Постскриптум / Postscript

      Они оказываются в лабиринте из живой изгороди.       Молчание между ними тяжелее, чем обычно. Оно ощущается мёртвым грузом, который кажется достаточно сокрушительным, чтобы испортить атмосферу, обрушить безупречно ухоженные стены лабиринта, похоронить их обоих под едва заметным сиянием висящего в небе полумесяца. Пэнси с ужасом думает о предстоящем разговоре, о неизбежности объяснений перед Гарри Поттером, ведь он слышал её, слышал то, что, должно быть, звучало, как пламенная защита, боже мой, Рональда Уизли, и у Поттера будут вопросы по этому поводу. На самом деле…       — Зачем ты это сделала? — резко произносит Поттер, стиснув челюсти, кажется, излишне агрессивно.       — Что? — Пэнси неспешно отвечает, твёрдо решив сделать эту встречу настолько некомфортной для него, насколько это возможно. Она ничем ему не обязана, и уж тем более ответом.       — Ты ненавидишь Рона, — категорично заявляет Поттер.       — Мм, — соглашается Пэнси. — Сильно.       — Тогда почему ты защищала его?       — Я не защищала его, — фыркает она. Возвышающиеся стены лабиринта теперь ощущаются как нечто угнетающее, будто они надвигаются на них со всех сторон. Прийти сюда было плохим выбором. — Не говори ерунды.       Глаза Поттера сужаются.       — Во что ты играешь? — настаивает он.       — Ты вообще слышишь себя?       — Нет, но я слышал тебя в той гостиной, и…       — Почему у тебя такая паранойя из-за этого?       — Не из-за этого, — возражает Поттер. — Из-за тебя.       Пэнси вздыхает, рассматривая свои ногти с притворной беспечностью.       — Нет никакого заговора. Возможно, я просто презираю Ромильду Вейн. Возможно, дело вовсе не в Уизли.       — Послушай, если ты пытаешься…       — Пытаюсь что? — восклицает она. — Разорвать отвратительную любовную связь Дафны? Пощади меня.       — Тогда что…       — Он принадлежит Дафне, — довольно резко обрывает его Пэнси. Она теребит ткань юбки большим и указательным пальцами, испытывая внезапное облегчение от того, что уже слишком темно, чтобы уловить скучное, многогранное сияние её нового кольца от Макмиллана. Она не хочет лгать Гарри Поттеру. Она ненавидит то, что не хочет лгать. — Уизли принадлежит Дафне.       — Какое это имеет отношение к…       — Уизли важен для Дафны, — говорит Пэнси, не обращая внимания на откровенное непонимание Поттера. — Я, скорее всего, никогда не пойму, почему, но… это ничего не значит. Оскорбить его — это оскорбить её. И меня.       — Значит, дело в тебе, а не в…       — Не будь идиотом, Поттер, — усмехается Пэнси, нетерпеливая и почти, почти разочарованная, если быть честной с самой собой. Она делает паузу. Вздыхает. Смотрит на небо, на путаницу звёзд, облаков и бархатистой полуночной синевы. Она ненавидит быть честной с собой. — Я не защищала Уизли. Это то, что ты хотел знать, не так ли?       Поттер фыркает, скрещивая руки на груди и барабаня пальцами по сгибу локтя; рукава его рубашки закатаны, обнажая редкие тёмные волосы и рельеф мышц. У Пэнси пересыхает в горле. Внутри всё скручивается от напряжения.       — Ты защищала Дафну, — говорит он медленно и вязко.       — Да.       Поттер облизывает губы, и незнакомый узел в нижней части живота Пэнси затягивается.              — Потому что… — он прерывается, его рот перекошен ухмылкой, резкой, нехарактерно жестокой, — потому что она — твой единственный друг. Я правильно понимаю, Паркинсон?       Пэнси сглатывает, затем сглатывает ещё раз, смутно понимая, что тошнота, внезапно накатившая на неё, — это унижение. Унижение. Она унижена. Любопытное ощущение, и она задумывается, не то же ли самое чувствовала Ромильда Вейн — боже, менее получаса назад. Пэнси так гордилась этим. Гордилась тем, как искусно она с ней справилась. Справилась с ситуацией. Холодная, клиническая отрешённость — вот, что требуется, чтобы двигаться вперед. Чтобы оставаться впереди. Пэнси обладает этим в полной мере.       Если, конечно, рядом нет Поттера.       — Боже, какая же ты задница, — в конце концов огрызается она, окидывая его яростным и в то же время равнодушным взглядом.       Его глаза расширяются.       — Задница, — повторяет он с недоверием. — Я задница.       — Да! — кричит она, толкая его в грудь ладонью. Ей крайне неуместно прикасаться к нему таким образом. Кричать на него таким образом. Но её это никогда не волновало. — Ты задница. Неужели ты думаешь, что я не осознаю — болезненно, мучительно осознаю, — насколько я непопулярна? Насколько невыносимой меня все считают?       В выражении лица Поттера мелькает что-то отдалённо похожее на сожаление, как ей кажется, но это не имеет значения. Он не может забрать свои слова обратно. А она не может вернуть ту себя, кем является.       — Ты думаешь, я не знаю, что Макмиллан, что Эрни хочет меня только потому, что он чёртов, чёртов благодетель, который не может смириться с тем, что он не лучший благодетель, и для этого ему нужен голос моего отца в Палате лордов? Правда, Поттер?       Отдалённо Пэнси осознаёт, что ей следует заткнуться, остановить поток слов, которые она не собиралась произносить, но трудно найти их источник. Где-то есть рана, которую нужно прижечь. Порез, который нужно зашить. Царапина, которую нужно забинтовать. К сожалению, кровь всегда вызывала у неё тошноту.       — Так что… да, хорошо? Да, Дафна — моя единственная подруга, и нет ничего… она знает меня, и я ей нравлюсь, и это не… — Пэнси прерывается, зажмурив глаза. Она умела плакать по необходимости с двенадцати лет. Это не то. Не то. — Оскорбление Уизли — это оскорбление Дафны, — повторяет Пэнси с громким выдохом. — А оскорбление Дафны — это оскорбление меня.       Поттер не сразу отвечает, но его пристальный взгляд кажется острым, как бритва, даже когда его губы приоткрываются, язык высовывается, а черты лица смягчаются, что совершенно противоречит почти свирепой силе его взгляда. Но есть в нём и знакомый оттенок злобы. Не тот, который, как она думает, был раньше, потому что он не понимал её — нет, вовсе нет. Тот, который, как она думает, есть сейчас, потому что он понимает.       — Пэнси, — начинает он, и нет, нет, нет, конечно, он никогда раньше не произносил её имени, не так, не так…       Она не боится признаться в том, что делает дальше.       Она уходит.       Она убегает.

