Святой

Рина потягивалась в кровати, а тепло её тела ещё оставалось на Валериной коже. Валера курил на кухне, прокручивая в голове прошлую ночь. Отблесками и вспышками всплывали перед глазами зажатые в кулаке волосы Рины, отметины зубов и шлепков на её теле, в ушах эхом раздавались её стоны и крики. Такое нельзя было позволить себе с женой, но можно с Риной — ей нравилась жесткость, даже жестокость Валеры, и он мог отводить душу физически, когда моральный садизм переставал его удовлетворять. А ещё Рина была очень удобным инструментом — активным, имевшим связи и полностью преданным Валере, поэтому дополнительно привязать её к себе сексом было отличной идеей. Рине нравилось в постели с Кипеловым, Рине нравилось общаться и работать с галантным и обходительным вне постели Кипеловым, она свято была уверена в том, что все музыканты Арии, конечно, хорошие, но талант от Бога имеет только Кипелов. Рина была настоящим энерджайзером, который решал не только вопросы группы, но и выполнял задания самого Валеры. И её действительно было приятно трахать. Рина появилась на кухне, замотавшись в простыню и слегка ёжась от прохладного утра. — Кофе? — Предложила она, влюбленно улыбаясь Валере. — Я уже сварил, и для тебя тоже. Он ещё горячий, — улыбнулся в ответ он, зная, какой будет реакция, и вставая, чтобы налить кофе для любовницы. — Ой, какой ты заботливый! — выдохнула Рина и присела за стол. Отвернувшись, Валера слегка скривился — временами ему надоедала роль идеального любовника, и если Ли была откровенно влюблена в Кипелова, то он ответных чувств не испытывал. Ещё в самом начале их отношений он подавил в себе зарождающуюся влюбленность, оборвав себя тем, что его устоявшийся брак ломать будет грубо по отношению к верной и ничего не спрашивающей Гале, к детям, и вообще это плохо отразится на выстроенной таким трудом репутации. Поэтому чувства заглохли, а сладкая Ринина любовь иногда вызывала у Валеры род диабета. Через минуту, поставив перед любовницей чашку, Валера уселся напротив, снова закурил и решил переключить диабетические излияния на что-то более интересное, спросил: — Как думаешь, у нас с тобой ещё много работы впереди? — Думаю, да. Надо сделать какое-то логическое завершение работы с Арией, чтобы не испортить тебе репутацию, а то, если прослывешь козлом, то с тобой никто работать не захочет. Ну и фэны, конечно, останутся со старой группой, и зачем тогда стоило мучиться? — мгновенно вошла в серьезный режим Рина. — Вот поэтому я тебя и люблю, — Валера умиленно погладил подругу по руке, внутренне восхитившись тем, как Рина точно ухватывает суть без лишних объяснений. Да, лучшей соратницы было не найти — поэтому слова о любви прозвучали максимально искренне. — Я тебя тоже люблю, Валерочка, — взгляд любовницы сделался ещё теплее. — Так вот, после записи альбома нам нужно будет очень внимательно отслеживать реакцию прессы и аудитории и выбрать удобный момент. Даже если он выйдет таким убогим, как пока получается, это всё равно будет бомба. И вы сейчас на самом пике звездности… — Мы? — незаметно, но сильно сжал руку Рины Валера, впившись пальцами в запястье. — Ты. Конечно же ты, Валерочка. Только ты, — чуть испуганно, чуть возбужденно прошептала Рина, знавшая, что Кипелов не любит, когда о нем говорят как об Арии, и знавшая, что боль может стать реальной, а не химерной, если любовника разозлить. Знавшая, но любившая такие моменты. — Так-то лучше, — разжал пальцы Кипелов и снова погладил беспомощно лежащую на столе руку Ли. — Что ж, мне уже скоро выходить. Сегодня пишем вокал к Штилю. Нужно постараться — чувствую, что она лучше всего выстрелит, да и для радио, судя по рыбе, подойдет хорошо. — Думаешь? — испытующе посмотрела на вокалиста Рина. — Приду послушать тебя сегодня