Тик-так, тик-так, Малфой

***

Гарри скользит взглядом по своему кабинету. В воздухе витают пылинки, подсвечиваемые лучами солнца, и атмосфера тут сейчас спокойная. Он даже может сказать, что именно сюда придет с большей вероятностью, если ему нужно будет почувствовать безопасность и комфорт. Все-таки это его кабинет. Кабинет Аврора Поттера, с множеством охранных чар, кучей потенциально опасных артефактов в шкафу прямо позади него, небольшой стопкой важных документов в столе. Это его кабинет. И, конечно, его напарника: Аврора Драко Малфоя. Поттер сдувает отросшую прядку с носа, и она раздражающе возвращается обратно. Вот странно, что когда им только выдали эту пустующую комнату с двумя невзрачными столами и сказали, что вот теперь они работают вместе и должны вести себя как взрослые мальчики (Драко тогда только высокомерно фыркнул, и только теперь Гарри знает, что это было проявлением его смущения за такое высказывание главного Аврора, потому что они правда, господи-боже, взрослые люди), Гарри вряд ли ожидал, что этот кабинет будет для него самым безопасным, оплотом нормальной жизни. Но только при условии, что за соседним столом будет сидеть его напарник и также тихо и усердно скрипеть пером, чтобы написать отчет для главного Аврора. Уже правда было сложно представить эту комнату без вон того большого цветка (Гарри так и не спросил, что это, потому что ему было слишком страшно связываться с Панси Паркинсон, которая его подарила и которая явно была «садоводом уровня про» для таких тупых вопросов), который им притащили друзья Драко и который они поставили в угол около окна, потому что там было много света. Гарри заколдовал лейку, стоящую на полу рядом с коричневым горшком, чтобы она поливала растение дважды в неделю в нужном количестве после короткого комментария Драко о том, что если Питер (так они его назвали) издохнет, то славный Аврорат лишится двух подающих надежды Авроров в их лице. Гарри уже не знает, казалась бы ему эта комната настолько комфортной, куда лучше чем тот пустой (Кричера за существо мы не считаем, потому что этот сварливый эльф уже сросся с этим зданием и был его угрюмой частью), мрачный дом на Гриммо, если бы не Драко. Если бы они с самого начала отказались работать друг с другом, если бы слабого аромата его одеколона не витало никогда в комнате, если бы он не расставлял все папки и книги в их книжном шкафу по алфавиту и отделам, как очень скрупулезный библиотекарь, если бы он не таскал с собой эти карманные часы, слабое тиканье которых постоянно следовало за ним и выдавало его присутствие, если бы они в конце концов не стали настоящими напарниками — если бы его не было, как сложилась бы жизнь Гарри? Тик-так, тик-так. Он переводит взгляд на сосредоточенное лицо Драко, на его поджатые губы, чуть дергается, когда перо в его бледных пальцах делает резкий росчерк. Драко наверняка чувствует его изучающий взгляд и наверняка его это уже начинает бесить, но Гарри как-то все равно. Он замечает испарину на чужом лице, блестящие серые глаза, которые бегают по листку, последний раз перечитывая. В кабинете вроде бы не жарко. Драко ослабляет левой рукой темно-серый галстук — Гарри не видит побледневшую метку на его руке за чуть задравшимся рукавом рубашки, но он знает, что она там есть. Он облизывает губы вслед за Драко. Тик-так, тик-так. — Мерлин, я закончил, — полувздыхает-полустонет Драко, смешно откидываясь на кресле. Наваждение странного, цепкого и заставляющего цепенеть спокойствия вдруг сходит с Гарри ровно в тот момент, когда Драко начинает говорить, и он моргает, может, немного глупо и возвращается на землю. Убирая голову с руки, на которую опирался десять минут ранее, он занимает нормальное сидячее положение и потягивается. Мышцы приятно разминаются, и он отвечает: — Хорошо, я сейчас отнесу ему, а потом пойдем на