встретимся там, где живут падшие звезды

Итэр моргает, обводя взглядом пустую квартиру, в которой он теперь один, и снова моргает. Совершенная тишина, когда он прислушивается к любым признакам жизни; он несомненно, бесспорно один. — Чего блять, — шепчет он сам себе, поднимая руки, чтобы грубо потереть глаза. Это какой-то странный лихорадочный сон? Мне снится еще один кошмар? задается он вопросами, мысли кружатся, но его разум чувствуется совершенно ясным. Ну, настолько ясным, каким он может быть при работе на минимальном сне, перемежаемом полуденной дремотой, похожей на нарколепсию. Ладно, может быть, он все-таки не совсем в сознании, но он, по крайней мере, на девяносто процентов уверен, что это не сон, в любом случае. Но остается только один вариант: Сяо просто… исчез. Он использовал гребаную телепортацию, чтобы сбежать из своей собственной квартиры и, следовательно, от Итэра, настолько расстроенный простым признанием, что предпочел свалить, а не объясняться. — Что за пиздец, — снова говорит он, на этот раз громче. Его голова дезориентирующе кружится, и единственное, что он, кажется, может произнести, — это мат. Ругательства никогда не были большой частью его словарного запаса, но в этот момент он обнаруживает, что это единственные слова, которые он может подобрать, чтобы точно описать свое нынешнее, необъяснимое затруднительное положение. Сяо не человек, это ему становится ясно сразу же после свершившегося факта. После того, как тусклые зеленые искры рассеиваются в воздухе — остатки заклинания телепортации Сяо — единственный вывод, к которому может прийти Итэр, состоит в том, что он, должно быть, какой-то бог, или адепт, или что-то еще, но не обычный смертный, которым он притворялся все эти месяцы. Теперь, когда у него присутствует эта мысль в голове, он чувствует себя глупо из-за того, что вообще поверил в притворство Сяо. То, как он был настолько оторван от современного мира, его любовь ко всему старому и минувшему, его, казалось бы, бесконечные исторические знания, как будто он лично был свидетелем всего — все эти маленькие причуды внезапно накладываются друг на друга, каждая из них указывает на один логический вывод: что Итэр — абсолютный дурак из-за своей слепоты, и что неуклюжий, изворотливый молодой человек, в которого он так изнурительно влюбился, на самом деле является настоящим божеством. — Блять, — ругается он в последний раз, роняя голову на руки и впиваясь пальцами в кожу головы. Это похоже на какую-то больную, извращенную сказку, за исключением того, что вместо счастливого будущего, которое обычно сопровождает детские истории, единственное место, куда ведут эти отношения, — это большой, пустой тупик. Он не может удержаться от смеха, шум сдавил ему горло. Неописуемые эмоции поднимаются из глубины его груди, удушающие и тяжелые, вызывающие слезы в уголках глаз и затуманивающие зрение. Он яростно смахивает их, стиснув зубы от приливной волны эмоций, которая внезапно обрушивается на него. — Я такой идиот, — с несчастным видом шепчет он себе. Он вскакивает в спешке, чуть не спотыкаясь о собственные дрожащие ноги. Что-то подсказывает ему, что Сяо не вернется сюда в ближайшее время. Если догадка Итэра верна, и он действительно какое-то бессмертное существо, то он сомневается, что Сяо имеет какую-то реальную связь с местом, которое он называет домом. На самом деле, когда он позволяет своему взгляду проскользить по безлюдному жилому пространству, он еще раз поражается тому, насколько оно пусто. Он не видит ничего схожего с Сяо в этой тусклой, слишком чистой мебели, вообще ничего, что указывало бы на то, что у него есть какая-либо привязанность к месту, где он, по-видимому, проводит большую часть своих дней. Он беспомощно обхватывает себя руками, чувствуя себя потерянным и очень одиноким. Что он теперь должен делать? Тихо