Святой

— Валер, за что ты так со мной? — потухшим голосом спросил Сергей, не замечая, как падает с его сигареты столбик пепла. — Я же всё делал только для того, чтобы помирить вас. Почему ты теперь не хочешь помочь мне вернуться в группу? — А почему я должен? И как я это сделаю вообще, за руку тебя приведу? — жестко ответил Валерий, не оборачиваясь. — Не знаю, что уж ты там сделал, но вернулся я сам, и остальные сами приняли решение, нужен я им там, или нет. *** Принимая решение вернуться в Арию, Валерий точно знал, что отказа не будет: он понимал, что Ария уже совершила глобальную ошибку, позволив считать ключевой фигурой группы именно вокалиста, как чаще всего и бывало в российских группах, и его, привычного в работе и на сцене для поклонников, примут обратно с распростертыми. Кроме того, Морозов — владелец «Мороз рекордс» — уже начал неиллюзорно намекать, что контракт по записи следующего альбома пора бы и выполнить, а недавно прослушанный и вроде как утвержденный на роль голоса группы Булгаков не особенно устраивал владельца лейбла. В действительности Кипелов знал, что мягко подстелил ему для триумфального возвращения в группу именно Маврин, челноком слонявшийся между Арией и Валерой и смягчавший обиду и злость Володи и Виталика. Но странный разговор в клубе глубоко запал ему в душу и голову, и, обдумав всё как следует, Кипелов осознал, что быть и казаться — это вещи кардинально разные, и образ, который он начал для себя создавать, и его реальный план действий должны столь же кардинально различаться. Поэтому он легко начал сбрасывать с борта весь, как ему думалось, балласт — и начал с Мастера, из которого ушел через пару дней после концерта, поставив в известность только Алика. Алик же, не бывший готовым к такому повороту событий, растерялся и даже не нашелся, что сказать. Вероятно, думал Валера, потом Алик сказал много чего, и в основном нецензурного, но получилось красиво и пафосно: встреча с басистом была назначена в парке, и развернувшийся после своего сообщения Валера буквально ушёл в закат, оставив в сгущающихся сумерках ничего не понимающего Грановского. Следующим должен был стать Маврик, который, добрая душа, всё пытался исправить что-то и всех помирить. Вот только ещё одна сильная личность и талантливый композитор в группе был лишним: он мог начать оттягивать на себя внимание и влияние на аудиторию. А так как Дубинина и Холстинина сдвинуть с места представлялось маловероятным, то подвинуть придется Маврина — заключил Валерий. Сергей же удачно решил применить аргумент формата «или с нами обоими, или без меня», и это было на руку вокалисту. Поэтому случайно «забытый» после возвращения блудного Кипелова Серёга, который демонстративно хлопнул дверью, чтобы за ним бежали и соглашались на его условия (а именно — на Валеру) должен был остаться там же, на обочине. *** — Что мне теперь делать, Валера? – так же тускло спросил Маврин, закуривая новую сигарету. — Если бы я только знал… — Ты не знал, — обманчиво ласково ответил Валера, обернувшись наконец к собеседнику. — И не казни себя за это. Прости мне мою грубость, но я правда не могу тебе помочь. Ты же их знаешь, они меня слушать не будут. — Да… Не будут. Но… — с надеждой взглянул на Валеру Сергей. — И они уже взяли другого. Другого Серёгу, — неожиданно глупо хихикнул Валера, ставя точку в обсуждении. Маврин повесил голову, как обиженный ребенок, и смотрел себе под ноги, иногда машинально затягиваясь. Этот разговор Валера тоже планировал тщательно, обдумывая как обстановку, так и возможные диалоги. Место было выбрано оптимально — набережная, вечер. Можно было стоять у парапета, не глядя на собеседника и оборачиваясь только тогда, когда это удобно. Маврин пока вел себя, как было запланировано, а незаметно унижать его оказалось странно приятно. В Кипелове поднималось непривычное, но сладкое чувство, похожее на приятную щекотку, когда он видел, как его слова ранят Маврина. От этого удовольствия слегка сводило зубы, и даже на мгновение захотелось дать гитаристу хлесткую, болезненную пощечину, чтобы увидеть, как его глаза непроизвольно наполнятся слезами и белая, как у всех рыжих, кожа зацветет красным. Последнее желание удалось подавить с трудом, хотя и только потому, что просчитать ответную реакцию было сложно. — Что мне делать теперь, Валерка? — снова спросил Маврин, поднимая глаза и глядя на Кипелова. В этом тоскливом, потерянном взгляде Валера прочитал всё, что хотел — растерянность, боль, сожаление. Жаль, но совсем добивать Маврина было не нужно — он ещё мог пригодиться в будущем. Только вот — не в Арии. — Не знаю, — ровно ответил Валерий, медленно подбираясь к главному наслаждению сегодняшнего вечера. — Попробуй податься к Маликову. Он гитариста ищет. Реакция Маврина на миг показалась Валере лучше любой пощёчины: он остолбенел, а потом отшатнулся от вокалиста с огромными глазами. — Ты спятил? Какой Маликов? Ты представляешь себе, как я дрочу струны под фанеру? — почти шепотом просвистел Сергей. — Или… Издеваешься? — Ну что ты, — Валера старательно удерживал спокойный тон, чтобы не палиться, что да, издевается. — Просто я слышал, что там хорошие деньги крутятся, и графики адекватные. В свободное время сможешь писать что-то своё. — Деньги… — Маврин