Детство

Запах крови витал в маленькой белой комнате, уже спустя годы впитавшийся в атмосферу. На белую плитку переодически капала кровь. Окровавленные ножницы и хирургический скальпель с остальным лежали недалеко на полке для химических средств. Мэри пришлось заново нанести раны, так как старые увечья каким-то образом были заражены. Это было... Неприятно. Натаниэль сидел на краю ванной, рассматривая порозовевшую воду, что стекает в слив и старался сильно не обращать внимание на бормотание своей матери, что кажется утонула в своих мыслях, повторяя заезженное "чёрт". Её руки мелко поддрагивали, когда твёрдой мочалкой тёрли тёмносиний синяк в виде руки на предплечьях сына. За временем следить тут невозможно, но нетрудно догадаться, что Мэри в таком состоянии уже долго. Тёмные зрачки той сужены и блуждают по многочисленным увечьям на маленьком теле. — Мам, — Женщина игнорирует то, что от её действий бледную кожу покрывают красные бороздки— Мам, мне больно. — Замолчи! — Повышенный тон не вызывает никакой реакции у мальчика, только особенно сильное давление на синяк заставляет сжать фаланги другой руки на мраморе ванной. — Замолчи, замолчи, замолчи! Лицо Хатфорд кривится в злости, словно она собирает сорваться и в итоге та отбрасывает мочалку, словно это что-то мерзкое и прижимается к противоположной стене спиной. Худые плечи Мэри подёргиваются, а сама она цепляется острыми ногтями за волосы и оттягивает те. — Как же так, как же..? — Мам! Женщина дёргается и её взгляд наконец становится осознанным. По спине мальчика проходит озноб, когда тот замечает во взгляде матери дичайший страх и шок. Если бы только она не проснулась от шума и первым делом не направилась в его комнату, то этой истерики можно было бы избежать. Избежать, и сделать вид, что ничего не произошло. Просто... Забыть. Забыть то, с каким лицом Мэри смотрит каждый раз, видя всё, что происходит с Натаниэлем. Не видеть то, как она держит всю злость в себе, а потом пытается принимать успокоительные, чтобы не терять самообладание. Не видеть то, как она медленно разрушается, ломается. — Я ненавижу этого ублюдка. — Карие глаза направлены куда угодно, только бы не видеть итог игр друзей этого мерзавца. — Я знаю. После этого наступает неловкое молчание. Шум стекающей водя усыпляет обоих, что очень не кстати. — Справишься сам? — Да. Нет, но ему будет легче, если она перестанет быть рядом и буквально своим присутствуем заставлять ненавидеть себя. Её каблуки стучат по плитке, как тик часов. Руки дёргают ручку и под напором снова сжимаются на металле. На миг челюсть Мэри напрягается до такой степени, что Абраму кажется, словно слышит хруст зубов. — Терпи. — Особенно громкий стук каблуков и взмах каштановых кудрей последнее, что от неё осталось после этих слов. Словно бабочки в сердце, но почему-то от этого хочется скривиться, словно от боли. Забинтованая дрожащая рука прикоснулась к рёбрам. Ему больно, но это терпимо.