Святой

Все, казалось, было действительно хорошо — первый раз в жизни Валера не ощущал гнетущего ощущения чего-то недостающего. Все планы, скрупулёзно созданные самим Валерой и Риной, воплощались в жизнь. Кипелов, ненавидевший тухнуть в студии, любивший прямой контакт с публикой, в первые пару месяцев откатал чуть ли не сорок концертов и сам поражался своей работоспособности: никогда ещё так легко не давались ему бесконечные переезды и саундчеки, никогда он так не рвался после выступления пообщаться с публикой, и давно знавшие его лень бывшие участники Арии не могли надивиться. В какой-то степени повторилась история с его побегом из Арии в девяностых: первое время Виталик названивал домой и на свежекупленный мобильный чуть не каждый день, а Володя хранил гнетущее молчание. Когда Ария, наконец, определилась с новым вокалистом, тот, нервничая, тоже позвонил Валере и спросил, не собирается ли он вернуться — видимо, хотел понять свои перспективы. Валера получил почти эротическое удовольствие от того, как зародил в Артуре неуверенность и тревожность одной простой фразой: — Пока нет, но, конечно, всё может быть. Артур, затравленный подогретой Кипеловым аудиторией, начал дополнительно постоянно чувствовать за спиной Валеру, который может вернуться и вышвырнуть его с места вокалиста в любой момент, и постоянные стресс и паника проявлялись в его дерганости, клоунаде на сцене, идиотских шутках в интервью. Володя, привыкший к сдержанному, продуманному Валере, страдальчески морщился, когда Артур начинал свой «блядский цирк», как метко называл поведение вокалиста Дубинин, и временами ловил себя на том, что тоже начал скучать по Кипелову — хоть никогда бы этого и не признал. Однако упрямо молчал, храня свою боль и обиду глубоко внутри. *** Маврин, оказавшись в прямом подчинении Кипелова, первое время горел энтузиазмом, мечтая о том, как, докатав туры, они начнут создавать что-то вроде Смутного Времени, но рангом повыше. Однако вскоре он начал медленно понимать, что никакой творческой реализации от него не ждут, и посматривал на Валеру весь 2003 год с плохо скрываемым раздражением. Кипелов же начал получать удовольствие от тычков в тихого рыжего, верившего в то, что они в первую очередь друзья. Вокалист старался сделать из Серёги такое же несчастное существо, как из Манякина — человека, полностью зависимого от Валеры и желаний Валериной левой ноги. Старательно изучая планы рыжего, Кипелов старался все связанное со своей группой подбивать к датам, которые Маврин планировал для своих творческих дел. Вздыхая, Серёга делал выбор — всегда в сторону Валеры. И вскоре, казалось бы, Маврин должен был перегореть, протухнуть и полностью принять себя, как валерин аккомпанемент… Но время шло, а Сергей, не сдаваясь, работал по ночам над своими проектами, после репетиций сбегал что-то перезаписывать, оттачивать, строил свою группу, вытаскивая их на репетиции и записи в любое произвольное время. И кроме того, постоянно требовала времени и сил программа на радио, дорогая сердцу Сергея и дававшая порядочный доход. Маврин похудел, помрачнел, забывал вовремя красить волосы, забывал спать и есть, однако творческие планы ни на мгновение не покидали его седеющую голову. Жена Маврина, когда-то привечавшая Кипелова, внезапно его возненавидела и начала говорить с Валерой сквозь зубы и только по телефону — а Сергей, казалось, будто и не замечал, что Валера откровенно вредит его здоровью. Лёша Харьков, понимавший в душе, что порваться на два коллектива он не может, все ещё мужественно поддерживал Маврина и писал ему, засыпая подчас с басом в руках, партии к будущему мавринскому альбому. Скрытный Алексей, как-то резко повзрослевший за первый год в группе Кипелов, беспокоил Валеру не меньше. Однако Грановский, которого на мякине не проведёшь, распустил слухи о Валере, и другого басиста было бы найти непросто. К тому