тренировку, да? — его стул со скрипом отодвигается, в два шага Гарри оказывается около развалившегося совершенно неаристократично Драко, который стал позволять себе подобные вольности совсем недавно, и смотрит на него какое-то время в ожидании ответа. Он смотрит на напряженные веки, видит просвечивающиеся венки и слишком темные для его белой кожи синяки под глазами, которые появились из-за последнего дела, с которым они только что вместе покончили. Глаза у Драко беспокойно бегают под веками, даже если телом он кажется расслабленным — Гарри думает, что его все еще не отпускает. Так всегда бывает, и это ничего. В их работе такое бывает. В замершей тишине снова гипнотичное — тик-так, тик-так. Гарри пробегается взглядом по чуть смятой белой рубашке, по складочкам, что скопились у локтей, по ровному воротнику, мягко прилегающему к коже на шее, — Гарри помнит, что когда у Драко хорошие дни, то последнюю пуговку на воротнике он оставляет игриво-свободной, открывая вид на маленький треугольник кожи — он смотрит еще и на расслабленный галстук, который выглядит немножко развратно, как на вкус Поттера, да еще и в купе с такой позой, на серую жилетку — в дни, когда им не нужно было носить аврорскую форму на задания, Драко предпочитал классические костюмы тройки, и Гарри не имел ничего против, потому что ему подходило. Карманные часы на цепочке, которые Драко таскал с собой неизменно с первого дня их знакомства, приятно дополняли его образ этакого джентльмена. — Да, хорошо, — хрипловато проговаривает Драко. Гарри кажется, что ему нужен сон, но он не слишком настаивает со своей заботой — все-таки напарники напарниками, они друг другу жизнь доверят, но так стало совсем недавно. Не стоит перебарщивать и давить. Малфоевские веки чуть дрожат, а потом он открывает свои глаза, и Гарри встречается с таким странным, влажным и поплывшим взглядом, что что-то в нем определенно свербит желанием позаботиться. Но он знает Драко достаточно хорошо, чтобы понять, что сейчас для этого… не время. Но он не удерживается от маленького и невинного: — Ты в порядке? Мы можем перенести тренировку, — он старается сделать свой тон настолько будничным, насколько можно, старается дать Драко пространство для размышлений и ответа, когда берет его пергамент, то смотрит исключительно в стол, а потом и вовсе отворачивается и начинает идти в сторону двери. — Я в норме, Поттер, — тянет Драко с этой своей любимой интонацией лиса, которая раньше так часто раздражала Гарри до скрипа зубов в Хогвартсе. Сейчас она нравится ему куда больше. — Мне просто нужно отоспаться нормально. Гарри кивает, даже если Драко этого не видит. И дверь за ним тихо хлопает, на секунду ломая ощущение отчужденности и оторванности от остального мира в их кабинете, потому что он наполняется шумом голосов, шуршанием бумаг и клацаньем печатных машинок. Драко вздыхает и подтягивается на стуле в нормальное положение, слишком медленно и плавно, чтобы можно было сказать, что он здоров. Каждое движение немного отдает тошнотой, а каждый звук — резким приступом боли в черепной коробке. Он старается даже дышать тихо. Словно если его не будет заметно, то все станет хорошо. Медленно, морщась, он достает свои карманные часы. Их подарил ему отец перед началом учебы в Хогвартсе, как бы в честь этого события, — технически они могли считаться винтажной вещицей. Он носил их с того момента, как впервые оказался в Хогвартс-экспрессе, иногда спрятав под мантию, иногда он даже не заводил их, но они всегда были с ним и стали для него своеобразным талисманом. Вскоре и проклятьем. Они были крохотные и с тонкой цепочкой, которую Драко нравилось теребить, когда он был встревожен. Он их очень любил, потому что они всегда привлекали взгляд — стрелки были ажурными и покрашены в белый, и сам часовой механизм можно было увидеть без проблем, потому что