Постскриптум / Postscript

      К ужасу Пэнси, это не последний раз, когда она встречает Гарри Поттера.       Возвращение Дафны в Лондон сопровождается чередой различных приглашений: вечерние чаепития, обеды в японском саду, походы по магазинам, музейным выставкам, прогулки в карете по парку и ранние утренние подъёмы, чтобы покормить уток. И всегда, всегда, всегда Дафна приходит с Уизли и Поттером в придачу.       Это утомляет.       Это раздражает.       Поттер, кажется, получает немыслимое удовольствие от того, что раздражает Пэнси. Он перебивает её, когда она говорит, бросает неподобающие фразы, на которые она не может ответить, если хочет сохранить свою репутацию, и подло хихикает, когда её поздравляют с помолвкой с Эрни. Она ненавидит это. Она ненавидит его.       Она засыпает его лукавыми, двусмысленными комплиментами: «Этот шейный платок менее мятый, чем обычно», а он намеренно задаёт ей назойливые вопросы о предложении Эрни: «Он действительно слагал тебе оды или вы просто провели переговоры по контракту?». Она обнаруживает, что у него есть слабое место — если чувствительную, всё ещё зияющую рану вообще можно назвать таковым — после небрежного замечания: «Твоим родителям повезло, что они никогда не виделись с тобой». Он вздрагивает, гневно смотрит на неё и шипит: «Неужели тебе больше некому докучать? Я не могу представить, как Дафна терпит тебя так долго», а Пэнси... Пэнси почти съёживается, пока сомнения расцветают, как гематома на внутренней стороне рёбер.       И всё же.       Перепалки, споры и угрожающе нестабильное напряжение, которое связывает все их разногласия воедино, перемежаются странными, потрескивающими искрами, моментами, которые по отдельности не имеют никакого смысла, нет. Но когда эти моменты располагаются один за одним, друг за другом, кажется, что они рисуют картину, о последствиях которой Пэнси не особенно любит задумываться.       Потому что вот она чувствует тепло мозолистой руки Поттера, когда они сталкиваются во время танца у Альмака — и это именно столкновение, ничего изящного, лёгкого или красивого в этом нет, — и вот его холодная, насмешливая, грубая и самодовольная ухмылка, когда ей приходится сделать оборот вокруг Эрни. И, боже, разве это не кошмарно, что Пэнси отведена роль стороннего наблюдателя, неловкого и лишнего? Факт того, что по иронии судьбы они продолжают сталкиваться друг с другом, неопровержим, несмотря на её огромные усилия избегать его, игнорировать его, притворяться, что его нет, что он не настоящий, и что он не...       Поттер иногда наблюдает за ней сквозь переполненные бальные залы и гораздо менее переполненные кондитерские.       Она знает об этом только потому, что тоже наблюдает за ним.

