Невеста Старейшины Илин

      Барьер всколыхнулся почти невесомо, словно тонкая, шелковая вуаль на лице самой прекрасной девушки в Поднебесной, когда Лань Ванцзи заканчивал писать очередное письмо. Ровная стопка отрывистых посланий бережно хранилась на краю стола, похожая на строгую башню с острыми краями. В некоторых было всего пару строк, брошенных Лань Ванцзи в нервном запале и отразившихся в хаотичных росчерках кисти, в других же — более продуманных и спокойных — кропотливо описывалось, как Лань Ванцзи жилось на Луанцзан в окружении зловещей тьмы и гулкой полифонии голосов.       Каждое из писем было неизменно адресовано старшему брату, чтобы заглушить тихую, но навязчивую мелодию тоски, сковавшей сердце. Ни одно из них Лань Ванцзи бы никогда не смог отправить через заклинание или с крыльями быстрой почтовой птицы. Разве что… можно было попросить об этом скелетик какой-нибудь неприметной зверюшки, что юрко лавировала между камней, однако Ванцзи справедливо полагал, что брат сойдет с ума, если получит подобное «подношение из загробного мира».       Кто-то снова аккуратно тронул барьер, мягко и заинтересованно, словно бы на пробу. Ванцзи невольно прислушался к беспокойно ропщущим потокам ин: те звенели натянутыми струнами, гудели низко и растерянно. Так, словно впервые в жизни не знали, как им правильно поступить — проглотить ли нахала, который посмел нарушить покой короля нечисти, или степенно сделать вид, что не замечают его неловких попыток проникнуть внутрь.       Лань Ванцзи нахмурился и отложил влажную кисть на подставку. Рука сама по себе скользнула к поясу, где раньше мерно дремал его верный помощник-меч, однако остановилась на полпути. Ванцзи с трудом удержал порыв скривиться и, одернув летящие рукава, шагнул прочь из дома.       Первое, что бросилось в глаза, — силуэт девы Вэнь, обычно полный усталого раздражения и возвышенной гордости, сейчас неестественно сгорбился. Она сидела у кромки барьера, словно потерянная маленькая девочка, и спина ее походила на неуклюже изогнутый ученический иероглиф. Плечи ее едва уловимо дрожали, и от вида чужого безмолвного горя внутри Лань Ванцзи что-то болезненно екнуло.       Видеть столь сильную и несгибаемую женщину — великую бессмертную, если подумать, — разбитой и опустошенной было неприятно. Так могли выглядеть люди, которым безжалостно сообщили, что их близкие вступили на круг перерождения раньше положенного срока. Заиндевелые тела, свернувшиеся тугим клубком и лелеющие тянущую пустоту внутри себя. Не так давно так выглядел и сам Лань Ванцзи, с огромным трудом вырвавшийся из голодного огня, что проглотил Облачные глубины…       Вот только… что могло вызвать подобную реакцию? Не внезапный же гость, верно?       Взгляд Лань Ванцзи, полный искрящегося настороженного холода, уверенно скользнул чуть выше сжавшейся в клубок девы и замер на странной фигуре за барьером. То был даже не силуэт — потерянная в веках тень в клановых одеяниях Цишань Вэнь, которая слабо раскачивалась из стороны в сторону и (Ванцзи невольно прислушался) тихонько мурлыкала себе под нос мелодию, отдаленно напоминающую колыбельную.       Сковавший Лань Ванцзи ужас сложно было передать словами. В груди густой патокой разлилась боль, ударила изнутри так, что он едва не задохнулся, трясущейся рукой сжимая ханьфу. К горлу подступил плотный комок, кровь шумела в висках с каждым мгновением все громче и громче, а ци, казалось, обратилась ледяной рекой в меридианах. Все мужество разом покинуло его, — умелого и хладнокровного воина! — а мысли гудели в голове, подобно пчелиному улью.       — Это же… — с большим трудом прохрипел Лань Ванцзи, забыв, как дышать. Слова тут же обратились стеклянными шариками и забили гортань, а кончик языка странно онемел. — Не может быть, — прошептал он и отступил на пару шагов назад, ощущая нехватку оружия острее, чем когда-либо прежде.       — А-Ин, — хриплое карканье внезапно вырвалось из распухшего горла чужака, однако в этом жалком зове было столько застарелой нежности и надежды, что Лань Ванцзи против воли зажмурился, чтобы удержать внезапные слезы. В душе что-то надломлено кричало, извиваясь, словно червь на крючке, и Ванцзи даже не пытался понять, от чего сильнее его ломало.       — А-Ин, впус-ти, — с видимым трудом протянул чужак на новый лад, а затем то ли судорожно закашлялся, то ли хрипло рассмеялся. Смех его подхватил стылый ветер и злорадным эхом разнес по горным хребтам. Казалось, те далекие голоса, которые слышал Лань Ванцзи, отвечали приглушенному отчаянию нехорошими, многообещающими смешками.       Кончики пальцев жалобно царапнули обманчиво тонкую стенку барьера, чуть зацепили черными ногтями, а затем чужак медленно облокотился о нее лбом, словно о могильный камень. Из развороченной груди вырвался жуткий клокочущий звук, и Лань Ванцзи рассмотрел среди ошметков рябой плоти зловеще белеющие дуги ребер. Желудок тут же скрутило едким спазмом, иррациональный трепет вонзился в суматошное сердце раскаленной иглой и застрял там, однако Ванцзи смог сдержать тошноту.       — Дядя Мао, — выдохнула дева Вэнь в стороне и зажала себе рот рукой. Отвернулась спешно, чтобы не видеть существа, которое вылезло из какого-то ночного кошмара, навеянного ядовитыми миазмами могильных курганов, перед этим нагло похитив чужое лицо. — Великие боги, как же это?..       Вэнь Мао?       Лань Ванцзи дернулся против воли и посмотрел на чужака уже внимательнее.       Это… и вправду Вэнь Мао? Тот самый основатель Цишань Вэнь? Человек, призвавший священное пламя и возродившийся из него, словно феникс из пепла? Этот… лютый мертвец, который толком не осознавал факт собственной смерти, судя по всему? Один из лучших друзей Вэй Ина в далеком прошлом, о котором тот вспоминал с игривой, счастливой улыбкой на губах? Мог ли он быть на самом деле Вэнь Мао? Дева Вэнь вполне могла перепутать от отчаяния и ужаса, который витал в воздухе, подобно ядовитым парам, отравляющим сознание. Тем более, что со смерти этого человека прошло уже не одно столетие… Могли ли черты лица ее родного дяди со временем потускнеть и выцвести, словно краски на холсте? Мог ли его точеный стан обратиться размытой блеклой тенью, а голос раствориться на ветру, далекий и забытый?       Мог ли сам Вэй Ин, что играючи ступал из одной эпохи в другую, помнить лишь события и имена, но не лица? От последней мысли стало непривычно горько. Лань Ванцзи отчетливо представил, как спустя годы прекрасный, яркий лучик Вэй Ин, забывает его безукоризненно ровную спину; то, как он недовольно хмурился или смущенно отводил взгляд, когда король нечисти подшучивал над ним? Он станет еще одной табличкой на персональном кладбище Вэй Ина, да и та со временем сотрет все иероглифы, оставив лишь чистый лист. В груди протестующе гадко заныло.       Станет ли Ванцзи от муки таким же лютым мертвецом, напитавшись от ихорных истоков Луанцзан? Будет ли он бродить неприкаянным призраком, завывая жутко и зло? Будет также стоять перед нерушимым барьером, безуспешно пытаясь проникнуть внутрь, чтобы один-единственный раз — может быть, даже последний — взглянуть на человека, в которого… так сильно влюблен? Лань Ванцзи сбился с мысли, словно запнувшись о невидимый порожек, однако времени обдумать неожиданное, но приятное откровение у него не было.       — А-Ин, по-жа-луй-ста, — с трудом выдыхая слоги, просил чужак, и напор его стал на порядок сильнее. Он улегся грудью на брезгливо изогнувшуюся препону, прижался к ней грязной щекой, словно к ласковой матери, а затем…       — Впусти меня! — душераздирающий крик спугнул упитанных воронов. Алоглазые стражи принялись бить крыльями по воздуху, их ломкие голоса слились в одну скрипучую симфонию, неприятно царапая слух. Вокруг Вэнь Мао (или кем являлся на самом деле этот мертвец?) зловещим ореолом закружили мягкие черные перья.       