вместо металлической задней стенки там было установлено прочное стекло. Драко нравилось наблюдать за тем, как крутятся внутри шестеренки. Равномерное тихое тиканье вводило его в транс — иногда было неловко, потому что во время тестов в школе, когда в классе тихо и единственным шумом был скрип пера или цокот ботинок профессора, их было слышно очень хорошо. Однажды профессор Макгонагалл даже конфисковала и заморозила стрелки магией на время урока, потому что это отвлекало учеников от написание эссе. Хотя Теодору они нравились, и он говорил, что они помогают ему сосредоточиться тоже. Вчера он завел их за несколько часов до того момента, как они бы остановились. Это было в десять двадцать четыре. Сейчас девять сорок семь, и у Драко раскалывается голова, как будто внутрь ему залезла сотня жуков, и она скребетсяскребетсяскребется там внутри. Он чуть дрожащими руками осторожно начинает прокручивать заводную головку, методично отсчитывая двадцать два оборота. Когда он заканчивает и опускает часы обратно в карман, голова начинает болеть чуть меньше. Он опускает лоб на прохладный стол и ждет, пока боль не утихнет совсем. Скоро вернется Поттер. К этому времени ему стоило бы уже привести себя в порядок. Он чуть прокашливается, чтобы убрать болезненную хрипотцу из сжимающегося горла, проходится пятерней через прическу, разлохмачивая ее немного, чтобы придать себе более расслабленный вид. («Совсем как Поттер», — шепчет что-то внутри, но Драко это игнорирует, как и всегда) Затягивать обратно галстук не имеет смысла, потому что они все равно сейчас пойдут тренироваться, и «если тебе не хочется, чтобы твоя накрахмаленная рубашка провоняла потом и твоим поражением, Малфой, то тебе лучше переодеться», как говорил Поттер, так что Драко снимает галстук совсем, и искренне надеется, что их непосредственное руководство не захочет наведаться в их отделение и не застанет его в неподобающем виде. Но Поттеру всегда можно ходить чуть неформально — всегда свободная большая белая рубашка и странные, как будто вырванные из контекста, брюки постоянно раздражали Драко, то ли потому что он знал, что Гарри с его-то внешностью и возможностями мог одеваться куда лучше, то ли потому что ему эти вещи с него хотелось попросту содрать — дурацкий, провокационный кусок кожи, который постоянно мелькал перед глазами, местечко под шеей, яремная впадина и чуть ниже, постоянно навевал на него мысли об укусах и поцелуях. Хотя такому, конечно, не место на работе. И вообще в его жизни — не с Гарри Поттером, вздыхает Драко, усталым жестом трогая лоб и пряча глаза от режущего солнечного света. Дверь снова приоткрывается, и ему приходится поднять глаза обратно, чуть щурясь. И это Гарри, стоит чуть в проходе, засунув руки в карманы черных брюк, вроде бы расслаблено, но Драко так давно научился распознавать чужие эмоции, так давно выучил его язык тела, что сейчас он вполне замечательно видит давнишнее, почти детское, такое щенячье выражение на дне чужих глаз — «Тебе нужна помощь? Я могу помочь». И если это отлично работало, даже фальшью, на опрашиваемых ими людях, то Драко как минимум был очень благодарен, что сейчас Поттер не открывал своего рта и ничего не спрашивал. Это позволяет ему немного расслабиться. Все-таки не он один тут такой внимательный, выучил чужие привычки. — Идем? — говорит Гарри Поттер с этой своей типичной улыбочкой хорошего парня. Драко чуть улыбается в ответ, чувствуя себя наконец лучше, в состоянии встать с места. — Пошли, хрен с тобой, — ворчит он чисто по привычке, собирая несколько бумажек в аккуратную стопку, откладывая перо туда, где оно обычно лежит, и вешая галстук на спинку стула, прежде чем пойти за Гарри. Тот шутит в ответ: «Чистоплюй», но Малфой игнорирует. Хорошая у него улыбка вообще-то, думает Драко рассеяно, когда идет совсем рядом, и их плечи соприкасаются.