***

      Несколько недель проходят без происшествий.       Пэнси продолжает видеться с Поттером намного, намного чаще, чем ей хотелось бы.       Конечно, что-то изменилось после той ночи в лабиринте из живой изгороди. Должно было измениться. Когда Поттер говорит с ней сейчас, его голос тщательно выверен, акцент чёткий, тон приятный, а их споры — всё ещё незначительные, всё ещё колкие — приобретают характер… не ласковый, нет, и не любящий, конечно, но и не совсем враждебный. Пэнси ухмыляется, когда замечает состояние рукавов его рубашки, плохо выглаженных и неровно застёгнутых, а его ответная улыбка скорее печальна, нежели презрительна. Она почти дружеская. Неуверенная.       Уизли не относится к ней по-другому, более приятно, и она предполагает, что Поттер не сказал ему, что она бегает по городу в качестве последней и самой маловероятной защитницы Уизли. Мстительно она думает, что Поттер, должно быть, не хочет, чтобы она понравилась Уизли. Мечтательно она думает, что Поттер, должно быть, уважает её право на личную жизнь. На тайну.       У Пэнси нет настоящих секретов.       Разве что…       Разве что всё-таки есть, полагает она, потому что, конечно, это секрет — то, как Поттер смотрит на неё. Его взгляд адресован ей, ей и никому другому. Он впивается в её кожу, горячее, чем солнце, горячее, чем допустимо, и, конечно, она не должна разделять его любопытство, его интерес ни с кем, кроме себя. Не должна разделять затяжные прикосновения, молчание и постоянно, постоянно усиливающееся давление его бедра на её собственное во время утренних поездок в карете…       Конечно.       Конечно.       Конечно, то, что произойдет дальше, у Альмака, — это больше, чем просто секрет.