запереть за собой дверь и притвориться, что ничего не случилось? Бежать в слезах к Люмин за утешением? Единственное, что он понимает, это то, что он действительно, действительно не хочет видеть Сяо прямо сейчас. Негодование уже кипит под его кожей, гнев на Сяо за то, что он солгал ему, за то, что скрывал свою истинную природу, и особенно за то, что бросил его прямо тогда, когда Итэр думал, что их отношения могут к чему-то прийти. Каким-то образом ему удалось грубо и неправильно истолковать ситуацию, и он осознает, что унижение от его неверных доводов будет преследовать его в течение нескольких дней. Он собирается выйти из квартиры, обходя диван посреди комнаты, но затем его взгляд падает на ту часть квартиры Сяо, которая не является пустой и безжизненной. Он поворачивается к книжной полке, наполовину заполненной старыми книгами и маленькими декоративными безделушками. Во всяком случае, Сяо, по крайней мере, заботился о содержимом этой полки. Независимо от того, как раздраженный мозг Итэра пытается повернуть его в другом направлении, даже он не может отрицать, что полка хранит многие, если не все, самые драгоценные воспоминания Сяо. Тихо вздохнув, он рукавом рубашки смахивает слезы, стекающие к щекам и подбородку, и несколькими неуверенными шагами пересекает пустое пространство между собой и полкой. Проводя пальцами по ярко-красному корешку книги, которую он купил для Сяо всего несколько часов назад, Итэр задается вопросом, насколько их дружба была реальной для Сяо. В конце концов, он не может придумать ни одной причины, по которой Сяо мог бы обмануть его, но каким-то образом тот факт, что он не может распознать мотивы бессмертного, только усиливает его волнение. Он запрокидывает голову и стонет, уставившись в голый потолок квартиры. Только тогда взгляд Итэра приковывается к самому верху полки, и только тогда он наконец замечает маленькую коробочку, которая там стоит. Это настолько непритязательно, что он не заметил этого раньше, даже когда жадно рассматривал остальное содержимое полки. Это единственный примечательный предмет, который стоит наверху, сдвинутый достаточно далеко от передней части, чтобы Итэр был уверен, что это сделано намеренно. Как будто Сяо пытался скрыть ее, установив так высоко, хотя она все равно остается на виду, по сравнению с более традиционными укрытиями, которые может придумать Итэр. Любопытствуя, он приподнимается на цыпочки и снимает коробку, проводя рукой по поверхности, чтобы смахнуть тонкий слой накопившейся пыли, прилипшей к крышке. Она маленькая, не более четырех дюймов в длину, и почти ничего не весит в руках, но, несмотря на это, в ней есть что-то такое, что заставляет относиться к ней с осторожностью. Губы Итэра хмурятся. Что может быть настолько важным для такого адепта, как Сяо, что он намеренно спрятал это так далеко, вне досягаемости? Одной части него отчаянно любопытно узнать, не может ли это пролить немного света на то, почему Сяо такой, какой он есть, но другая, более осторожная часть его, задается вопросом, имеет ли он вообще на это право. Независимо от того, насколько сердитым и преданным он может чувствовать себя прямо сейчас, это не дает ему никакого права совать свой нос туда, куда ему не разрешали. Однако, даже споря сам с собой, он не может заставить себя поставить коробку на место. Чем дольше он смотрит на нее, тем более потерянным он начинает себя чувствовать, как ощущение легкости, которое охватывает его прямо перед тем, как он засыпает. Это окутывает его, как туман, и затуманивает его мысли, заставляя его следовать своему любопытству. Он слабо ощущает тупую боль в затылке, почти как предупреждение. Его пальцы скользят по гладким стенкам маленькой деревянной шкатулки, тянутся к защелке, и… Внутри одна серьга. Итэр моргает, не зная, что ему делать с тем, что он видит. В ней нет ничего