***

      Пэнси приходит на ежегодный летний ужин к Вейнам раскрасневшейся и вспотевшей.       Это неприятно теплый, не по сезону влажный вечер. Воздушный светло-лиловый шёлк платья струится по телу, волосы убраны в гладкий шиньон на затылке. Её лоб покрыт испариной, а кружевная кайма сорочки колет кожу. Пэнси чувствует себя уставшей и надеется, что это незаметно.       — Пахнет дождём, — комментирует кто-то, когда подают каре ягнёнка.       Поттер сидит напротив Пэнси, тактически разместившись рядом с младшей сестрой Дафны, с которой гримасничает точно так же, как он всегда делал с Пэнси. Хотя. Хотя. Пэнси не может не заметить, что с Асторией он, кажется, ведёт себя немного добрее. Более изысканно. Меньше похоже на то, что он отсчитывает секунды до того момента, когда сможет блаженно избавиться от её присутствия.       Эта мысль плохо укладывается в голове.       Пэнси протыкает кусок ягнёнка зубцами вилки — он сырой, слишком сырой, он практически кровоточит — и делает долгий, совершенно неженственный глоток хереса. Теперь ей разрешён херес. Она выходит замуж. Она будет герцогиней.       — Макмиллан не сопровождает вас сегодня вечером? — спрашивает Поттер, склонив голову, что на самом деле может означать только вызов, но...       Пэнси делает ещё один решительный глоток хереса.       — Нет, — отвечает она прямо. — Он занят. Не смог прийти.       — Ну, я уверен, что он ужасно расстроен, — говорит Поттер, с ухмылкой глядя в свою тарелку. — Вы двое не так уж много времени проводите вместе, не так ли?       Пэнси сжимает ножку своего бокала так крепко, что кончики пальцев белеют.       — Да. Ну. Как я только что и сказала, он очень занят.       — Конечно, — возражает Поттер.       Ещё один глоток хереса.       — Он играет невероятно важную роль в Парламенте, — продолжает она.       — Несомненно.       — Действительно, без него они бы пропали.       — Разумеется.       — И я поддерживаю Эрни во всех его начинаниях, — продолжает она, смутно задаваясь вопросом, почему не может перестать говорить. Она пожимает плечами. Херес неприятно ощущается в желудке. — Во всех.       — Безусловно, — заверяет Поттер без малейшей доли искренности.       — Таким образом, брак с ним — это, по сути, акт патриотизма...       Поттер начинает неконтролируемо кашлять, стуча кулаком по груди, и тянется к своему бокалу с вином. Он опускает подбородок, на его щеках проступают яркие розовые пятна, но Пэнси видит лишь улыбку, широкую и беспомощную. Его рот раскрывается, обнажая аккуратный ряд ослепительно белых зубов и превращая его лицо из просто симпатичного — привлекательного на базовом, почти скучном уровне — в нечто иное. В нечто обворожительное.       Она рассмешила Гарри Поттера.       Она рассмешила Гарри Поттера.       Он поднимает взгляд.       Их глаза встречаются.       И она сидит неподвижно, безуспешно пытаясь, пытаясь и пытаясь перевести дыхание, вспомнить, что она ненавидит его, ненавидит то, что он заставляет её чувствовать, ненавидит хаос, неразбериху и безнадёжность этой единственной, одинокой эмоции, а он кивает ей, уголки его рта дёргаются вверх, а затем застенчиво опускаются, как будто он признаёт поражение, но только в этот раз, и...       Она осушает свой бокал.