на студии. — Виталик взбесится! — усмехнулся Валерий. — Конечно, приходи. — Не пойму, за что он так меня не любит… — иронично пропела Рина, свободной рукой ухватив чашку с кофе и делая глоток. — Мммм, иногда мне кажется, что я сплю с тобой только ради твоего кофе… — Только ли? — спросил Кипелов, вставая и обходя стол. — А может быть, ради этого тоже? Вокалист снова взялся за руку директорши и приложил её ладонь к своему паху. Там уже явственно отражалось возбуждение, пришедшее к Валере в момент жесткого сжатия ладони подруги. Рина на мгновение зажмурилась, медленно поставила чашку кофе на стол и часто задышала. Валера ещё секунду прижимал ладонь Ли к своему члену, а потом отпустил. — Мне нужно собираться, дорогая. Мы не успеем уже, — как бы сожалея, прошептал он, зная, что Рина будет ходить слегка заведенной до самого вечера и на студии будет вертеться и нервничать, глядя на него. Ему нравилась эта власть, безраздельная власть над женщиной, верящей в его талант, зависимой от секса с ним, обожающей его — самое удачное его приобретение за время, прошедшее с формирования его плана. Вторым по важности приобретением был Маврин — хороший композитор, имевший кучу свежих связей с молодыми музыкантами, ведущий программу на радио и по-собачьи преданный Валере после триумфального успеха «Смутного времени». Уже давно Серёжа забыл, как из-за Валеры ему пришлось покинуть Арию, как жестко говорил с ним Валера одним летним вечером на набережной. Зато ударился в вегетарианство и пацифизм, и поэтому всегда и везде ходил с дебильноватой полуулыбкой и говорил тихим, спокойным голосом, ни на кого не орал и ни с кем не был грубым. Одно время Валера подозревал, что Маврин тоже лелеет какой-то хитрый план и так внезапной посвятел по тем же причинам, что и сам Кипелов. Но, пару раз подпоив гитариста, Валера понял, что рыжий совершенно искренен, и обрадовался: такой тряпкой, какой последний год был Маврик, было легко управлять. Валера оделся и ждал, когда Рина его расчешет — ритуал, который выработался у них для утра, встреченного вместе. Рина любила длинные, блестящие кипеловские волосы, любила проводить по ним расческой, любила пропускать пряди между пальцами. Валера не был совсем уж бессердечен, и ему искренне нравился такой уход — любовница была аккуратной и нежной, ловко придавала волосам идеальный вид, и это было одним из немногих, но важных, цементирующих их отношения эмоциональных факторов, дорогих обоим. Выходя из квартиры Ли, Валера на мгновение задержался, чувствуя обожающий взгляд Рины спиной, непринужденно обернулся, шагнул к ней и поцеловал её долгим, грубоватым поцелуем, под конец слегка прикусив её губу. Теперь Рина точно будет сходить с ума от необходимости держать лицо на людях. «Я мог бы составить конкуренцию Казанове, — мысленно хихикнул Кипелов. — Не смог бы так хорошо вести игру, даже если бы любил её.» *** Студия встретила его холодным молчанием — Кипелов приехал первым, даже звукорежиссер ещё не явился. Чтобы занять себя чем-то, Валера подошел к одному из студийных компов, покопался, включил последнюю запись своего вокала, несколько раз послушал на повторе и остался совершенно доволен. Что бы там не говорили, а с вокалом у него хуже не становилось — наоборот, появилась какая-то взрослая жёсткость, уверенность, что-то мужественное. В техническом плане Кипелов пока не знал тех, кто заменит ему Дубинина — уж очень хорош был Виталик в продюссировании, подмечавший все реальные огрехи как в вокале, так и в сведении. Поэтому все записи в последние годы получались почти идеальными, и Кипелову не хотелось потерять в качестве — учитывая, что торчать в студии подолгу он не любил. Технические и музыкальные таланты Холста тоже не подвергались сомнению, и иногда Валера мечтал, что