особенно поразительного, кроме ее очевидного возраста. Простая сфера из черного стекла свисает с потертой золотой ножки, а под ней прикреплена пара маленьких декоративных белых перьев, которые выглядят такими тонкими и хрупкими, что он беспокоится, что они рассыплются в пыль, если он хотя бы коснется их пальцем. Очевидно, что с ней обращались с предельной осторожностью. Изделие, подобное этому, достаточно старо, чтобы музеи боролись друг с другом, чтобы выставить его, и все же Сяо спрятал украшение от глаз населения по причинам, которые находятся за пределами скудного понимания Итэра. Бережно и с особой аккуратностью он проводит кончиками пальцев по тусклому драгоценному камню, свисающему с ножки серьги. Он идеально гладкий на ощупь и отражает белый свет от светильника над головой парня, заставляя черное стекло мерцать. Тем не менее, как бы красиво это ни было, что-то в этом кажется отчетливо пустым, как будто в украшении чего-то не хватает, или как будто цвета немного не такие, что безумно, потому что Итэр никогда не узнает, должна ли серьга выглядеть как-то иначе, нежели сейчас. В конце концов, он никогда в своей жизни не видел ее… верно? Итэр глубоко хмурится, его брови сводятся вместе. Боль в затылке начинает усиливаться по мере того, как он все пристальнее смотрит на серьгу, спрятанную в маленькой коробочке, пока, наконец, это не становится для него слишком сильным, чтобы игнорировать. Он вздрагивает, когда его внезапно пронзает особенно сильная боль, достаточно сильная, чтобы у него задрожали руки. Коробка выпадает из его рук и с грохотом падает на землю, и он вздрагивает, когда слышит, как она скользит по деревянному полу в нескольких футах от него, прежде чем остановиться. Голова слишком затуманена, чтобы думать об этом — Итэр чувствует, что задыхается, как будто воздух становится гуще с каждой секундой, которую он проводит, застряв в крошечной квартире Сяо. Он разворачивается на пятках и, спотыкаясь, направляется к двери, даже не потрудившись поднять сережку, которую уронил, или запереть за собой дверь. Более прохладный воздух снаружи квартиры не приносит особого облегчения от растущего давления в голове, когда он снова наполовину падает с железной лестницы на главную дорогу города. Хотя он избежал удушливой атмосферы квартиры, он не может избежать громких городских шумов, которые теперь атакуют его уши, гул стал громче и болезненнее из-за головной боли, усиливающей его чувствительность к звуку. Он в спешке ударяется плечом о прохожего и чуть не теряет равновесие; ему едва удается пробормотать извинения, прежде чем он снова уходит, задавая быстрый темп для… он действительно не знает, куда именно он направляется. Куда-нибудь за город, где он сможет обрести покой и тишину и понять, во что, черт возьми, превратилась его жизнь. Он засовывает руки в карманы толстовки и опускает голову, упрямо игнорируя тех немногих людей, которые пытаются остановиться и спросить его, все ли с ним в порядке. Совершенно очевидно, что это не так, но он не знает, как начал бы объяснять им то дерьмо, которое произошло с ним в последние несколько месяцев. — Итэр! Он останавливается у подножия старой лестницы, когда слышит, как его зовут. Это не тот голос, который он узнает, и когда он на мгновение оглядывается в поисках его источника, он не может его определить. Люди на улицах в основном игнорируют его, незнакомца, и никто из них не утруждает себя тем, чтобы подойти к нему. — Поторопись, Итэр, или Сян Лин закроется до того, как мы доберемся! Вот оно снова. Итэр крутит головой так сильно, что случайно задевает своей косой проходящего пешехода, но он слишком отвлечен, чтобы заметить недовольный взгляд, брошенный в его сторону. Тем не менее, источник голоса ускользает от него. Вспышка ярко-красного цвета в уголке его глаза привлекает его внимание к