***

      После ужина дамы удаляются в элегантно оформленную гостиную, а мужчины отправляются в библиотеку пить виски, курить сигары и обсуждать лошадей.       Пэнси не пьяна.       Не совсем.       Она готова признать, что, возможно, у неё немного туманная голова, расслабленные плечи, раскрасневшиеся щёки, слегка неуверенные движения, когда она падает на бордовый жаккардовый диван, но она не пьяна. Она слишком утончённа для этого. Она будет герцогиней.       — Пэнси? — спрашивает Астория, глядя на неё с завуалированным беспокойством. — Ты в порядке? Ты выглядишь...       — Я в полном порядке, дорогая, спасибо, — говорит Пэнси, прочищая горло после икоты. — Есть ли... где есть... боже, зачем мы это делаем?       Астория моргает.              — Делаем что?       Пэнси хлопает в ладоши.       — Отделяемся.       — От мужчин, ты имеешь в виду? — встревает Ромильда Вейн. Глупая, глупая, глупая Ромильда Вейн с тёмными глазами, роскошными волосами и кажущейся непроницаемой атмосферой таинственности вокруг неё. Пэнси даже никогда не разговаривала с Ромильдой Вейн. Да и с чего бы? Ромильда Вейн никогда не станет герцогиней. Не то что Пэнси.       — Да, от мужчин, — бурчит Пэнси, сморщив нос. — От кого ещё мы сегодня отделились, Ромильда? От лакеев?       Брови Астории взлетают вверх.       — Я уверена, что никому здесь не нужно было отделяться от лакеев, Пэнси, — настаивает она, нервно хихикая.       Ромильда хмыкает:       — Если только ты не хочешь нам что-то рассказать, Пэнси?       Пэнси фыркает, к ужасу Астории.       — Нет, если только ты, наконец, не собираешься признаться в тех чрезвычайно постыдных любовных письмах, которые писала Люциусу Малфою.       Ромильда тяжело вздыхает.       — Откуда ты знаешь о...       — О, нет! — восклицает Астория, быстро поднимаясь с дивана. — У меня дырка в подоле юбки! Простите меня, дамы, я должна этим заняться.       Пэнси закатывает глаза.              — Подумать только.       Астория бежит к двери, бросая на Пэнси обеспокоенный взгляд.       — Мне, ах, возможно... нужна помощь? С дыркой?       — Для этого и существуют служанки, дорогая! — трепещет Ромильда. — А теперь поторопись, мы запланировали пантомиму на потом!       Астория слабо улыбается, выходя из комнаты, а Ромильда выжидает чётко выверенные тридцать секунд, прежде чем снова заговорить.       — Можешь ли ты поверить, насколько трагично, что Дафна Гринграсс — о, я полагаю, теперь это не её фамилия — на самом деле вышла замуж за Рональда Уизли?       Пэнси напрягается.       — Почему, собственно, это трагедия, Ромильда?       Ромильда понижает голос.       — Но ведь... он не просто беден, не так ли? Он младший сын. Он никогда ничего не унаследует. Если только не случится какая-нибудь эпидемия.       Пэнси поджимает губы.       — Да, но Дафна вполне довольна таким раскладом, так что...       — И эти веснушки, боже, надеюсь, у них не будет детей...       Мысли Пэнси о браке Дафны всегда совпадали с мыслями Ромильды. Однако когда Пэнси слышит, как они озвучиваются — слышит их из уст мерзкой, мерзкой, мерзкой Ромильды Вейн, — это задевает неприятные струны её совести. Пэнси знает Дафну, знает её лучшие и худшие стороны. Пэнси разрешается думать, что Дафна могла бы бы найти кого-то намного, намного лучше, чем Рональд Уизли. Пэнси разрешено критиковать выбор мужа Дафны. А Ромильде Вейн — нет. Ромильда Вейн чужая. Ромильда Вейн ничего не знает.       — Ромильда, — любезным тоном произносит Пэнси, неожиданно громко и резко, — скажи мне, это правда, что отец снова проиграл твоё приданое?       Ромильда замирает.       — Сплетни — это отвратительное развлечение, — цедит сквозь зубы она. — Конечно, тебе лучше знать, как заниматься подобным легкомыслием.       — О, не волнуйся, — поспешно и обманчиво мило добавляет Пэнси, — я уверена, что это не единственная причина, по которой ты всё ещё не получила ни одного предложения.       Ромильда смотрит на неё с возмущением, близким к осязаемому, а затем произносит:       — Ты... ты не...       — В любом случае, — прерывает её Пэнси, аристократично покачиваясь, когда поднимается на ноги. — Это неважно. Для каждого найдётся свой человек, дорогая. Выше голову.       Дверь гостиной захлопывается за ней, и щелчок замка эхом разносится в тихой полутьме коридора — это прекрасно. Это поэзия, это музыка, это захватывающее чувство завершённости, исправления огромной ошибки и возвращения контроля над собственным счастьем. Это лучшее, что чувствовала Пэнси за последние несколько недель.       Конечно, Гарри Поттер должен всё испортить.       Конечно.       Потому что он стоит прямо за дверью, затаившись, а она налетает на него. Врезается в него. Спотыкается об него.       Рефлекторно он хватает её за локти, чтобы удержать.       Она не двигается.       Он не позволяет ей.       Вместо этого он смотрит на неё так, словно она снова незнакомка, словно это было неожиданно и выбило его из колеи, и боже, боже, как он смеет, как он смеет так смотреть на неё, когда она чувствует шершавую кожу его ладоней и тепло его дыхания на своих губах, а его глаза, его глаза, его глаза зеленее этих чёртовых обоев, это нечестно...       Очевидно, он слышал, что она сказала.       — Не хотите прогуляться по садам? — несколько формально спрашивает он.