороны почти ласковый голос Чуи. - Это временная мера. Я знал, что это... Более вероятный расклад. Но я не мог позволить тебе застрелить меня. Это плохо кончилось бы для нас обоих. А другой исход... Не думаю, что ты просто меня отпустишь. Зрение подводит. Картина мира вокруг начинает размываться, и Дазай понимает, что теряет координацию. Пальцы слабеют, и пистолет, будто ставший на десяток килограммов тяжелее, падает на пол. Он и сам почти падает следом, но его подхватывают крепкие - и такие родные, несмотря ни на что - руки. Чуя удерживает его и медленно опускает на пол, прижимая к своей груди. Вжавшись губами в горячий, покрытый испариной лоб, он заглядывает в помутневшие глаза и осторожно стирает кровь, бегущую тонкой струйкой из носа. Один мимолётный взгляд на сверлящего пристальным взглядом Дазая кота, и тот громко мяукает и отбегает в сторону, садится рядом с книгой. - Прости, - негромко просит Чуя, прижимаясь к чужому лбу своим, и поглаживает сипло дышащего Дазая по скуле. - Наверное, за всё, хотя наша встреча и в самом деле стечение обстоятельств. Я не думал, что всё закончится так, даже когда узнал о том, что ты ведёшь расследование тех историй, которые я написал. - Девочка, - едва слышно выдыхает Дазай. Его зрение размывается по краям, и лишь горят будто потусторонним светом мутные глаза Чуи прямо перед ним. Но он должен знать наверняка хотя бы об этом, хотя спросить хочется так много... - Девочка из приюта... И паутина... Чуя на мгновение задумывается о том, что это может значить, а после качает головой. - Я никогда не трогал детей. Для них я всегда желал только самого лучшего. И, если тебя это хоть немного утешит или успокоит, я и в самом деле никого не убивал. Мои истории работают иначе. Они воплощаются в жизнь по сценарию, который я написал, только если человек действительно виновен. Если никакой вины нет, история остаётся просто историей. За стуком крови в ушах Дазай едва слышит признание Чуи. Его начинает бить лихорадка. Кажется, снаружи так жарко, и тепло тела Чуи жжёт его калёным железом, но в то же время внутри холодно, так чертовски холодно, что кажется, сам воздух замерзает в лёгких, покрывшихся тонким слоем наледи изнутри. А ещё сердце Чуи... Оно так громко и аритмично стучит. Невольно вжимаясь ухом в его грудную клетку, Дазай пытается сосредоточиться на этом звуке, чтобы вернуть себе ясность сознания, но у него не получается. Мысли путаются, и зрение фиксирует картину вокруг частями: глаза Чуи, его шепчущие что-то губы, порыв ветра непонятно откуда колышет и дёргает шторы, белый кот, который продолжает смотреть на Дазая и негромко мяукает. Всё это смазывается в круговерть, и будто сам мир скачет и крутится юлой, калейдоскопом, вызывая жжение в глазах, новые вспышки головной боли и тошноты. Под носом вновь ощущается влага. - Пэсуто, - слышит он будто сквозь толщу воды, - с него достаточно. Мне хватит этого времени, чтобы уйти. - Мряу... - Нет. Нет, перестань. Он всего лишь человек. Я не хочу его смерти. Только не его. Жизнь этого человека бесценна. Сквозь вязкую топь в голове с трудом, но пробивается мысль о том, как странно слышать это заявление. Его жизнь бесценна? И почему Чуя говорит... С котом? Пэсуто... Чума. Если верить во всю эту мистическую чушь... Это из-за него Дазай чувствует себя так, будто сгорает живьём в огне? Но почему это... Существо... Делает это? Оно защищает Чую? А Чуя... Защищает его? Но почему? Если всё, что было между ними... А что между ними было? Было ли между ними хоть что-то? Правду ли сказал Чуя о случайности их встречи или же это очередная ложь? Дазай не знает. Он думает о чём-то и тут же забывает. Не получается ухватить собственные мысли за хвост, и тошнит всё сильнее. Жар будто плавит кожу воском. Сейчас Дазай хочет лишь одного - провалиться во тьму спасительной бессознательности. Да что там. Сейчас он бы согласился провалиться и во тьму самой бездны, что когда-то измучила его кошмарами и страхами, лишь бы сбежать от зарождающейся в самих его костях боли. В то же время Чуя никак не может решиться поставить финальную точку. Он сам затеял всё это. Он сам продумал план, как привести Дазая в этот дом с нужными знаниями и мыслями в голове. Он сам отправил Верлена подготовить всё для их отъезда, чтобы сразу после этой встречи покинуть Йокогаму раз и навсегда, и всё же Чуя медлит. Дазай в его руках дрожит, трясётся и льнёт к нему всем телом в подсознательном поиске помощи от того, кто находится рядом. Его тело в его руках кажется таким тонким и хрупким. Раскрасневшееся лицо, промокшие от пота за считанные минуты волосы - Дазай наверняка всего в нескольких шагах от обезвоживания. Чуя знает, это он всему виной, и всё же вместо желания поскорее всё закончить и уйти в нём бьётся желание остаться и убедиться, что после всего этого Дазай поправится, придёт в себя и без труда встанет на ноги. - Мряу... Белый кот подныривает под руку и громко мяукает, привлекая к себе внимание. Окончательно провалившийся в бредовую дрёму Дазай дёргается и глухо стонет от этого звука. Стон этот оставляет первый, но не последний шрам на душе Чуи, и он жмурится до боли в глазах, пока, наконец, не берёт себя в руки. Глубоко вдохнув, он склоняется и вжимается лбом в висок Дазая, начиная шептать ему в самое ухо, с самого начала: - Проживал когда-то в городе Йокогама человек, и имя этому человеку было Дазай Осаму. И вот однажды этот человек сделал то, что считалось невозможным - починил разбитое сердце ведьмы. Вот только ведьма не смогла ответить добром на добро, и тогда... Слова льются рекой, ровным потоком. Гроза за окном набирает силу. Чуя чувствует, как силы стремительно покидают его постепенно слабеющее тело. Глаза до последнего сверлят взглядом лицо провалившегося в горячку Дазая, стараясь отпечатать его в памяти до последней морщинки, черты. Белый кот бегает взволнованно вокруг и топорщит шерсть. Чуя говорит всё громче и громче, вопреки наваливающейся на его плечи невидимой тяжести. Вокруг сгущается сумрак. Внутри грудной клетки Дазая в районе сердца зарождается, загорается маленький алый огонёк.