другой стороне улицы, и на мгновение кажется, что завеса раздвинулась. Он видит скромный маленький магазинчик, расположенный между двумя большими зданиями, яркую изумрудно-зеленую вывеску, рекламирующую ресторан. Дверь магазина гостеприимно открыта, а ставни подняты, чтобы показать кухню внутри — все это создает иллюзию закусочной под открытым небом. У стойки владелец принимает заказ у молодого человека, одетого в красивую, насыщенную синюю одежду, а за его спиной девочка-подросток, одетая в ярко-красные и желтые цвета, занята нарезкой овощей. Затем он моргает, и все исчезает. Маленькая, глубоко скрытая часть его разума посылает знакомые звоночки при виде магазина. Это место, которое он видел раньше, и все же это также место, которое он не видел никогда. Невозможное противоречие заставляет его голову пульсировать снова, и он поспешно отодвигает видение на задний план, продолжая пробираться по дороге к входу в гавань. К тому времени, как он покидает город, он бросается наутек, не обращая внимания на прохожих, на которых натыкается, или на людей, которые взывают к нему с беспокойством. Он бежит и бежит, не останавливаясь, пока город, его шум и люди не оказываются так далеко, что он больше не может их слышать, так далеко, что, когда он оборачивается, чтобы посмотреть через плечо, гавань скрыта за горами, которые ее окружают. Только тогда он, наконец, останавливается, чтобы передохнуть, его дыхание затрудненно вырывается, а ноги умоляют об отдыхе. Он трет глаза, пока они не начинают болеть, как будто это движение сотрет живые сны, которые, кажется, всплывают в уголках его зрения и исчезают без следа, когда он пытается смотреть прямо на них. Эхо голосов заполняет его разум, доводя до истерики. В этот момент он едва ли может отличить правду от лжи, каждый голос и видение так же реальны, как люди, мимо которых он пробежал всего несколько минут назад. Они перемешиваются в его сознании и сливаются воедино до тех пор, пока он не сможет отличить их друг от друга, их слова смешиваются и перекликаются между собой и, в конце концов, теряют всякий смысл. Он издает разочарованный рык и закрывает глаза, желая, чтобы какофония голосов утихла, но они только становятся громче, чем дольше он ждет, пока они исчезнут и заглушат все остальные звуки. Его разум кружится, переполненный попытками отделить и индивидуально охарактеризовать каждый голос. Итэр сидит на корточках в траве, как ему кажется, уже несколько часов, прижавшись спиной к склону утеса для устойчивости. Он запоздало осознает, что все его тело дрожит и что он покрылся холодным потом. Ладони скользкие, когда он сжимает их в кулаки. Он чувствует себя плохо, его зрение слегка размыто, а желудок скручивается в узлы, как будто он заболевает гриппом. Какое ужасное время для того, чтобы заболеть, уныло думает он про себя, хотя даже такая простая мысль, как эта, с трудом укладывается в его запутанные мысли. Свежий воздух, похоже, действительно помогает, или, по крайней мере, он так думает. Он не знает, сколько времени проходит между тем, как он покинул город, и тем, когда его разум наконец начал успокаиваться, но когда он смотрит на небо, он видит, что оно становится розовым, солнце начинает садиться на горизонте. Он внутренне проклинает себя. Люмин будет ужасно волноваться, если он не доберется домой до темноты. Тем не менее, возвращение в квартиру уже становится более трудным, чем он ожидал. Когда он пытается встать, он шатается на ногах, волна дезориентации захлестывает его и заставляет чувствовать себя пугающе неуравновешенным. Ему приходится на несколько секунд прислониться к стене, пока проходит головокружение, прежде чем он решится идти, и даже тогда короткая прогулка с вершины холма обратно к гавани внезапно выглядит пугающей, когда он смотрит на открытую тропу. Это была ошибка, с горечью