немного успокоился: в девяносто пятом году гипотетическая возможность хорошо заработать могла соблазнить любого, и не только музыканта. — Да, наверное попробую. Гитарист снова закурил и взгляд его сделался пустым. Валера пытался понять, о чем рыжий думает — то ли о будущих гонорарах, то ли об упущенных возможностях — но так и не угадал. В одном он был уверен — больно Маврину точно было. *** Внезапно открытый в себе на тридцать восьмом году жизни садизм Валеру не шокировал — наоборот, уверил в том, что он всё делает правильно. Ему доставляло удовольствие расправляться с уже не нужными соратниками, незаметно гнобить тихого Манякина и убеждать того в собственной бесполезности, при любом удобном случае намекать Терентьеву на то, что его держат в группе от безальтернативности, и видеть, как после обычных, самых обычных слов взрослые мужчины бледнеют, и взгляды у них делаются совершенно мёртвыми. У кого-то на мгновение, у кого — на весь день, а у кого-то взгляд остался мёртвым навсегда: так, например, случилось с и без того неуверенным в себе Сашей, который окончательно убедился в том, что как-то отсвечивать в группе, кроме положенного, ему не стоит, и больше его после Арии никуда не возьмут. Терентьев был покрепче — вероятно, ему уверенности в себе придавали рост и масса, а также небольшой, но ровно плывущий бизнес, который оставался для него основным источником пропитания и забот. Но зерна сомнения уже посетили великанскую душу — тот стал с подозрением поглядывать на Холста с Дубом и в любых конфликтах принимал сторону Валеры. Ни Володя, ни Виталик не были морально готовы к ещё одной смене состава и не заговаривали об этом даже наедине друг с другом — даже когда одногруппники уже откровенно бесили своим упрямством и качанием прав на ровном месте. Для идеалиста Вовы любой распад группы был болезненным. Он всё ещё с трудом оправлялся от раскола девяносто четвертого-пятого годов и отчаянно скучал по Маврину, хотя и не хотел выгонять ни за что Терю. Виталия же бесило всё, что нарушало ровное течение жизни коллектива и запланированный график записей и концертов, и любые серьезные волнения внутри группы угрожали срывом его устоявшейся, устраивавшей его жизни. Только в одном все участники Арии были солидарны: им нужен хороший спонсор, или они закончат в той же канаве, что и многие тяжелые команды бывшего СССР. Своими силами тянуть группу уже почти не получалось, и Валера уже начал подумывать о том, что он прогадал, сделав ставку на Арию, как вдруг из ниоткуда возникли спонсоры из «Харлей Дэвидсон». *** К моменту, когда Сергей Шуняев появился в жизни Арии, Валера уже полностью перешел на режим «святого Валеры» — был сладким аж до приторности, работая на сцене, безукоризненно вежлив с поклонниками и организаторами, никогда, когда знал, что его видят, не позволял себе ни мата, ни грубости. Коллеги только диву давались, глядя, как он нежно чмокает поклонниц в щечку вместо того, чтоб зажимать их в уголок, как раньше, и отечески похлопывает по плечу поклонников. Многие, в частности Холстинин, списали это на кризис среднего возраста, Дубинин заподозрил, что это связано с тем, что Валера неудачно зашёл однажды в церковь. Особенно злые комментаторы намекали на импотенцию или какие-то подхваченные в бурной юности заболевания. Но мнение коллег по цеху было для Кипелова на последнем месте: для него было главным, каким его видит аудитория. Его аудитория. С Арией он себя ассоциировал в первую очередь ради устояшегося имени в рок-тусовке, во вторую — ради песен, которые ему действительно нравилось петь. Но Валера знал, что однажды положение дел изменится, и люди, которые кричат сейчас в зале «Ария!», будут кричать его имя, и только его. Шуняева, который активно взялся за раскрутку и спонсирование полюбившейся команды, легко удалось подтолкнуть к мысли, что из фронтмена нужно делать звезду по западному образцу. Как бы нехотя, как бы постоянно оглядываясь на остальную группу, Валера довольно позировал для обложек журналов, охотно давал одиночные интервью и везде позиционировал себя, как славного, доброго, кругом положительного человека. Девочкам нравился его образ рок-героя, женщинам постарше — семейность и хозяйственность, мальчики хотели быть таким крутым, как Валера, а взрослые мужики видели в нем своего парня. В музыкальном плане тоже было сделано немало: слегка успокоившийся после предательства Грановский и действительно подзаработавший денег с Маликовым, и поэтому не злившийся, Маврин охотно согласились, когда Валера выдвинул идею записать сольник. Технически, почти всю музыку написал Серёга, тексты, как обычно — Марго, Грановский сделал басовые партии. Технически, сольник был дуэтом — выпустили «Смутное время» под именами Маврина и Кипелова. Но Валера точно знал, что его аудитория увидит и услышит в первую очередь его самого: за пару лет он подогрел слушателей достаточно, чтобы бросались покупать одно только его имя. Поэтому Шуняев, вдохновленный как бы его собственной идеей и ненавязчиво подсунутым сольником Валеры, раскручивал вокалиста изо всех сил, одновременно вбрасывая деньги в Арию. И наконец музыканты стали настоящими звездами — а главной звездой, смущенной, очень хорошей и положительной звездой, стал Кипелов.