же, Харьков взял на себя множество параллельных обязанностей, и Рина не могла без него справляться с техническими вопросами, сведением записей, договоренностями с общественностью. Оставаясь наедине и обсудив текущие дела, Валера и Лёша сверлили друг друга тяжелыми, неприятными взглядами, не желая говорить вслух то, что постоянно билось у них в головах. Лёша видел насквозь валерин садизм по отношению к окружающим, особую, гурманскую жестокость к Маврину, тайком поддерживал контакты с Дубининым и знал от него много неприятных подробностей. Лёша видел, как Кипелов практически сожрал драммера и как пытается сожрать не только наивного Маврина, но и более крепкого Терентьева — вот только Валера так и не тронул его, Лёшу. И конечно, Алексей не мог не видеть, как Рина страстно обожает их лидера, верит в его уникальный талант, и как незаметно дёргается валерино лицо после слишком уж бурных проявлений рининой любви. Однако Лёша молчал, недавно женившись и планируя дом и будущих детей, и надеялся успеть заработать достаточно, пока общество Валеры не начнет вызывать у него судороги. А пока шло время, басист открыл у себя ещё один талант: он научился частично блокировать кипеловскую жестокость к другим, хоть иногда, но исправлять последствия нанесенных Валерой ран: в начале 2004 года Маврин наконец открыл глаза и увидел своего любимого друга в истинном свете. И Лёша, знающий, что Валеру с его связями и истерически обожавшими его фанатами не остановить, вдруг осознал: это и есть его крест — защищать от Валеры окружающих. *** Маврин, в одночасье понявший, как использует его многолетний друг и соратник, догадавшийся, с чем связана сводящая его в могилу вечная нехватка времени и вечная неуверенность в своих силах, порвал с Кипеловым быстро и жёстко — однако тот не собирался отпускать рыжего так просто. В памятный день, когда Маврин вдруг посреди репетиции перед очередным туром выдернул гитару из усилителя, выдал матерную поэму на три страницы по адресу Кипелова и хлопнул дверью, Кипелов, скрипя зубами, решил попытаться вернуть блудного гитариста и наведался к тому домой. Довольная поступком мужа Лена открыла дверь, не глядя в глазок, и изменилась в лице: у нее перед глазами уже пронеслась сцена, как Кипелов обволакивает Маврина своими посулами и клятвами и уговаривает снова вернуться к убивающей Сергея работе. Кипелов, до последнего стараясь сохранить лицо, попросил пустить его к Маврику, однако тот вышел в прихожую и оттеснил Валеру на лестничную клетку. Закурив синхронно у мусоропровода, музыканты молча глядели друг на друга. Потом Валера вздохнул, сделав самое покаянное выражение: — Серёжка… — Я тебе не Серёжка, — рубанул Маврин, и, не давая Валере опомниться, заговорил: — Я, блядь, устал от тебя, от твоих бесконечных мудацких потребностей и нежелания делать что-то кроме того, что нравится лично тебе. Я заебался смотреть в тухлые глаза Мани, которого ты живьём съел, и успокаивать Терю, который, если бы не я, уже давно послал бы тебя на хуй. Я за-е-бал-ся, — подчеркнул Маврин. — За-е-бал-ся будить Леху, который вместо работы над моим альбомом сонно хрюкает что-то про твой сраный Вавилон и потом собирает кабину по полтора часа, пока я, как мудак, картошку и кофе ему подсовываю, чтоб он на ногах держался. И я жалею, очень жалею, что в свое время свёл вас: считай, я парня приговорил. И ты, Валера, слишком долго на мне катался. Кончено, билет истёк, пиздуй пешком. Маврин отвернулся и выпустил дым, умолк. Валера, недоуменно слушая всю эту тираду, вдруг понял, что Маврин для него действительно потерян: таким злым он рыжего ещё не видел — даже в пьяной юности, даже в те достославные времена, когда Маврин крыл последними словами Грановского. — Я понял, — медленно проговорил Кипелов. — Я отлично тебя понял. Тогда скажу тебе тоже кое-что. Хуй ты когда увидишь снова площадки больше, чем клубы на тысячу