он однажды сможет управлять упрямыми, самодостаточными и твердыми в принципах соратниками, как марионетками. Ах, если бы это было так удобно, и никто не мешал ему быть главной звездой — самой оплачиваемой звездой — то с Арией расставаться было бы вовсе не нужно. С годами Валера с изумлением заметил, что начал верить во всю эту волшебную музыкальную сказку, которую они столько лет создавали для фанатов, и в некоторой степени понял Володю, который упрямо верил в формат Арии и хэви-метал, и Риту, которая писала все эти, порой нескладные, но всегда атмосферные тексты. Он не отметал это странное чувство параллельного, арийского измерения, которое у него случалось от исполнения и прослушивания песен, и когда собирался-таки писать что-то своё, очень старался попасть в унисон этому измерению. В конце концов — успокаивал он себя — нельзя же заниматься этим только ради денег, должно же быть от работы какое-то удовольствие. И мысленно поставил себе пометку на всякий случай забрать с собой столько арийских песен, сколько возможно будет. Чёрт его знает, насколько удачной будет музыка у других музыкантов — вдруг у Маврика не получится писать что-то подобное «Смутному времени»? Хлопнула дверь — вошёл Терентьев и сразу протянул руку для приветствия. Долгая обработка Валеры дала свои плоды: Теря был готов сорваться из Арии вслед за Кипеловым в любой момент, стоило только поманить пальцем. Фактически, последние годы групппа представляла из себя не монолит, а две параллельные группировки: ХолстоДуб и Валеру с Маней и Терей, и это с трудом удавалось скрывать от окружающих. Манякина Валера очень быстро разуверил в его талантах и востребованности, зато уверил в том, что уж он-то, Валера, никогда его не бросит и всегда даст работу и поддержку. Поэтому Манякин, со взглядом, потухшим годы назад, и живущий почти по инерции, ходил за Кипеловым, как собака, и верил каждому его слову — в том числе и словам о том, что никто его не ценит, кроме, конечно, самого Валеры. — Виталик тут уже? — спросил Теря. — Да нет, — Развел руками Валера. — Я один тут сижу, сам себя слушаю. — И как? — поинтересовался Теря, устраиваясь за пультом и начиная что-то подлаживать и подкручивать. — Ну… — деланно замялся Валера. — Мне кажется, что я как-то перестал верхние вытягивать. Голос стареет, что ли. Может, перезапишем? — Да брось, — пыхтя, отозвался Теря, залезая под пульт и подключая нужный кабель. — Ничего ты не перестал, у тебя слух замылился просто. Всё у тебя хорошо, Валер. — Ты так думаешь? — невинно захлопал глазами Кипелов, обожающий игру в самокритику со своей «свитой». — Уверен! — Сергей настроил всё, что требовалось, и хлопнул в ладоши. — Ну что, будем начинать? — Без Виталика? — Кипелов, конечно, был не против, но ему показалось излишним записывать вокал к песне без автора песни и продюссера — к чему усложнять и без того трудные отношения. — А зачем он нам? — подмигнул Сергей, показывая, что мысленно он уже давно покинул Арию. Валере это понравилось, но заигрываться он не стал. — Да ты прикинь, какую рожу он скорчит, если мы всё сделаем без него, — парировал Кипелов. — Ну, тогда пошли курить, — поднялся Терентьев, но выйти они не успели. — Кто скорчит рожу? — поинтересовался вошедший Дубинин. — Я? — Да не, ты что, — кисло отозвался Валера. — Мы вообще о другом. Дубинин подозрительно покосился на вокалиста, но ничего не сказал. Валера от греха подальше скользнул к микрофону, надел наушники и стал ждать знака Тери. Сергей отсалютовал, что запись включена. — Штиль… Ветер молчит… *** Рина появилась в студии после третьего дубля второго куплета. Через стекло, разделяющее пультовую и комнату записи, Валера заметил, как скривилось лицо басиста, когда он приветствовал директоршу и отвернулся. Как и было