***

Момент, когда они готовятся, разминаются в тишине помогает ему немного сосредоточиться на настоящем. Фокусировка на определенных движениях, немного автоматических и механических помогала если не совсем прийти в реальность, то хотя бы не слишком витать в прострации. Драко останавливается на середине действия, когда его резко вмазывает — Поттер прямо перед ним, растягивается буквально таким же способом, что и всегда. Однако это не мешает Малфою залипнуть уже на это — как и всегда. Драко медленно заставляет свое тело двигаться снова, пока его глаза приклеены к тому, как мышцы на руках Поттера приятно перекатываются под кожей и напрягаются при каждом движении. Он отворачивается усилием воли, начиная чуть прыгать на месте в попытке сбросить напряжение и разогнать кровь. — Ну что? — спрашивает его через несколько минут Гарри. Драко оборачивается — у его напарника чуть красная кожа, взъерошенные волосы. Он вспоминает, как Поттер выглядит после их тренировок, еще лучше, еще более разгоряченным, еще красивее. Откровеннее. — Давай начнем, — тихо говорит Драко, внезапно ощущая, как садится голос, когда Гарри ему ухмыляется и игриво встает в боевую стойку, чуть подпрыгивая на носках, дразнясь, как щенок. Огонь разгорается в его груди, как будто только и ждал этой крохотной искры. Драко скалится ему в ответ, и следом начинает их бой. Они кружат по всему залу, в очень ожесточенном танце, потому что ни один из них не намерен сдаваться и отдавать победу другому. Драко успевает получить несколько раз по ребрам, в конце концов, ему не сложно вернуть своему дражайшему партнеру подсечку — Драко улыбается от мысли, что удариться копчиком Поттеру было бы все равно не слишком комфортно, несмотря на маты. Они перебрасываются язвительными фразами, которые только подпаливают, только усиляют тяжесть в воздухе. Они пытаются отвлечь друг друга, подныривают за спину, делают резкие выпады, иногда их лица оказываются в настолько крошечном промежутке друг от друга, что это расстояние может быть даже мельче того, что отделяет Драко от того, чтобы этого чертового Поттера вместо того, чтобы избить — поцеловать. В конце концов, Малфой настолько сильно наступает, не давая передышки, — они уже даже опустили разговоры, только их тяжелое дыхание раздается в зале — что Поттер оступается и быстро встает на колени — и это ошибка. Поттеровская челка колышется от потока воздуха, который приносит с собой нога Драко, застывшая в миллиметре от его щеки. Его ошарашенное на секунду выражение лица приносит Драко неоспоримое удовольствие. — Что-то ты сегодня рассеян, Поттер, — хмыкает, чуть задыхаясь, Драко уголком губ, отводя ногу от чужого лица. Гарри не знает, больше его это бесит или все-таки заводит, но и хрен с ним, потому что следующим удар пропускает именно Драко, когда Гарри резко вскакивает с матов и атакует его связкой ударов, с такой силой и напором, что его напарник теряется. Это позволяет Гарри легко опрокинуть его на маты — усесться сверху представляется самым простым исходом ситуации — И я выиграл, — чуть задыхаясь, оповещает его Гарри. Драко ощущает чужой горячий вес на своих бедрах — Поттер заразительно ему ухмыляется, так дерзко, что ему на секунду кажется, что у него сейчас позорно встанет на собственного напарника. И ведь он даже не сможет сказать, из-за какого фактора больше: потому что у него выброс адреналина, и он разгорячен сам после хорошего боя, потому что Гарри ходячий набор всего обаятельного, как будто когда сраный боженька придумывал его, он решил напихать в него всего, что б уж наверняка: заразительная улыбка, харизма и дурацкие волосы, которые Драко почти честно мог назвать одним из своих кошмаров, или, что в большей степени было вероятно, именно потому, что на нем сидел именно Гарри. Клянусь, думает Драко, если бы на него сел даже их чертов секретарь Габриэль, который бесспорно был привлекательным, то его единственной чертовой эмоцией было бы: «Господи-Тяжело», а ведь Поттер умудрялся даже себя, свою гору мышц, сделать довольно приятным бонусом к тому давлению, которое Драко получал. Мерлин. — Уверен, что я так уж рассеян? Следи за событиями, мне кажется, это ты немного отстаешь, — дразнит его Поттер снова, блестя своими зелеными, совершенно бесовскими глазами. «И этот взгляд обращен на тебя», — шепчет что-то, немножко заставляющее его чувствовать себя мерзко, в нем, в самой глубине его души. В конце концов, его бой еще не закончен. Может, будь это реальный бой, его бы и правда уже забили парочкой ударов насмерть, но это же тренировка. И это же его напарник. Именно поэтому он скидывает горячего, тяжело дышащего Поттера со своих бедер и залезает на него сверху, почти зеркаля позу.