Лицо его, и без того лишенное привлекательности, исказила яростная гримаса. На сероватой коже отчетливо проступили четыре рваные полосы, испещрившие веки, нос и щеки мертвеца. В белесых глазах агатовой паутиной стремительно расползалась первородная тьма. С правой стороны чуть отошел кусочек подгнивающей плоти, и в вязкой массе на миг показались неестественно заостренные зубы. Среди всклокоченных каштановых волос сверкнули округлым боком массивные серьги, как будто ехидно подмигнув застывшим заклинателям. Лань Ванцзи почувствовал, как темная ци, изгибаясь вокруг мертвеца, словно щупальца морского чудовища, рванула к барьеру, звонко ударилась и отскочила в сторону. Вэнь Мао, впрочем, собственная неудача не сильно расстроила. Он обошел барьер кругом, двигаясь на удивление плавно, и Ванцзи на мгновение подумалось, что именно так выглядит голодный тигр, стерегущий свою добычу в густых зарослях.       Задумчиво покосившись на свои пальцы, Вэнь Мао не совсем уверенно сжал их в кулак, разжал снова, будто тело было ему не знакомо и теперь он примерялся к новой оболочке. Даже со стороны отлично видно, насколько тяжело давались мертвецу эти, казалось бы, простые движения. Лань Ванцзи заподозрил неладное, когда Вэнь Мао глянул на барьер с остервенелой жадностью и каким-то странным отголоском довольства. Ванцзи подобрался и на всякий случай сложил пальцы в начальные элементы одной из сложнейших печатей защиты. Если Вэнь Мао мог призвать инфернальное пламя (едва ли после блуждания в стылом неприветливом мраке что-то святое еще могло откликнуться на его зов), спасаться бегством — лучшее, что могли совершить Лань Ванцзи и Вэнь Цин.       — Дева Вэнь, — позвал он напряженно, попросту боясь отвести взгляд от чудовищной фигуры, что с педантичной вдумчивостью примеривалась, с какой стороны быстрее сделать брешь в барьере, — вы сможете подняться?       Что-то подсказывало Лань Ванцзи: ждать хорошего от неустойчивого лютого мертвеца, который к тому же, вполне сносно умел говорить, не стоило. В его теле определенно теплились отголоски души, возможно, что и разбитой на мелкие, но связанные осколки. В конце концов, дева Вэнь так и не поведала ему, какая участь постигла Вэнь Мао в самом конце. Сошел ли тот с ума окончательно и заплутал в угрюмых лабиринтах могильных курганов или тихо упокоился с миром в семейной усыпальнице? Мог ли какой-нибудь безнравственный мародер выкрасть тело и использовать в своих ужасных целях?       — Дева Вэнь? — настойчивее окликнул целительницу Лань Ванцзи и уже сделал небольшой шаг вперед, чтобы подхватить ее под локоть, однако этого не потребовалось. Вэнь Цин упрямо тряхнула головой, словно пытаясь прогнать туманный морок из головы, а затем выпрямилась одним уверенным рывком. Лицо ее застыло угрюмой восковой маской.       Теперь дева Вэнь снова походила на саму себя, собранную и готовую к боевым действиям заклинательницу, как будто и не было никогда той испуганной, ослабевшей девушки, какой она была мгновение назад. Между тонких пальцев острой сталью блеснули медицинские иглы. Но не могло же это привидеться Лань Ванцзи, верно?       — Я в порядке, молодой господин Лань, — скупо отозвалась дева Вэнь и удобнее повернулась к барьеру. — Мой дядя вот уже несколько сотен лет должен покоиться в клановой усыпальнице. Его гроб опечатали заморскими печатями, усмиряющими тьму, а вокруг установили несколько заклинаний, через которые он бы не смог пробраться сам. Эта тварь не может быть Вэнь Мао. Разве что… Нынешний глава — сумасшедший мальчишка! — не решил нарушить его вечный сон, — голос Вэнь Цин звенел от гнева, однако под этим явственно проглядывалась глубокая скорбь и немыслимая печаль.       — Если это действительно так… Я лично позабочусь, чтобы Вэй Усянь узнал об этом, — свирепо прошипела себе под нос целительница, до боли сжав в руках иглы. По тонким основаниям плавно скользнули алые бисеринки крови, словно надетые на тонкую, но прочную нитку. — Господин Лань, давайте взглянем поближе на незваного гостя.       — Дева Вэнь не станет отправлять Вэй Ину огненное послание? — предельно ровно поинтересовался Лань Ванцзи, однако в тайне надеялся, что пламенная весточка заставит его поскорее вернуться домой. Кроме того… Одним богам и демонам известно, насколько сильна нечисть перед ними. Лань Ванцзи, что ни говори, несколько уязвим без гуциня и меча, а для непрерывной вязи мощных заклятий ему еще не хватит ци. Меридианы могли порваться, как туго натянутые канаты, и тогда все усилия девы Вэнь пропали бы даром.       — Я и без него вполне могу справиться с одним лютым мертвецом. Даже если это на самом деле — Вэнь Мао, — хмуро отрезала Вэнь Цин, однако поспешила дополнить: — Если поймем, что не справляемся, я рассчитываю на вашу реакцию, господин Лань. У вас есть что-нибудь, кроме амулетов?       — Да, — негромко сказал Ванцзи и мягко огладил скрытые в рукавах струны, ловко свернутые в аккуратные мотки. — Однако я не уверен, что смогу пользоваться этим постоянно.       — Значит, оставим на крайний случай, — понятливо кивнула дева Вэнь. — Прикройте меня, господин Лань. Я не так хороша в ближнем бою, как хотелось бы, но кое-что тоже могу противопоставить дяде…

***

      — Давным-давно, когда хтонические боги пришли из-под земли и испещрили землю горами и реками, в одной отдаленной деревне жил юноша. Тьма откликалась на его игривый зов, завлекала его в хаотичные танцы и любила, как своего собственного сына. Она бы никогда не причинила ему вреда, ласковыми пальцами перебирая спутанные после долгого сна пряди. Вот только даже будучи его милой матушкой, верной спутницей и подругой, кое-что Тьма сделать для него не могла, как бы ни хотела. Натура ее — дикая и необузданная — требовала затягивать в раскинувшиеся по всей земле силки чистые души. И настолько велик был ее голод, настолько страшен и нестерпим, что Тьма, игриво повизгивая, забывалась. А когда приходила в себя, вдоволь налакавшись сладкой крови, горько сожалела, глядя на маленького сына.       Она была всесильной и непостижимой. Она могла и защищала свое призрачное дитя от всего, но только не от самой себя… Боль, которую из раза в раз она причиняла ему, заигравшись, потеряв контроль и не сдержав азарт, была ужасающей. Душа ее драгоценного ребенка была старательно соткана из шелковых обсидиановых нитей, сердце его напитано горным горьким сумраком, а глаза — два застывших драгоценных камня, выкованных из рубинового огня, казалось, хранили все тайны бытия, о которых и сама Тьма не ведала. Вот только при рождении дитяти в душу его случайно упало три ярких, алебастровых искры. С тех пор дитя ожило, однако никогда уже не могло принадлежать своей матери духом и плотью безраздельно. И именно эти три искры раздули в юношеской пылкой натуре настоящий пожар.       Дитя умело любить, умело страдать, умело прощать.       И всякий раз, очнувшись от хмельного дурмана, в который погружалась голова, стоило подросшему юноше немного отвлечься, он стоял посреди кровавого моря и ярмарки тьмы. Мать его надрывно выла, кружа рядом с ним неприкаянной тенью, боясь даже коснуться разбитого дитяти. О… Ведь она так боялась, что единственная ее радость возненавидит ее; что прогонит прочь; что насильно развеет свою хрупкую душу, а вместе с ней и всю сущность хищной Тьмы. Впрочем, потерять себя она боялась в последнюю очередь.       Однажды, устав глядеть, как сильно страдает дитя, Тьма неосторожно пообещала ему сдерживаться рядом с существами, которых он так искренне и доверчиво любил, пусть среди них и были слабые, никчемные создания. Тьма терпела долгие годы, с тоской наблюдала, как юноша натянуто смеялся и храбрился в лицо человеку, которого беззаветно любил и уважал, а тот закрывал на это глаза. Тьма хранила молчание, когда дитя неловко призналось этому недостойному в своих трепетных чувствах, гневно дрожала, пробуждая ото сна чудовищ, когда тот посмел отказать, и нежно стирала с ледяных щек своего дитяти слезы, когда он плакал. Она ничего не сделала.       …Когда эта низкая, лживая тварь в открытую глумилась над ее несмышленым дитятей, она позволила себе закрыть тому рукой глаза, а затем… потеряла терпение. Ее дитя очнулось спустя долгие годы зыбких грез, и руки его по самые плечи были в крови, давно застывшей и почерневшей. Вокруг бродили изломанные тела, высушенные, смотрящие в слепое никуда, где-то в стороне деловито подпирали стены кости, то и дело собирая отваливающиеся части. От деревни осталась лишь груда обуглившихся иллюзий, замкнутых в кольцо цепкой Тьмой. За годы чужого сна та окружила место своего гнева горами и скалами, возвысила их над землей с радушной помощью хтонических богов — своих же собственных бесконечно простирающихся рук. Отныне могильные курганы были ее мальчику домом, в котором Тьма всегда будет дожидаться его прощения, сколько бы раз она ни ошиблась, сколько бы раз ни забылась.       Во Тьме, в отличие от сына, не зажглось ни одной, даже самой крохотной искры. Дитя было воплощением ее истинной любви. Ей самой же остались лишь кровожадное безумство и бесконечная боль.       Голос рассказчика — некогда смешливого юноши — постепенно стих, растворившись в тягучем очаровании окутавшей их ночи. Окружающие его адепты, точно желторотые птенцы, которые требовали от матери побольше вкусностей, тут же зароптали, должно быть напуганные и воодушевленные одной из многих историй о Старейшине Илина. Самые смелые задавали рассказчику вопросы, кто-то заискивающе просил поведать что-нибудь еще о загадочном сыне тьмы, словно тот самый юноша мог ловким движением извлечь новый свиток из длинной ленты жизни Вэй Ина.       — Надо же… Самая близкая к правде и самая поэтичная история о нас, которую я слышал в последние несколько веков, — с веселой ленцой сказал Вэй Ин и хитро подмигнул мраку, что застыл за его спиной обиженно-пристыженной тенью. Несмотря на то, что тот привычно вредничал и распекал Вэй Ина на понятном лишь им двоим языке, мрак укрыл свое нерадивое дитя от любопытных взоров адептов Юньмэн Цзян.       Остатки некогда великого клана сейчас сиротливо жались друг к дружке, нахохлившись, как воробьи на ветках в студеную зиму. Казалось, что здесь, под крылом горы Луанцзан, почти в руках Старейшины Илина, которого они почитали, как самое великое и древнее божество, было безопаснее всего. Тени резвыми кошками мелькали между отдельными островками костров, ловко громоздились на импровизированный алтарь и оберегали неловких адептов, как могли. Вэй Ин заскочил к ним на огонек спонтанно.       Он уже окончил все свои дела в семейной усыпальнице, вдоволь наговорившись с покойным братом (которому клятвенно обещал позаботиться о его глупых детишках), выковал несколько любопытных вещиц, починил то, что обещал, и уже почти пересек сонный лагерь у Луанцзан, когда услышал отголоски чего-то знакомого.       Скрывшись во мгле, он короткими перебежками, стараясь ни на кого не наступить (получалось не всегда, признаться честно, но и подурачиться хотелось самую малость, конечно), добрался до тихого голоса, а затем с некоторым удивлением узнал в рассказчике часть своей гибкой ци. Пригляделся получше, склоняя голову то на один бок, то на другой, как важная старая птица, а затем взор его выловил среди сиреневых тканей починенный им колокольчик. Мягко плетущиеся кружева истории очаровали Вэй Ина так стремительно, что он слабо улыбнулся и присел неподалеку от хмурого адепта. Тихонько попивал из чужих пиал кисловатое вино, которое сильно вязало язык и оставляло после себя гадкое послевкусие, однако ошеломленные мордашки слушателей, когда те обнаруживали внезапную пропажу, того стоили.       