***

Ода Сакуноске считает себя разумным, вдумчивым и серьёзным человеком. Он привык доверять своим друзьям и коллегам, но также привык и к тому, чтобы присматривать за ними. Не раз и не два что Анго, что Дазай говорили ему, что со своими малолетними подопечными он порой напоминает многодетного чрезмерно опекающего отца, переносящего свои замашки и на них двоих, и всё же Ода никогда не относился к этим шпилькам всерьёз. Во-первых, потому что видел, что его друзья совсем не против его заботы. Во-вторых, потому что, что Дазай, что Анго - оба «хороши» в заботе о себе, и если бы не внимательность Оды и его бенто, кофе, пончики, бумажные салфетки, средства от аллергии, мятные леденцы и многое-многое другое в рукаве - ну, точнее в сумке - эти двое уже бы давно... Ода даже не знает, что именно. Возможно, за нытьё и брюзжание обоих придушили бы собственные коллеги. Именно поэтому, когда Ода замечает, что с Дазаем что-то не так, он начинает к нему приглядываться. Не в правилах Оды лезть в чужие дела, пока его не попросят, но чем мрачнее становился Дазай, тем больше нервничал Ода, потому что Дазай - это громкий смех, широкие улыбки, поддразнивания и шутовство, беззаботность и даже ветреность. Дазай может сколько угодно быть гениальным детективом, следователем, полицейским, но в душе он сущий ребёнок, и что Ода, что Анго пусть порой и вздыхали из-за лишнего шума, никогда не попрекали Дазая, любя и принимая его таким, какой тот есть. Именно поэтому тишина в эфире сразу заставила Оду насторожиться. На Анго, как на самого организованного из них троих, свалились обязанности ввести нового босса в лице Хироцу-сана в курс всех дел, тогда как Ода всё проверял и перепроверял старые и новые улики, а Дазай... Ода и сам не знает, что именно происходит с Дазаем в последние дни. Он стал очень тихим, хмурым и скрытным. В офисе его почти не бывает: всё бегает по городу, будто ищет кого-то. И при этом ничего не говорит. Сколько бы раз Анго ни спрашивал, Дазай только отмахивался и говорил, что расскажет им с Одой обо всём, когда наступит нужный момент. И что этот момент наступил, Ода понимает в тот момент, когда заходит в кабинет, встретивший его ставшей уже привычной пустотой, и видит на своём столе лежащий по центру белеющий конверт. Нахмурившись, Ода проходит к столу и быстро раскрывает его, доставая листок бумаги. На нём шифрованный код - точнее, один из десятка придуманных Дазаем - который ему ещё нужно будет расшифровать, но внизу красуется короткая, лаконичная и как никогда ясная и одновременно тревожащая фраза: «Одасаку, я вышел на след убийцы. Если не вернусь к шести и не дам о себе знать в условленный час, ищи меня в доме Яшидо Шинджи». Часы, висящие над входной дверью, показывают без двадцати минут семь. Схватившись за телефон, Ода видит отсутствие уведомлений о пропущенных звонках и сообщениях и выбегает из кабинета раньше, чем успевает это понять.

---