***

Душ ощущается замечательной идеей. Драко лениво размышляет об этом, пока валяется на матах и глядит в светлый потолок, раскинув руки в разные стороны. Ему еще немного сложно отдышаться, потому что тренировка с Поттером это просто ужас как утомляет. Зато эффективно, ворчливо думает Драко, ощущая как уже начинают проявляться синяки и начинают ныть мышцы. Зато его не убьет на каком-нибудь задании какой-нибудь особо проворливый мерзкий маг. Звучит как очень слабое утешение. — Пошли обратно, медузка, — хихикает Гарри, подавая ему руку, за которой уцепиться, когда у тебя дрожат не то, что колени, но и все тело, в принципе, ощущается как благословенье божье. Сказать о том, что его мышцы ощущаются желеобразными после каждой тренировки с этим маленьким исчадием ада было ошибкой — теперь у Драко на одну ненавистную кличку больше. Он что-то кряхтит себе под нос, когда плетется за жизнерадостным, вспотевшим Поттером, от которого теперь несет жаром и хаотичным всплеском энергии за километр. Драко стаскивает свою футболку медленно, особо не зацикливаясь. Он знает, что Поттер смотрит, каждый раз смотрит, но это же Поттер. Напарник, почти как издевка. Будь это кто-то другой, Малфой в нем бы скорее удавился, чем позволил кому-то увидеть что метку, все такую же уродливую, хоть и побледневшую, что тело, полностью исполосованное магическими шрамами. Некоторые именно от той Сектумсемпры, некоторые от других проклятий. Один хрен. В конце концов, это же Поттер, и спасибо Мерлину, что он каждый раз молчит. Он извинялся. Гарри извинялся за то заклинание, но, если честно, Драко считает, что заслужил, а потому никогда не винил Гарри. Мистеру «Давайте Спасем Всех, Кого Можно» Поттеру он об этом не говорил. Но, иногда, вот в такие моменты, когда Поттер снова смотрел на его шрамы, которые нельзя было залечить, Драко казалось, что он знал об этом. Что Драко считал, что за это не нужно было извиняться. Малфоя раздражал этот взгляд, под ним он становился слабым. Драко чуть хромает в кабинку, оголяясь полностью, только когда остается без назойливого взгляда зеленых глаз. Высушить одежду всегда можно. Он крутит вентили, и они немного скрипят. Этот звук режет слух, но еще сильнее режет слух звук щелчка двери в соседней кабинке. Драко поднимает глаза на потолок и думает: «Ну еб твою мать». Прохладная вода начинает тонкими струйками падать ему на исполосованную грудь — Гарри, блядский боже, Поттер начинает напевать в соседней душевой, и это как-то слишком. Слишком на сегодня. Он вздыхает и начинает чуть разминать шею. Вода приятно успокаивает его. Чужой голос за стенкой, чуть приглушенный потоком воды, одновременно будоражит и служит якорем. Пар заставляет немного расслабиться, создавая определенную таинственную атмосферу. У Драко в голове «тик-так, тик-так», и его почти тошнит. Метка на его руке не помогает, и водой не смывается. Тик-так, тик-так, тик-так. У него в голове секундная стрелка постоянно отсчитывает секунды.