Перед тем как покинуть уютное гнездышко, свитое отважными детьми, Вэй Ин игриво тронул колокольчик на поясе юного главы Юньмэн Цзян и, когда тот отозвался хрустальным переливом, склонился к чужому уху.       — Спасибо за вино, А-Чэн, — едва слышно прошептал Вэй Ин и шагнул прочь, растворяясь в тени, уверенный, что его вкрадчивый голос наверняка был услышан.       Поднимаясь к себе, в обитель мрачных воспоминаний, Вэй Ин на всякий случай проверил, не забыл ли он чего-нибудь во время своего короткого путешествия, а затем с еще большим воодушевлением свернул на узкую дорожку между скал, чтобы значительно сократить себе путь. Перед глазами сам собой нарисовался нежный, полный лучистого света образ одного очаровательного ребенка Лань. Сердце Вэй Ина робко коснулась нежность, а затем в груди разлилось приятное тепло. Кокетливая улыбка сама тронула губы, стоило только вспомнить возмущенный взгляд Лань Чжаня и его мило заалевшие кончики ушей, что выглядывали из-за черных прядей.       Однако, чем ближе к дому становился Вэй Ин, тем большее недоумение и беспокойство охватывали его душу. В итоге барьер он пересек не как человек, а как мглистая тень, врываясь в свою хлипкую лачугу подобно смертоносному урагану.       — Кто-нибудь хочет мне что-нибудь объяснить? — предостерегающе спросил Вэй Ин, с тревогой оглядывая ссутулившуюся фигуру Вэнь Цин, которая затягивала на своей лодыжке повязку. В первое мгновение он не заметил притаившегося в тени Лань Чжаня и уже почти впал в глухое отчаяние, как тот неловко выступил на свет.       — Вэй Ин, — выдохнул тот с каким-то непередаваемым, сложным чувством, а затем, вопреки любым ожиданиям шагнул к нему навстречу и прижался к груди, оплетая крепкую спину руками. Вэй Ин растерянно моргнул. Провел кончиками холодных пальцев по угольному водопаду мягких волос, а затем с огромным удовольствием зарылся в пряди на затылке Лань Чжаня, специально цепляя краешек налобной ленты.       Тьма как-то виновато стихла, хотя ни на мгновение не замолкала во время его отлучки. Вэй Ин недобро покосился на агатовые клубы мрака за спиной, и в глазах его опасно вспыхнул багрянец, сулящий множество различных перспектив. Однако сейчас единственным по-настоящему важным был лишь Лань Чжань, замерший в его руках. Вэй Ин послал своей вечной спутнице кровожадное напоминание, что память на проступки у него более, чем замечательная, а затем с горечью ощутил, что забавный ребенок задрожал в его руках.       — Эй… — тихонько позвал Вэй Ин, так и не дождавшись ответа. — Ну, чего же ты, Лань Чжань? Настолько сильно соскучился по мне за эти дни, что не смог устоять и тут же пал в мои объятия? — хохма привычно сорвалась с языка, призванная хотя бы немного разрядить напряженную обстановку, однако ее стоически проигнорировали. Лань Чжань лишь вжался еще сильнее, уткнулся кончиком носа ему куда-то в шею и принялся размеренно дышать. Так откровенно бесстыдно для воспитанника Облачных глубин.       — Цин-цзэ, что случилось? — позвал Вэй Ин и принялся осторожно укачивать Лань Чжаня в своих руках, словно тот был совсем еще крохой.       — С тем, что случилось, мы уже разобрались, — устало выдохнула она и наконец закрепила повязку, завязывая неуместный игривый бантик сбоку. — Тебе не стоит беспокоиться. А сейчас, прости, но я очень устала и хочу спать, так что откланяюсь, — грубовато попрощалась Вэнь Цин, подхватила одну из немногочисленных горящих свечей и действительно скрылась в соседней комнате.       — Доброй ночи, — несколько удивленно обронил ей вслед Вэй Ин, а затем все его внимание сосредоточилось на златоглазом кульке в его объятиях, который все никак не хотел отпускать.       — У меня есть для тебя небольшой подарок, Лань Чжань, — сказал Вэй Ин почему-то шепотом, словно боясь нарушить удивительное ночное волшебство. Лань Чжань в его руках согласно что-то промычал, однако так и не отстранился. От его тела шел приятный живительный жар, в котором с большим удовольствием грелся Вэй Ин, походя на большого пушистого кота, растянувшегося в солнечном пятне.       В конечном итоге Вэй Ин аккуратно отступил в сторону кровати, пока не уперся в нее ногами и не сел, опираясь на стену. Лань Чжань, должно быть, преодолев свой порог стеснения в эту ночь и опустив все правила, пристроился не рядом, а на его коленях. Горячие руки плавно скользнули со спины на шею Вэй Ина, и тот против воли затаил дыхание.       — Лань Чжань, — снова попробовал позвать Вэй Ин, — неужели ты спишь?       Однако Лань Чжань отрицательно качнул головой и замер. Объятие это, такое странное, такое крепкое, но чувственное, стало пугающей откровенностью для обоих. Вэй Ин медленно скользнул пальцами на узел ленты, чуточку оттянул его, позволяя прервать себя, если бы Лань Чжань пожелал, но тот даже не шевельнулся. Вэй Ин плавно распустил узел, и лента нерешительно скользнула вниз, запутавшись в черном шелке волос.       Неожиданная близость и столь откровенное доверие будили в Вэй Ине вполне естественное желание. Оно накатывало ленивыми, неспешными волнами, и тяжело отдавалось внизу живота с каждым новым вдохом Лань Чжаня, что опалял Вэй Ину шею. Гибкий и жилистый, безумно красивый, такой покорный и податливый Лань Чжань заставлял его — древнего — с каждым разом все решительнее переступать черту. Разве мог он терпеливо ждать, когда нечто прекрасное и совершенное застенчиво показывало, что абсолютно не против стать капельку… ближе?       Вэй Ин невесомо прижался губами к чужому виску, провел указательным пальцем очертания аккуратного уха, безмолвно спрашивая о согласии. Лань Чжань как-то сдавленно выдохнул и наконец приподнялся с угловатого плеча, заглядывая в лицо Вэй Ину растерянно и уязвимо. Лента белой шелковой змеей соскользнула вниз, однако едва ли они обратили на эту деталь внимание.       — С тобой все хорошо? — негромко спросил Вэй Ин, выводя пальцем хаотичные узоры на тонкой коже Лань Чжаня. Взгляд его на мгновение сделался суровым и словно бы чуточку оскорбленным, однако тень недовольства довольно быстро пропала, сметенная другими эмоциями, чистыми и незамутненными.       — Сейчас, да. А с Вэй Ином? — приглушенно позвал он, и музыкальные пальцы, к которым нестерпимо сильно хотелось прижаться губами, ласково скользнули по щеке Вэй Ина.       — Со мной тоже, — довольно улыбнулся Вэй Ин. — Расскажешь о том, что произошло, пока меня не было?       — Нет.       — Нет? — удивленно хлопнул глазами Вэй Ин, а затем хрипловато рассмеялся. Рука его сама собой опустилась на шею Лань Чжаню и очертила дорожку слабо выпирающих позвонков. — А завтра утром? — он дождался, пока юноша отрицательно покачает головой, а затем покорно принял маленькую тайну, не спеша ее ворошить.       Какое-то время он разглядывал островатые черты лица Лань Чжаня, тонул в янтарном ласковом взгляде, а затем медленно, давая юноше время на раздумья, наклонился вперед. Губы мягко накрыли другие, сцеловывая взволнованный вздох, и Вэй Ин поспешил отстраниться, пока не натворил бед.       — Прости, Лань Чжань, — шепнул он, очертил абрис приоткрытых губ большим пальцем. — Я должен был сначала спросить, правда? У меня давно никого не было, а момент был таким чарующим.       — Только поэтому? — с явной обидой выдавил из себя Лань Чжань, однако подхватиться и уйти пока не спешил. — Только потому, что у Вэй Ина давно не было… близости?       — Конечно, нет, глупый ребенок.       За следующим поцелуем Лань Чжань потянулся неуверенно, боясь… Но сам.       Один важный разговор они негласно отложили, потому что едва ли Вэй Ина интересовало, какой наглец решил неосторожно сцепиться с Вэнь Цин, а Лань Ванцзи — правда ли то, о чем так упорно шипел лютый мертвец, который распался обсидиановыми иглами в конце их сражения.