Что было до нас

|

Полнолуние, мрак. В сером небе кружа́тся птицы. За деревьями слышен отчётливый стук шагов — там отряд паладинов, охрана моей темницы, по нечётким следам углубился во тьму лесов. Я, сбежав от их бога, иду по колено в иле — в сердце топких болот, где трясина и бурелом защищают тропу к позабытому месту Силы. Очень долго мечтал, как туда проберусь тайком: призову древних духов из про́клятой пентаграммы, подчиню их себе, заковав в темноту и лёд, и с победой вернусь, чтоб церквей золотые залы переполнил огонь, что по венам моим течёт. Я добрался до места, где брошенная деревня с парой-тройкой домов отживает последний век. Все лесные тропинки сошлись у святыни древней, у гигантского храма меж двух обмелевших рек — он растёт из холма, небосвода касаясь шпилем, чуть заметно блестит письменами на стыках стен. Рядом с ликом архангела, падшим и грязнокрылым, на тускнеющих фресках алеют обрывки сцен сотен красочных битв: против армии тёмных магов выступали церковники, вёл их жестокий бог, а теперь на могилах стоят бесовски́е храмы и, беззвучно шепча, приглашают на свой порог. Отворились врата. Резко вспыхнули сотни свечек, обнажив силуэт на полотнах живых икон: заключённый во тьму, яркоглазый, нечеловечий, Он твердил, что спасёт, а иначе я обречён на мгновенную смерть или пытки в сырых подвалах, на бесславный конец в страхе, муках и забытьи. Он поведал о демонах, магии, ритуалах и о том, что конец — только старт моего пути. Кровь сочится из вен, вязкий мрак наполняет жилы, сталь доспехов горит, проникая под кожу — в плоть. Пусть приходят сюда, пусть покажутся те, кто живы: их в забытой святыне жестокая битва ждёт.

||

Завывал грозный ветер и страх шевелился в венах. Я провёл свой отряд сквозь чащобу и бурелом к позабытой деревне, где кровью на серых стенах беглый маг расписал, как жестоко мы все умрём, как свирепый огонь нас изжарит до чёрной корки, твёрдый лёд, заморозив, расколет на сто кусков — что мы ляжем костьми и отведают плоти горькой остроклювые вороны, стаи лесных волков, что он сам поживиться сердцами совсем не против, укрепить черепами свой жуткий стальной доспех. Мы достали мечи, поснимали кинжалы с бёдер. Над селом прокатился злорадный и громкий смех. На заточенном шпиле обросшего сором храма — возле ржавых крестов, выше всех деревенских крыш — запылала звездой ярко-алая пентаграмма, а над нею парил не беглец, жуткий призрак лишь, облачённый во тьму, словно пастор в златую робу, и сжимавший в руках чей-то мерзкий рогатый лик. Солнце рухнуло в лес, обжигая огнём и злобой, одержимый шептал — изо рта вырывался рык. Мы направились в храм через пламя с небес, обломки деревянных домов, закружившихся в чёрный вихрь, через копоть и дым, и блуждая во мгле, потёмках, мы искали врага и покля́лись его убить. Отражая удары, калёная бронь скрипела, рукояти мечей были скользкими от крови́. Я бросался вперёд, хоть осколки кромсали тело, брызги яркого льда гнули кованые щиты. Мой отряд поредел, заморожен, сожжён, растерзан, одержимый всё ближе. Гремит колокольный звон. Мы сложили клинки, наш противник силён, бессмертен — ведь его силуэт на иконах изображён. Перекошенный храм дремлет где-то в забытой чаще на бесцветной земле, из которой забрал всю жизнь. Если в тёмной ночи забликует доспех блестящий, застучат черепа, без оглядки из леса мчись.

|||

И кого привели мои воины на рассвете из долины лесов, мутных заводей и трясин? Может, беглых рабов вы ловили в большие сети и тащили, как дичь, из покинутых встарь руин? Или идолы падших, разорванных в клочья духов, на которые молятся грязные дикари, протянули сквозь груды засохших и бренных трупов к драгоценным вратам у моей золотой тюрьмы? А, единственный пленник склоняется под цепями, он завёрнут надёжно в старинную бахрому. Так открой же лицо, иноверец, пройдусь глазами, посмотрю на засевшую в мерзкой душонке тьму. Неужели и правда ты думал, что сможешь выжить, избежав темноты под рядами святых камней? Там, где прячется зло, там, где только Геенна ниже, все дороги ведут к искуплению и ко мне. Мы распалим костры — едкий дым перекрасит небо в омерзительный цвет серых (будто бы уголь) глаз. Ты глядишь, еретик, и я чувствую запах пепла, вонь пылающих тел, что резвятся в огне, дымясь, что кричат, но из глоток — наполненных тьмой — ни звука. Это все, кого я за последние годы сжёг? Не тяните ко мне в тёмно-алой коросте руки, вам никак не пройти за священный златой порог. Я уже где-то видел твои, иноверец, очи и (бликующий Адом) рогатый и злобный лик. Год за годом погибель такие, как ты, пророчат и всегда ошибаются. Слушаешь, еретик? Год за годом во мраке рискует погибнуть церковь, захлебнувшись проклятием, будто святой водой... Только множатся тени, и пламя, мигая, меркнет. Что же будет, Нечистый? Что будет теперь со мной? Догорала столица. Затянуто дымом небо. На блестящих руинах стоял Одержимый злом. Там, где ладан курился, сейчас только запах пепла. И — где правил Господь... там не правит уже никто.