думает он про себя, уже страшась обратного пути. Вкратце он подумывает о том, чтобы позвать Люмин на помощь, но на самом деле она мало что сможет сделать, пока он находится в такой глуши, как эта, разве что прийти за ним самой. Он находится далеко от любой крупной дороги, во все еще пустых горных районах, которые по большому счету еще предстоит заселить. Подавив вздох, он смиряется с тем, что пойдет пешком, и начинает спускаться по тропинке, обращая внимание на то, что его зрение все еще тревожно плывет. Мне просто нужно отоспаться, говорит он себе, молясь, чтобы тепло, расцветающее под его кожей, и усталость, проникающая глубоко в кости, были всего лишь мимолетным приступом, а не признаком чего-то большего. Последнее, что ему нужно, это оказаться в больнице прямо в середине семестра. Кривая улыбка появляется на его лице, когда он осторожно пробирается через пустые поля. Почему-то мысль о том, чтобы лечь в больницу, кажется ему сейчас гораздо менее серьезной, чем должно быть, как будто это то, что вошло у него в привычку, а не то, чего с ним не случалось с тех пор, как он был еще безрассудным ребенком. Люмин убила бы меня, если бы я оказался в больнице, с усмешкой думает он про себя. Я уже могу представить— Любые дальнейшие слова, которые у него, возможно, были на уме, немедленно обрываются рычанием, звучащим у него за спиной, глубоким и животным. Итэр замирает на месте, грохота уже достаточно, чтобы страх закрался в его сердце. Нервничая, он оглядывается через плечо, чтобы посмотреть, что издает шум, и обнаруживает, что смотрит в каменное лицо геовишапа. Более конкретно, детеныша геовишапа, если судить по его относительно небольшим размерам. Но даже если он мал по меркам своего вида, детеныш все равно больше, чем любая знакомая Итэру самая крупная порода собак. Стоя на задних лапах, он легко возвышается над ним на целый фут, и только этого достаточно, чтобы вселить в него ужас. — Вы, должно быть, шутите, — шепчет он, делая шаг назад. Нападения монстров не являются чем-то неслыханным в таком нетронутом человечеством месте, как это, но, тем не менее, они редки. На многих монстров, оставшихся после второй войны Архонтов, охотились почти до полного исчезновения, а остальные со временем естественным образом вымерли, когда последние обиды мертвых богов, наконец, исчезли за тысячи лет — по крайней мере, так всегда учили Итэра. Должно быть, ему действительно не повезло, что он вообще столкнулся с каким-либо монстром, особенно с такими известно опасным, как геовишап. Даже их только что вылупившиеся детеныши способны убить человека без особых проблем; обнаружить, что он смотрит в лицо одному из них, — это поистине ужасное несчастье. Сглотнув, Итэр делает еще один шаг назад, его и без того шаткие ноги угрожают подогнуться под ним. Возможно, детеныш геовишапа воспринимает это как знак того, что он планирует сбежать — что он и делает, — потому что он издает еще одно низкое рычание и начинает ходить вокруг него кругами, не сводя глаз. Итэр стискивает зубы, голова кружится от смеси импульсов и безумных стратегий, когда он тщетно пытается найти выход из этого хаоса. Инстинктивно он вытягивает правую руку в сторону, как будто что-то ищет, но когда он сжимает руку в кулак, его пальцы не касаются ничего, кроме пустого воздуха. Он вздрагивает, это действие шокирует даже его самого. — Мой меч… — начинает он говорить, запинаясь на собственных словах. Когда он вообще носил меч? У него никогда в жизни его не было, а даже если бы и был, он понятия не имеет, как им пользоваться. И все же, несмотря на эти универсальные истины, он все равно тянется к рукояти, как будто может просто вытащить его из воздуха. Почему? Почему его тело запоминает движения, которые он никогда раньше даже не исполнял? Почему он поймал себя на мысли, что может встретиться лицом к лицу