***

      Пэнси сидит в углу бального зала вместе с Поттером, попивая из наполненной чашки водянистый лимонад и периодически откидывая голову назад, потому что косточки корсета нещадно впиваются в рёбра.       Уже перевалило за десять часов, а толпа начала душить.       — Могу я пригласить вас на танец? — неожиданно спрашивает Поттер. Формальность выходит неловкой и немного деревянной — непрактичной, как будто ему не часто приходилось использовать эти слова.       — Я не могу танцевать с тобой вальс, Поттер, — отвечает она, глядя на его протянутую руку, якобы ничем не обескураженная, хотя её сердце замирает, скачет, начинает биться чаще, практически в такт струнному квартету. Раз-два-три. Раз-два-три. Это нездорово. Она, должно быть, больна.       — Почему бы и нет? У тебя есть разрешение, — говорит Поттер, так же безрассудно.       — Танцевать с моим женихом.       — Любопытно, — бормочет Поттер, не опуская руку. — Я не вижу его здесь сейчас. А ты?       Она качает головой.       Поттер всё ещё не опускает руку.       — Тогда прогуляемся, — настаивает он. — На балкон.       Она не сразу отвечает, но потом кивает, принимает его протянутую руку с нерешительностью, которая в некотором смысле кажется значимой, и позволяет ему провести её по периметру комнаты. Они проходят мимо позолоченных греческих колонн, искусно оформленных пилястр и классических медальонов, украшающих стены между большими овальными зеркалами. Ощущение, что она стоит на краю осыпающегося обрыва, качается на пыльном клочке земли и смотрит вниз на облака, дым и неизвестность, просто ошеломляет. Она никогда не любила прыгать.       Когда они наконец выходят на улицу, она не может вспомнить, почему оказалась здесь — с ним, вот так, в окружении всех причин для скандала, и просто… затаивает дыхание.       — Ты мне не понравилась, когда мы впервые встретились, — сбивчиво говорит Поттер.       Пэнси вскидывает бровь.       — Уверяю тебя, это чувство было вполне взаимным.       — Ты не отличалась от других, — продолжает он, как будто она не говорила. — Пока…       — Пока?       Он отвечает кривой ухмылкой. Привлекательной. Волшебной.       — Пока не изменилась.       Она сдерживает смех.       — Ты мне не понравился, когда мы впервые встретились, — говорит она ему. — И до сих пор не нравишься, правда.       — Правда, — повторяет он скептически.       — Правда, — шепчет она, стараясь не улыбаться. — Ты был мне совсем не важен.       — А потом?       Она делает паузу. Замечает дрожание воздуха, пока в один миг всё вокруг не замирает.       — А потом ты стал, — признаётся она.       Этот поцелуй не является сюрпризом.       Он медленнее, чем она предполагала — не то чтобы она думала об этом, о поцелуе с Гарри Поттером, никогда, — намеренно неторопливый, расслабленный и обезоруживающе нежный. Это не отчаяние. Конец света не наступает. Потому что нет ничего, правда, ничего, кроме его губ, касающихся её губ: вверх, вниз и снова вверх — его движения затуманены благоговением, как будто Гарри не может поверить, что она существует. А Пэнси не может поверить, что он настоящий.       Это её первый поцелуй.              Она растворяется в нём.       И он тёплый, очень, очень тёплый. Ощущение, которое распространяется от кончиков пальцев по венам, проникает глубже, просачивается ниже. Липкое, как патока, желание охватывает её живот и лёгкие, и она хочет этого, хочет его, хочет этот момент и следующий, и ещё сотни, тысячи; хочет его улыбки, кривой и полунасмешливой, хочет его руки на своей талии и его рот напротив её, и этот электрический удар адреналина, возбуждения и потрясающий трепет от необходимости столкновения, необходимости компромисса…       Она хочет быть понятой.       Она хочет, чтобы ею дорожили.       Поттер разрывает поцелуй.       Его глаза тёмные. Бездонные. Она думает, может ли утонуть в них — нырнуть и погрузиться на дно, — но потом напоминает себе, что умеет плавать.       — Пэнси, — говорит он. Его голос хриплый, гортанный, дрожащий, несовершенный, он…       Реальность.       Реальность.       Она смотрит на него, не в силах сопоставить ту версию себя, которая взъерошила волосы Поттера, сжимала его плечи и желала большего, боже… и ту, которую она всегда видела в зеркале. Потому что та девушка, та, что в зеркале, помолвлена с другим. Она так близка к чему-то. К чему-то, чего она жаждала целую вечность. Она выходит замуж. Она станет герцогиней.       И прежде чем Поттер сможет заговорить снова.       Прежде чем он сможет разрушить всё… разрушить её…       Пэнси пятится назад, спотыкаясь, спускается по ступенькам балкона и оказывается на улице. Она направляется в сад, она бежит.       Разумеется, начинается дождь.