- Дазай! Приглушённый окрик следует вслед за скрипом открывшейся входной двери. Дёрнув ухом, белый кот, дремлющий на мягком сиденье дивана гостиной, поднимает голову и видит из-за подушки, как в холле появляется высокий мужчина в бежевом плаще, сжимающий в руках пистолет. Цепкий взгляд, хмурое лицо, лёгкая щетина - кот щурит глаза, дёргает носом, вдыхая принесённый со сквозняком запах незнакомца, а после спрыгивает с дивана и громко мяукает. Мужчина дёргается и резко разворачивается к нему; беззвучно выдыхает, когда понимает, что перед ним лишь кот. Самого кота это не волнует. Ещё раз громко мяукнув, он подбегает к мужчине, обходит его по кругу, а после подбегает к лестнице и оглядывается на него. Поднимается вверх на несколько ступеней и вновь оглядывается, вновь мяукает. Помедлив, мужчина всё-таки идёт вслед за ним. Может, реагирует на странное поведение животного. Может, срабатывает чутьё. Так или иначе, они вместе - кот впереди и человек позади - поднимаются и проходят по коридору к дальней комнате с распахнутой дверью. Человек действует осторожно, идёт медленно и попутно проверяет ручки запертых вдовой-хозяйкой дверей - чтобы служители правопорядка не шныряли там, где им не положено - и кот с каждым разом мяукает всё громче и нетерпеливее, потому что чувствует сбитое сердцебиение, сиплое дыхание и запах жара, исходящий от безвольного человека в спальне, как свои собственные. Но вот, наконец, они доходят до дверного проёма, мужчина заглядывает внутрь и... - Дазай! Усевшись на пороге и чинно обвив передние лапы хвостом, кот наблюдает за тем, как мужчина падает на колени перед человеком, которого считанные минуты назад бережно баюкал в колыбели своих объятий его хозяин. Этот мужчина тоже действует осторожно, касается почти ласково, и всё же до нежности его хозяина этому мужчине далеко. Впрочем, кот уверен, что если бы кто-то посмел прикоснуться к бессознательному человеку так, как его хозяин, то хозяин попросил бы его, своего самого верного слугу, выжечь наглеца изнутри дотла. Совсем как случилось с безвременно почившим хозяином этого дома, хотя кот, к его величайшему огорчению, и не имеет к этому никакого отношения. - Всё будет хорошо, Дазай, - заверяет мужчина тихо застонавшего бессознательного человека и осторожно поднимает его на своих руках, крепко прижимает к груди, когда понимает, что тот жив, но горит от лихорадки. - Всё будет хорошо. Я прямо сейчас доставлю тебя в больницу. Кот спешно встаёт на все лапы и отбегает от дверного проёма, позволяя мужчине покинуть спальню. Хвостом он следует за ним до самого выхода и дальше, на сырую холодную улицу, пристально наблюдая за тем, как мужчина выносит бессознательного человека с территории дома и устраивает на заднем сиденье служебной машины. После мужчина захлопывает дверцу, оббегает машину и почти прыгает за руль. Хлопает вновь дверца, громко рычит заведённый двигатель, и под визг шин машина стремительно срывается с места, будто запущенная из лука стрела. Проводив её взглядом, кот встряхивается всем телом и неторопливо проходит по дорожке, тоже выскальзывая за ворота и ступая на тротуар. Улица кажется абсолютно пустой. Моросящий дождь неприятно оседает прозрачным бисером на шерсти. Дёрнув ушами, кот направляется вперёд по дороге. Он выполнил свою задачу и проследил за тем, чтобы бессознательного человека забрали, чтобы до этого ему не стало хуже, и не навредил кто-нибудь посторонний. Теперь всё закончено. Теперь ему тоже можно вернуться домой.