с настоящим монстром, вооруженный только собственными дрожащими руками? Почему он больше не может мыслить здраво? Его головная боль болезненно вспыхивает в затылке, срывая крик с губ. Он вздрагивает всем телом, чуть не теряя при этом равновесие, и как только он это делает, детеныш геовишапа перестает оценивать его и пользуется возможностью атаковать. Итэр испуганно отступает еще на шаг, но на этот раз он не может удержать равновесие, когда спотыкается о собственные ноги. Он взвизгивает, когда падает на спину, от удара по его конечностям пробегает боль. Он стонет, наполовину поднимаясь в сидячее положение, и в этот момент детеныш встает на задние лапы, сверкая когтями и готовясь нанести удар. Сердце Итэра в ужасе подскакивает к горлу. Я умру, смутно осознает он, и одной этой простой мысли достаточно, чтобы на его глазах выступили слезы. Он еще не готов умереть! Ему нужно закончить учебу, окончить колледж и получить работу своей мечты в музее. Ему нужно написать статьи, получить рекомендательные письма. Ему нужно готовить сестре ужин в те дни, когда она работает допоздна, нужно платить свою половину арендной платы, чтобы они оба могли позволить себе содержать свою квартиру. Ему нужно позвонить Сяо и заставить его извиниться за то, что тот убежал от него, а затем точно выяснить, кто он и как они будут двигаться дальше, только после того, как его извинения будут приняты. Сяо. Воспоминание о возможно-адепте выводит на передний план его разума шквал мыслей и образов, таких многочисленных и таких головокружительных, что он с трудом может их разобрать. Однако из всех них один звучит выше остальных, как маяк, благословение, дарованное ему в момент величайшей нужды. «Если ты когда-нибудь окажешься в опасности, произнеси мое имя. Я приду на зов». Он уверен, что Сяо никогда не говорил ему этих слов, и все же фраза кажется знакомой, до боли знакомой. Она эхом отдается в его голове, как мантра, как клятва, что-то личное и интимное, что делает забавные вещи с сердцем Итэра, когда проявляется в его сознании. У него нет времени сомневаться в этом. Когда геовишап устремляется к нему, он закрывает глаза и поддается инстинкту, одно слово срывается с языка. — Сяо! — вопит он, и его голос разносится по открытой, пустой равнине. Он готовится почувствовать неизбежную боль от вонзающихся в него когтей геовишапа — предвестника его неизбежной смерти — но такое чувство не приходит. Снова открыть глаза его побуждает резкий звук металла, рассекающего воздух, и мучительные крики геовишапа, чей обладатель внезапно и резко останавливается всего в нескольких футах от лежащего ничком Итэра. Пока Итэр смотрит, геовишап несколько секунд скребет по земле, прежде чем замереть; его тело распадается на пыль, которая усеивает землю и уносится ветром. Когда блондин осмеливается поднять взгляд выше, он видит мерцающее нефритовое копье, торчащее из тлеющей шкуры детеныша, его лезвие пронзает твердую как камень броню монстра и входит в скалу под ним, пригвождая его к земле, пока он умирает. А над существом, крепко обхватив руками древко копья, стоит Сяо. Итэр смотрит на него со смесью шока и благоговения, пораженный тем, что такой вызов действительно работает. Но его первая мысль заключается в том, что Сяо выглядит по-другому. Его одежда сменилась за короткое время между его исчезновением и сейчас, и то одеяние, которое он выбрал, чтобы заменить свои джинсы и толстовку… лучшее слово, которое Итэр может найти, чтобы описать его, — это странно. Облегающий белый верх и свободные штаны из фиолетовой ткани кажутся старыми, несмотря на их хорошее состояние, их стиль напоминает одежду тысячелетней давности — неудивительно, если Сяо действительно адепт, что является теорией, которая постепенно становится все более и более возможной в сознании Итэра, чем дольше он о ней думает. Тем не