Святой

Страх Кипелова перед общением с Мавриным постепенно сошел на нет — на рефлексию не оставалось времени. Альбом был записан, и, разнесенный критиками в пыль, неожиданно полюбился широкой публике. Предсказание Валеры тоже сбылось: Штиль пели даже его собственные, равнодушные к его музыке домашние. Пару раз Валерий ловил Галю на кухне, переворачивающей котлеты и напевающей под нос «Что нас ждёт — море хранит молчанье», и счёл это хорошим знаком. Даже брезгливое к арийской музыке Наше Радио внезапно согласилось на песни с «Химеры», и злые языки говорили, что Ария специально полегчала в звучании, чтобы попасть в радиоформат. Наступал решающий момент, когда Валере нужно было уходить, и он начал вести переговоры с музыкантами, которых собирался угнать из группы, и прямо намекал Холстинину и Виталию на то, что у него нет желания продолжать сотрудничество. Те бесились, расстраивались, пытались все свести к длительному отпуску, советовались с коллегами по цеху и спонсорами, но Валера знал, что все усилия басиста с гитаристом совершенно бесполезны. Тем более, Рина уже начала планировать грандиозный тур новой группы имени Валеры. К моменту, когда Холст и спонсоры начали намекать на следующий альбом, все было уже готово — а последний большой тур Арии уверил Кипелова в том, что любят именно его, и подходящий момент для великого раскола и собственного пути наверх настал. Как ни смешно, но оставалось найти только нового басиста: Алик, который вроде собирался играть с Кипеловым, вдруг вспомнил, как Валера дважды его кинул, и решил мстительно кинуть Валеру. Для Кипелова, порядком отвыкшего от того, что кто-то с ним так себя ведёт, это стало шоком, и ему не пришлось особо актерствовать перед Мавриным, который мог решить проблему. Услужливый Серёга вначале попытался уговорить Грановского, но был безапелляционно послан на хуй — Алик обладал стервозным характером и не стеснялся его использовать. Обидевшись, Маврик впервые за три года сам разразился матерными воплями по поводу много о себе мнящих евреев, вся заслуга которых — четыре струны и сраный «Тореро», и Валера и смеялся, и поражался тому, как Серёга разоряется. Взяв себя в руки, Маврин доказал свою любовь к Валере и от щедрот душевных предложил в новую группу своего басиста — Лешку Харькова. Гиперсерьезный от волнения, что предстоит играть с такими легендами, худой, с дурацкой прической, Лёша неплохо зажигал на сцене, прилежно сидел вечерами в домашней студии Маврина, постигая науку записи и сведения и обладал только одним недостатком — видел Валеру насквозь. Кипелову не нужно было спрашивать: он чувствовал, что Харьков не верит ни одному его слову, и все, что юридически не было задокументировано, как контракт на сотрудничество или проценты от авторских, не принимает всерьез. Пару раз Валера думал о том, что от Лёши хорошо бы избавиться, но так и не решался — трудолюбивый, харизматичный басист с деловой жилкой и организаторским талантом был слишком хорош, и поэтому ему можно было простить его излишнюю, беспокоящую интуицию. Леша быстро отрастил приличный хаер вместо идиотского «горшка», снял партии всех уносимых из Арии песен и всего «Смутного времени» и даже принес Маврину какие-то заготовки новых произведений. И Валера, наконец, смог расслабиться. *** Настал день Х, а точнее — Судный день, последний концерт Арии с Кипеловым. Немного удивляясь, Валера встречал за кулисами множество людей, которые были связаны с Арией в разные времена — даже тех, кто давно жил за рубежом, был с арийцами в ссоре или вовсе отошёл от музыки. На мгновение Кипелов почувствовал сожаление, но быстро отогнал это чувство: за годы интриг и манипуляторства душа его очерствела, и он давно не позволял себе отклоняться от курса ради минутных слабостей. С почти бывшими одногруппниками Валера и его свита из Рины, Тери и Мани уже не разговаривали, и гримерки у них были разными. *** Маргарита нерешительно мялась между двух дверей. С одной стороны Валера — неизменный голос её лучших стихов. С другой стороны — любимчик Володя и хороший друг Виталий. Выбор был почти таким же нелепым, как «кого ты больше любишь — маму или папу?» — кого бы ты не выбрал, отвергнутый смертельно обидится. Однако решение нужно было принимать. В последние семь лет Валера стал очень странным с точки зрения Пушкиной: приторный, как халва в шоколаде, с поклонниками и потенциально полезными людьми, в делах Кипелов стал грубоватым, безапелляционным и откровенно эгоистичным. Порой Марго даже пугало то, что этот циничный человек пел её оторванные с мясом от сердца строчки «Беги за солнцем» или «Бесов», пропускал через себя самые личные ее поэтические творения. Однако многие, в частности рыжий Серёжа, уверяли ее в том, что ей кажется, и Валера на самом деле прекрасный, просто замечательный, совсем такой, как и раньше — и Марго начинала сомневаться в своем рассудке. В конце концов, для поэта спятить — не такое уж редкое дело, и Пушкина рассматривала и такую версию. Напрямую ей никто ничего не говорил. Валера был учтивым и милым, Володя традиционно держал всё в себе, а Виталий внезапно тоже замкнулся и отказывался что-то обсуждать. А спрашивать Рину Ли или остальных музыкантов Марго точно не собиралась — истошное обожание вокалиста со стороны Терентьева, Мани, директорши было так же очевидно, как блаженная слепота Маврика, который всегда защищал Валерочку в любой ситуации. Покачав головой и смахнув непрошеную слезу, которая появилась от горького чувства потери, сопровождавшего ее весь вечер, Пушкина развернулась и решительно шагнула в гримерку Холстодуба. В конце концов, странные предчувствия и подозрения эти двое не вызывали — в отличие от Валеры. Валера выглянул из-за своей двери ровно в тот момент, когда Рита уже скрывалась в гримерке гитариста с басистом. Он долго ждал, когда же поэтесса наконец сделает выбор, и не особенно удивился, что проницательная женщина выбрала не его. Ничего. Эта сука ещё вернется. И очень пожалеет о сегодняшнем дне. Подумав так, Валера усмехнулся и захлопнул дверь: всё действительно шло по его плану.