***

— Нормально? — спрашивает его Гарри в раздевалке. У него висит полотенце на шее, редкие капли срываются с отросших кончиков волос на затылке. На его груди несколько шрамов, один особо рваный у плеча. Некоторые из них, можно сказать, все равно что вина Драко, и ему немного больно смотреть на всю эту карту сражений Поттера. Несколько шрамов Драко, и все другие, кто осмеливается, может видеть каждый день. Это все шрамы войны, вроде бледной молнии на лбу или «я не должен лгать» на руке. Драко постоянно смотрит на эту надпись, не в силах оторвать взгляда. Впрочем, у него у самого есть достаточно шрамов, ему не привыкать. — Драко? Он чуть промаргивается, отмирая. Устал. Но он кивает, потому что все правда нормально. Мышцы гудят после тренировки, уже немного расслабленные после душа, но огонь в сердце от тренировки с Поттером еще теплится там, как тлеющий огонек. Он чувствует себя живым, у него все еще есть воздух и способность разговаривать с Гарри. Все нормально. «Нормально». Что за слово такое? — У тебя лицо, как будто ты задумался о законах вселенной, — смеется Гарри, стягивая полотенце с шеи и запихивая его в шкаф, чтобы просушить заклинанием. Он мог бы сделать так и с волосами, но ему по какой-то причине, неизвестной Драко, нравится ходить в рубашках с мокрым воротником. Он не спрашивает. — Придурок ты, — чуть смеется Драко, слабо пихая его в бедро, когда Поттер проходит мимо. Часы тихо тикают в кармане его сложенных брюк в его шкафчике. Надо бы переодеться. Это ощущается комфортным. — Сам такой, — показывает ему язык, этот ребенок.

***

Сначала, конечно, все было совсем не так. Они старались вести себя, как взрослые люди, они игнорировали друг друга, они молчали в кабинете и ходили на обед в разное время. Иногда они огрызались друг на друга — иногда это было больше язвительно, как в старые добрые, а иногда от их диалогов за километры веяло взаимной неприязнью и злобой. Их секретарь несколько раз уточнял у них, все ли хорошо и боялся оставлять их наедине в одном кабинете, потому что все прекрасно видели и чувствовали, что между ними искрит. Одно лишнее слово, один крохотный жест, одна неудачно вздернутая бровь — подорвется здание. Драко благодарен за то, что все изменилось, и в то же время нет. Потому что ненавидеть и презирать Великого Гарри Поттера было просто, привычно и сладко, высмеивать его за «привилегии» и за «славу», и за все-все, чему Драко завидовал или чего не было у него. Ненавидеть картинку и мечту было просто. Узнать человека перед собой изнутри, видеть как он истекает кровью, знать, что он ненавидит свой собственный дом, что он не подходит к собакам на улице, знать, что писать отчеты для него — мучение и знать, какой сорт чая он пьет — было тяжело и сладко тоже. Потому что это больше не был «Великий Гарри Поттер». Теперь это был мистер Поттер, с которым он работал, который был его напарником и совсем скоро должен был стать опорой на работе. Мистер Поттер, который значился совладельцем кабинета, который принадлежал на целую половину (по факту вышло меньше) Драко. Мистер Поттер, имя которого было указано в его рабочих документах чуть ли не так же часто, как и его собственное. Мистер Поттер, чью спину он должен отныне прикрывать и чью задницу отпрашивать с Советов, когда у Рональда Уизли случались проблемы. Мистер Поттер, с которым он должен был проводить допросы, задержания и вместе с которым должен был присутствовать на судах над задержанными черными магами. Мистер Поттер, которому очень шел красный аврорский мундир и вовсе не шла кровь. Теперь это