человек, кроме как гостем на юбилеях. Хуй ты взлетишь дальше, чем ты уже взлетел. И никто тебе не поможет, никому ты не нужен со своей хитровыебанной музыкой и глазами шизофреника, даже Вове с Виталей. А у меня, Серёжка, — Валера просмаковал имя, наблюдая, как тлеет злоба в глазах гитариста. — У меня есть достаточно связей и репутации, чтобы устроить это. И ничего ты мне не сделаешь, рыжий придурок. Потому что я — звезда. Я — голос миллионной армии фанатов. А ты — просто натирающий гитару онанист. Кипелов замолчал, и, повернувшись, собрался уходить. Маврин молча смотрел ему вслед, не выражая ничего, кроме ненависти в глазах. Вдруг Кипелов развернулся назад и с этого разворота дал Маврину хлесткую, болезненную пощечину, от которой худой, ослабевший от бессонных ночей гитарист впечатался в стену и сполз по ней на заплеванный пол. Минуту Сергей потрясенно смотрел снизу вверх на Валеру, и на его бледной, обескровленной щеке расцветал красный след от удара. Гитарист поднёс дрожащую руку к лицу, и вдруг его глаза налились слезами — то ли от боли, то ли от унижения. Валера наклонился к Маврину: — Всегда хотел это сделать, Серёжка. — Н-но… — заикаясь, начал рыжий. — Но за что? За мои слова? — Нет, — выпрямился Валера. — Мне просто всегда хотелось посмотреть на тебя таким, какой ты сейчас. И знаешь, — совсем тихо шепнул вокалист, — мне это очень понравилось. С этими словами Валера схватил руку Сергея, которую тот прижимал к щеке, и приложил к своей ширинке. — Я, конечно, не педик, и трахать тебя не буду. Но да, мне это нравится вот настолько, — выдохнул Валера. Маврин каким-то чудом вывернул кисть из руки Кипелова, с омерзением отдернувшись, как от огня: там, где вокалист прижимал его ладонь, откровенно прощупывался стояк. — А вот Рине понравится, — усмехнулся Кипелов и ушел по лестнице вниз, на ходу доставая телефон: к Рине действительно стоило сегодня заехать. Выскочила Лена, услышав непонятную возню на лестнице, подняла мужа, кричала что-то вслед Валере про ментов и выдранные белобрысые валерины патлы. А Валера, чувствуя, как разливается по телу возбуждение и тепло, даже не обернулся. *** Через неделю ушёл Теря: так же резко, как Маврин, так же громко послав Валеру по матери. Разбираться с огромным Терентьевым Валера напрямую побоялся, но мысленно поставил для себя заметку устроить Тере такую же сладкую жизнь, как он обещал Маврину. Лёша, посоветовавшись с Мавриным, окончательно остался с Кипеловым: рыжий понял, как важен сдерживающий фактор басиста в непосредственной близости от Валеры, и не без опасений отпустил Алексея из своей группы. Вскоре Харьков развил бурную деятельность и привел в группу двоих гитаристов — своего старого приятеля Андрея и талантливого сессионщика многих звёзд Славу Молчанова. Оба они были не в курсе валериных отношений с его «бывшими» и мечтали поиграть с живой легендой. Кипелов благосклонно принял обоих кандидатов и вдруг почувствовал нечто странное. Каждый раз, когда Валера видел Молчанова — высокого, красивого парня с по-детски наивными глазами, он чувствовал, что в груди рождается странная нежность. В этой нежности было мало эротики, больше что-то отцовское, но, отвыкший кого-то любить кроме биологического долга, Валера пугался, когда Слава улыбался ему, и нежность возвращалась с новой силой. Валере казалось, что это наваждение — не мог он просто взять и полюбить человека просто так, без смысла и мотива. Однако каждый раз, когда Слава улыбался и говорил «ЛерСаныч», Валере хотелось взлететь. И он не хотел терять это ощущение. И группа Кипелов с вливанием молодой крови продолжила покорять грезившиеся Валере вершины. Угроза Кипелова сбылась: никто из его бывших музыкантов так и не смог преодолеть свой порог популярности. Валера очень постарался, чтобы даже жертвенные Холст и Пушкина и гиперактивный Виталий не смогли помочь ни Маврину, ни Терентьеву.