задумано, Рина посматривала на Валеру и иногда почти незаметно краснела — сказывались их утренние игры. Валера, любивший, когда всё идёт по плану, вдохновился и работал, не вылезая от микрофона, пока Терентьев не запросил пощады и покурить. Когда музыканты вернулись с перекура, Виталик переслушал все дубли и довольно улыбнулся: — Валер, ну ты сегодня прямо зверь. По-моему, ничего перезаписывать не надо, всё идеально. С тобой так не каждый день бывает. — Спасибо на добром слове! — засмеялся Валера. — Я могу идти? — Ах вот оно что, сбежать побыстрее хотел? У меня так старший уроки делал, когда гулять хотел, — хихикнул Дуб. — Ну и ладно, вали. Ты сегодня уложился в половину запланированного времени. Если что, завтра подрихтуем. — Спасибо, папа! — пропищал Валера, почти любивший Виталия в этот момент, и, расслабленный лестью и свободой, вышел из студии, что-то насвистывая. Через час в кафе за углом его нагнала Рина — они никогда не ходили парой, когда это нельзя было объяснить, и, хотя подозревали, что об их отношениях знают все вокруг, старались лишний раз их не афишировать. — Валера, это правда офигительная песня! Рыбу, конечно, я слышала, но с твоим голосом… — директорша упала на стул рядом с Валерой и махнула рукой официанту. — Ну просто бомба, ты совершенно прав. Уверена, её будут обожать даже те, кому насрать на Арию. Кипелов молча обнял любовницу. До заветного пика славы оставалось совсем немного, и всё получалось как нельзя лучше. *** Той ночью Валере снились сюрреалистичные, но горячие сны. В этих снах он заставлял обнаженного Маврина лизать себе ботинки прямо на сцене, перед целой толпой, скандирующей «Кипелов! Кипелов!», а потом и не только ботинки. Кажется, даже во сне гетеросексуальный Валера удивился такому повороту. Потом там же, на сцене, Валера трахал Рину на порталах и, вглядываясь в зал, видел красные от злобы лица Вовы и Виталия, которые ничего, совершенно ничего не могли сделать и никак его не могли остановить. А толпа всё прибывала и прибывала, люди швыряли на сцену деньги, а Валера всё входил и входил в Рину, которая трансформировалась в его руках, превращалась в каких-то других женщин, красивее, сексуальнее Рины, и все эти женщины хотели его и кричали его имя вместе с толпой. Валера проснулся весь мокрый на моменте, когда во сне случился оргазм под аплодисменты миллионной толпы, и нервно потрогал трусы. Физически, как оказалось, сон никак на нем не отразился, однако Кипелов всё равно встал покурить и попытаться разобрать выверты своей психики. После самоанализа понятным стало всё, кроме внезапной голубой сцены с Рыжим, и Валера вернулся в постель, надеясь, что этот элемент сна больше никогда не повторится. Но, видимо, заострив внимание на голубых элементах, Валера оказал медвежью услугу подсознанию, и под утро проснулся уже от самого настоящего оргазма, во сне кончив Маврину прямо в рот. Брезгливо отмываясь в душе, Валера порадовался, что уже давно спит отдельно от жены: Гале бы пришлось объяснять слишком многое, проснись она в одной с ним постели. Несколько дней после этого Валера угрюмо отказывался выходить из дома и общаться с кем бы то ни было, боясь спать и пытаясь понять, что происходит в его голове и не заигрался ли он в интриги до полного безумия. Огромным усилием воли он смог вспомнить, что о чем-то подобном слышал от знакомых историков в юности: дескать, в некоторых культурах гомосексуальное насилие над рабом или поверженным противником считалось исключительно знаком власти, а не половым актом как таковым. Только так Валера убедил себя, наконец, в том, что стрёмные сны ему снятся исключительно потому, что он чувствует свою власть над окружающими. С Мавриным, однако, Валера временно ограничил любые контакты, ссылаясь на занятость.