***

- Объявляется посадка: рейс... Громкий голос эхом разносится по просторному залу и отскакивает от стен. Несмотря на гул толпы, снующей туда-сюда, несмотря на её необъятность, голос, чуть искривлённый динамиком, звучит так, будто оператор кричит Чуе прямо в ухо. Голова вспыхивает болью, и он прикрывает глаза, но это не помогает. Чуя знает, ему ничто сейчас не поможет - он сам виноват в своём состоянии. Но изменил бы он свой выбор, будь у него возможность повернуть время вспять? Нет. Нет, он поступил правильно и знает это. - Чуя, нам нужно идти, - негромко зовёт Верлен. Подняв взгляд, Чуя зависает, смотря одновременно и на него, и сквозь него. Верлен как всегда безупречен. Следы усталости отпечатались едва заметными прозрачными мазками на всей его фигуре, на лице, но в целом Верлен такой же, как и всегда. Чуя же чувствует себя грязной, мокрой, изорванной тряпкой. У него болит всё тело, и ноют кости. В мышцах гуляет такое ощущение, будто если он поднимется на ноги, колени тут же подкосятся, и он рухнет вниз. Слабый и жалкий - вот какой он сейчас. И всё же Чуя медленно поднимается с кресла в зале ожидания и даже не отталкивает Верлена, когда тот поддерживает его под руку. Стойка регистрации маячит где-то впереди, и Чуя как никогда хочет остановиться, развернуться и сбежать. Поймать такси, запрыгнуть в него и рвануть в полицейский участок, чтобы найти Анго, схватить его за ворот всегда идеального серого пиджака и трясти до тех пор, пока тот не расскажет, в какой больнице Дазай, а после отправиться туда и молить о прощении за то, что сделал с ним. Умолять простить за то, что не рассказал правду раньше, что водил за нос, что... - Всё хорошо, Чуя, - приобнимает его за плечо Верлен. - Мы скоро будем дома, и тебе станет легче. Чуя ничего не отвечает. Он жалеет, что бездна не пожрала его без остатка сразу, а лишь отсрочила его мучения. Он жалеет о том, что когда-то давно Арахабаки не смог пожрать его душу, хотя и очень хотел. Он жалеет... О многом. Скоро они будут дома? А где это - дом? Верлен сказал, дом - это место, где тебя любят и ждут, где в тебе нуждаются. Тогда, разве дом Чуи не рядом с Дазаем? Да, он бы этого очень хотел. Чтобы их с Дазаем дом был единым местом для них обоих. «Но этого не будет», - с горечью думает Чуя. И крепче сжимает пальцы вокруг гранёного стеклянного флакона в кармане своей парки. Если он сейчас достанет его на свет, люди вокруг не увидят ничего кроме пустоты внутри, и всё же этот флакон не пустой, а Чуя - не человек и потому видит, знает. Внутри флакона вьётся алыми светящимися завитками отнятая его руками насильно пылкая и яркая, вечная любовь Дазая к нему.