был Гарри, который любит Гермиону Джин Грейнджер за ее неиссякаемые запасы «пчелок» из Сладкого королевства и редкое занудничество, который любил рыжих Уизли, потому что те были его настоящей семьей все время, и который искренне не понимал, что Драко действительно нравится носить такие пижонские костюмы каждый день. Просто Гарри, который в один день говорит ему: «Называй меня по имени. Так короче». Просто Гарри, который варит ему кофе по утрам, если замечает, что у Драко болит голова. Просто Гарри, который дарит ему на праздники совершенно непотребно-дурацкие подарки, просто по причине почему бы и нет, даже если он ничего не дарит в ответ. Теперь это был Поттер, которого Драко подкалывал на работе по поводу и без, который зачаровал чертову лейку, чтобы пансин цветок не сдох, и она не оторвала им головы, хотя никто его не просил. Поттер, который теперь еле заметно морщился, когда Драко звал его именно тем, раздражающим, он знал, тоном: «По-о-оттер!». Поттер, который улыбался ему, когда подавал нужные бумаги, когда поддерживал его на трудных заданиях. Поттер, который теперь тоже должен был прикрывать его спину и справлялся с этим как-то отвратительно хорошо. Вот только между ними все еще существовала дракклова метка на левом предплечье Драко, между ними все еще были испорченные учебные годы, между ними все еще был Воландеморт. Между ними все еще лежала Война. И однажды им пришлось решить этот вопрос. Они справились не до конца, но в тот момент это было как глоток свежего воздуха — они как будто впервые за все время, что знали друг друга поговорили по-настоящему. Откровенно, немного с криком и так честно. Это было как глоток свежего воздуха, как благословенье божье, не иначе, потому что Драко, может, и не был в шаге от увольнения или просьбы дать ему другого напарника, но был где-то на грани. После того разговора находиться в одном помещении стало заметно терпимее. И комфортнее.

***

В его кошмарах всегда тьма, всегда кровь, всегда ужас. В его кошмарах у него всегда дрожат колени и губы. В его кошмарах Беллатриса наставляет на него палочку, прямо в его шею, тыкая настолько сильно, что становится больно, мерзкие люди вокруг них безумно хохочут. Белла шепчет ему: «Не хочешь попросить?», и он молит ее о том, чтобы она отошла, он просит прощения, даже не зная, за что, и он так-так-так ненавидит вкус слез, стекающих постоянным потоком из его глаз, и свой срывающийся голос он тоже ненавидит. В его кошмарах отец просто смотрит на него с холодной отстраненностью, пока фиолетовая вспышка проклятия окутывает его и его талисман, его единственный якорь в этом мрачном доме, пока он захлебывается кровью, металлической и вязкой, прямо у него в горле. «Тик-так, тик-так, маленького Драко время взяло за яйца» смеется один из Пожирателей, тот, что обычно сидел прямо перед ним — и их всех так раздражали его чертовы часы, их всех так раздражал он сам, что Драко даже не видит ничего плохого в том, что из-за крови в горле он не может дышать, потому что он, казалось, заслужил это. Заслужил валяться в ногах, на полу в мрачном мэноре, который когда-то все же был его домом, сжимать в руках свои часы — треснувшие, господи — и слушать, как люди вокруг смеются, потому что он не может встать. Драко просыпается, захлебываясь одновременно всем и сразу — эмоциями, воздухом, кровью. Он кашляет, тактактактактак, так сильно ненавидит этот дом, эту кровь, это все. Драко перечисляет, пока кашляет, и его кровь попадает на простыни и пижаму, капает из носа и стекает по лицу, Драко продолжает составлять список, пока