менее, несмотря на очевидный возраст одежды, она кажется Итэру такой же отчетливо знакомой, как и копье, которое Сяо сейчас так уверенно держит в руках. Его нефритово-зеленые лезвия сверкают в свете заходящего солнца, и Итэру требуется всего мгновение, чтобы понять, что это копье, которое он видел в местном музее десятки раз до этого. Копье Алатуса. Копье Сяо. Итэр ожидает, что это открытие шокирует его, но вместо этого кажется, что это естественный вывод его теории. Конечно, Сяо — последний Якша, единственный, о чьей смерти никогда не сообщалось, единственный, чья история достаточно хорошо документирована, чтобы его имя не затерялось в бесконечном течении времени. О Победителе Демонов написано достаточно легенд, чтобы заполнить ими целую книгу, и, несмотря на все это, Итэр не может заставить себя испугаться, как, вероятно, следовало бы перед лицом одного из величайших воинов в истории. Вместо этого, когда Сяо поворачивается, чтобы посмотреть ему в глаза, его напряженное выражение лица раскрывается, чтобы показать его скрытое облегчение, и Итэр не может не улыбнуться. Ну, до тех пор, пока адреналин от его предсмертной встречи не начинает спадать, и жар его цветущей лихорадки снова не сокрушает его, вырывая стон из горла. Зрение затуманивается, и он падает вперед, упираясь лбом в колено в попытке сохранить энергию. Его ноги дрожат; у него такое чувство, что он не сможет ходить, даже если придется. Сяо оказывается рядом с ним в одно мгновение, быстрее, чем Итэр может себе представить. — Итэр, ты ранен? — спрашивает он, его типично стоический тон окрашен ощутимым беспокойством. Он кладет руку на обнаженную руку Итэра и вздрагивает, когда чувствует, насколько он теплый. Плотно сжав губы, Сяо снимает перчатку с одной руки и приподнимает голову Итэра с колена другой, скользнув ладонью за челку, чтобы прижать ее ко лбу. — Ты весь горишь, — щелкнув языком, он убирает руку. — Что ты вообще здесь делаешь? Итэр едва его слышит. Разум все еще переполнен видениями, нападением монстра и осознанием того, что человек, в которого он был влюблен последние несколько недель, не просто адепт, а сам Хранитель Якша. — Я… я… — удается ему сказать, но слова подводят его. — Ты Алатус. Адепт. Ты действительно был жив все это время, — его руки дрожат, он изо всех сил пытается удержаться в вертикальном положении. Он чувствует слабость. — Думаю, мне нужно прилечь. Сяо прикусывает губу, короткая вспышка вины скользит по его лицу, прежде чем оно снова становится невозмутимым. — Я скоро все тебе объясню, — обещает он, — но сейчас нам лучше всего переместиться в более безопасное место. Скажи мне, где ты живешь, и я отведу тебя домой. Слишком измученный, чтобы спорить, Итэр просто кивает головой и называет Сяо адрес их с Люмин квартиры. Как бы ему ни хотелось получить объяснение прямо сейчас, он не уверен, что его раскалывающаяся голова сможет что-либо понять теперь, когда мир вокруг него опасно вращается, и он чувствует, что находится на грани обморока. Он открывает рот, чтобы сказать Сяо об этом, но прежде чем он успевает сказать хоть слово, он с удивительной легкостью оказывается в объятиях Сяо. Адепт не показывает ни единого признака того, что вес Итэра для него громоздок; как будто он вообще ничего не весит. — Отдохни, — тихо предлагает Сяо, бережно прижимая Итэра к груди. — Я прослежу, чтобы ты благополучно добрался домой. Перспектива поспать — это то, чего Итэр отчаянно хочет и категорически желает избежать, но у него такое чувство, что его предательское тело больше не позволит ему иметь выбор в этом вопросе. По тихой команде Сяо он позволяет своей голове упасть на плечо адепта и закрывает глаза. Проходит не более нескольких секунд, прежде чем внешний мир исчезает, и он погружается в беспокойный сон; его разум все еще наполнен незнакомыми образами и голосами.