---

- А вы уверены, что вам сюда? - с сомнением спрашивает старик-водитель. - Здесь жилья-то нет. Ферму закрыли вот уже как года три-четыре, не меньше. - Не волнуйтесь, нас подберёт наша родня, - обаятельно улыбается Верлен, заливаясь соловьём без всякого акцента. - Ну, как знаете, - пожимает плечами мужчина и запрыгивает за руль. Вскоре фары его старенького пикапа теряются в сумраке позднего вечера. Проводив отстранённым взглядом красные и жёлтые огни, Чуя неторопливо направляется к обрыву, оглядываясь по сторонам. Это не его реальность, но конкретно это место везде выглядит одинаково из-за общего прохода на ту сторону грани. Выступ над морской бездной, поросший пожухлой травой луг и камень на самом краю с высеченными на нём бороздами, складывающимися в письмена на валлийском. Небо вдали, скрывшее звёзды за тяжёлыми тучами. - Ностальгия? - негромко спрашивает Верлен, вставая рядом. - Забавно, - едва слышно отвечает Чуя. - Когда я не помнил... Всё равно хотел побывать здесь. Наверное, больше всего. Планы строил, как накоплю денег и отправлюсь в путешествие, даже если мне будет за шестьдесят. Взгляд мутных голубых глаз скользит по просторам вокруг. Миг, и вдали появляется призрак дома со светящимися окнами, а возле дороги - мальчик, играющий с собакой. Рыжие волосы, веснушки на переносице и щеках и шапка поверх медных волос. Мальчик звонко смеётся, кутается сильнее в серую куртку, пряча тощую шею от холодного ветра, и бегает за пастушьей собакой по кругу. Беззаботный, счастливый, такой яркий. А потом он познает боль удара об воду, горькую воду в своих лёгких и дикий, животный страх. Любящие родители возьмут его за руки и дёрнут вслед за собой в морскую бездну. Улыбка сотрётся с его губ, и затихнет смех. Останутся только жгучие слёзы. - Возьми меня за руку, Чуя. В тебе осталось слишком мало сил. Грань может не пропустить, и... Чуя! Не смей! Но Чуя уже бежит. Собрав остатки всех своих сил, он разгоняется, отталкивается от края и прыгает, чтобы начать падать навстречу острым прибрежным скалам внизу и шуму, рокоту, рёву морских чёрных волн. Вслушиваясь в свист ветра в ушах, закрывая глаза, Чуя крепче сжимает пальцы на флаконе в кармане парки и позволяет себе жалкую надежду, что вот-вот он проснётся в своей квартирке, рядом будет лежать свернувшийся клубком Дазай, и вся эта длинная, запутанная, сумасшедшая история окажется лишь диковинным ярким сном. Но... Удар о воду. Холод со всех сторон. Боль пронзает кости. Нечем дышать. Воронка волн утягивает на дно, поднятый песок царапает лицо, а потом... - Добро пожаловать домой, заблудшая овечка. Мы скучали. ... только жгучие, жгучие слёзы.

***

Где-то на другом конце света, в Японии, в городе Йокогама, бездна решает - пора и лежащему на больничной койке Дазаю открыть на скрытую правду глаза.

|...|