трясущимися руками тянется к тумбочке, к чертовым часам. Он проговаривает его про себя как-то даже монотонно, похоже на молитву, как будто мольба могла бы ему помочь хоть когда-то. «Я ненавижу этот дом, я ненавижу эти часы, я ненавижу Войну, я ненавижу эту кровать, я ненавижу зеркала, я ненавижу фамилию «Малфой», я ненавижу свою жизнь, я ненавижу Воландеморта, сраная ты сука, я ненавижу всю мебель в этом доме, я ненавижу умолять, я ненавижу Уизли, ненавижу кровь, ненавижу Пожирателей смерти, я ненавижу метку, я ненавижу Дамблдора, я ненавижу тетку Лейстрендж, я ненавижу магию, я ненавижу умницу Грейнджер, я ненавижу свою работу, я ненавижу Поттера» Ему кажется, что даже стрелки часов тикают как-то болезненно тихо, но это ему только кажется, потому что кровь стучит у него в ушах и в голове. Он продолжает прокручивать заводной механизм, до самого упора, даже не считая обороты, даже не считая, сколько времени у него оставалось до того момента, как пружина внутри раскрутилась бы полностью и часы перестали бы тикать. Когда кровь останавливается, когда его руки перестает сводить судорогой, он опускает часы на тумбочку в каком-то апатичном состоянии, совершенном оцепенении, в котором Драко купается, словно в молоке, молясь, чтобы оно никогда не сошло, но он знает, что это скоро пройдет. Достаточно скоро, чтобы он уже мог начать жалеть об этом. «Я ненавижу себя» Драко вздыхает, теряя счет часам, пока с пустой головой пытается уснуть. Часы мерно тикают в тишине комнаты.

***

Проснувшись утром, Драко долго смотрит на свой балдахин. Он повесил его, чтобы он напоминал Драко о Хогвартсе, о том хорошем, беззаботном детстве, которое у него когда-то было. Юность у него отобрали, а балдахин остался все таким же зеленым, как и в его бывшей комнате в Подземельях. Иногда ему казалось, что если он его опустит, как делал раньше, то он будет в безопасности, как раньше, как будто его единственной проблемой было сдать эссе до пятницы, а угрозой — отчисление. Иногда ему казалось, что так легче. Но оно не было. Утром Драко вычеркивает из своего мысленного списка Уизли и Грейнджер, потому что они не виноваты, Дамблдора, потому что он, может, и виноват, но свою вину Драко чувствует больше, чем ненависть, свою работу, потому что она единственное в его жизни, что заставляет его просыпаться и хоть как-то чувствовать вкус жизни. Он долго думает над Поттером. Потому что с одной стороны Драко так сильно привык его ненавидеть, так сильно. Скорее привычка, нежели действительно ненависть. Он делал это с первого курса — постоянные тычки, издевки, драки, проклятия и пакости. Потом слой ненависти обновился, хотя к тому моменту у Драко уже не было особенных сил для таких ярких эмоций. Но в то же время, Поттер был его надеждой, когда Воландеморт жил за соседней стеной, словно самый настоящий дементор. Сейчас перепалки с Поттером вызывали в нем давний огонек состязания, когда они сталкивались языками в попытке друг друга переиграть, Драко чувствовал что-то отдаленно напоминавшее позабытое удовольствие. Когда они тренировались это тоже доставляло удовольствие. Находиться с Поттером, в их кабинете, в зале, на заседаниях, на заданиях и в камерах преступников, всегда заставляло его чувствовать себя лучше. Перед тем, как зайти в свой-его кабинет, Драко вычеркивает его имя. Потому что Поттер, в конце концов, тоже заставлял его вставать по утрам и чувствовать вкус жизни. Гарри ему улыбается, чуть сонный, своей любимой приветственной улыбкой, словно солнце. Драко улыбается в ответ. Потому что по-другому он не умеет.