Weakness

Мицуя серьезен, хмур и молчалив. – Майки, – говорит он, – я не смогу посещать собрания регулярно. У меня курсы. Майки настолько растерян, что даже улыбнуться нормально не может. – Кройки и шитья? – Иронично выгибает бровь он. – Именно, – важно кивает Мицуя, – повышение квалификации. Для поступления в институт нужно предоставить минимум три работы, а я со своими кривыми руками даже первый этап не пройду, поэтому… Челюсть Майки совсем некрасиво отвисает. Страшное слово на «и» он слышал только из уст деда, да и то в ночных кошмарах, – реальный же дед на все праздники со всем усердием молился богам, чтобы его безалаберного внука не выкинули из школы в ближайший месяц. Из окна. (Директор). – Мицуя, – Майки сбивается с шага и поворачивается к другу, – правильно ли я понимаю, что ты готов променять место капитана второго отряда байкерской банды на… на тряпочки? Запах Мицуи наливается раздражением. – Я не отдам свое место капитана! – Рычит он. Потом, помолчав, фыркает. – Но я должен посещать курсы. Ради Хаккая. Щеки у него едва заметно розовеют, и Майки понимает, что окончательно запутался. – Хаккая? – Переспрашивает он. – Он что, все-таки вырос из всей одежды в Японии и теперь будет ходить и сверкать булками? И только ты, фея вельвета и бархата, можешь его спасти? – Майки. – Так и знал, что от этих шпал одни проблемы. – Майки! – А Кен-чик вообще экономическая катастрофа вселенского масштаба, потому что он еще и вширь прет. Мицуя закатывает глаза. – Очень смешно, – гундосит он, – ах, постойте-ка, нет. Вообще ни капли. У Майки собственное мнение, по стечению обстоятельств – диаметрально противоположное, и только из природной вежливости он оставляет его при себе. – Хаккай записался на прослушивание в модельное агентство, – выпаливает Мицуя после короткой паузы, – пока маленькое, но если все получится, добьется контракта с более крупным. Говорят, у него есть все шансы на международную карьеру. Майки представляет Хаккая, открывающего глазом пиво, на огромном сверкающем подиуме, и глубоко задумывается. – Это, конечно, очень здорово, – медленно произносит он, – только ты тут причем? Мицуя размеренно вдыхает. Выдыхает. Явно мысленно кого-то линчует. – Я не могу от него отставать, – терпеливо объясняет Такаши, – мы вместе. Я хочу быть опорой для него. Поэтому, если он идет вперед, я тоже должен. Ради общего будущего. Майки что-то этот разговор резко разонравился. Разговоры о будущем он не любит, спасибо большое за это Такемичи Ханагаки и его длинному языку. Он чувствует какую-то иррациональную дрожь в коленях, а шея вся мокрая, будто под дождь попал. Да и дышать, оказывается, нечем. – И как, – аккуратно спрашивает он, – ты себе это будущее видишь? Мицуя пожимает плечами. – Ну, ничего сверхъестественного, – откликается он, – закончим школу, поженимся, Хаккай, скорее всего, будет уже в каком-нибудь агентстве, я же получу высшее, попробую пробиться в известный бренд, или, может, запущу свою линейку, если дети не появятся. А если появятся, тогда будем решать, чья карьера дороже, и второй пойдет приглядывать за домом… Майки? Майки, сломавшийся еще на пункте «поженимся», пытается дышать ровно и выгнать из головы образ дюжины маленьких Хаккаев, прыгающих вокруг Мицуи. – Ты собираешься… – сипит он, – то есть… все серьезно? Мицуя хлопает глазами. – А почему я не могу хотеть совместного будущего со своей омегой? Майки вдруг чувствует огромную пропасть между собой и Мицуей. Словно тот уже оказался в своем пресловутом будущем. – Мы вместе, и нас обоих все устраивает, – рассуждает Такаши. – Мы подходим друг другу, научились понимать и слышать, интимная жизнь тоже хороша. Я доверяю ему и люблю. Майки неловко отводит глаза. – Просто я как-то не думал о том… – о том, что однажды все его друзья повзрослеют. И он, кстати, тоже. А если верить Такемичи, еще и сгниет. Мицуя смешно морщит нос. – Конечно, это еще только планы, – вздыхает он, – мы можем разбежаться хоть послезавтра, не поделив… да что угодно. Но я бы не хотел этого. Хаккай… он мой, понимаешь? Майки, к своему ужасу, понимает. Прекрасно понимает. Только его «свой», вообще-то, еще в придачу облагается пространственно-временным проклятием. И неукротимой геройской жилкой. И шилом в заднице. Набор для начала семейной жизни так себе, честно говоря. Майки вдруг впадает в ступор. Семейная жизнь? Он и Такемичи? Не встречаться, витая в облаках, мацая друг друга за приятные места и целуясь до потери пульса, а жить вместе. Иметь общий бюджет, общий быт. Поддерживать друг друга. Растить общих детей. У Майки позвоночник проваливается куда-то в трусы, когда он представляет, что в его жизни может появиться еще одна пара таких же голубых глаз. Он готов пищать. Это не испуг, нет. Это… что-то хорошее? – Майки, ты в порядке? – Обеспокоенно спрашивает Мицуя. Майки трясет головой. – Да, просто… – он сглатывает. – Я представил, какое чудовище могут породить Баджи и Чифую. Судя по лицу Мицуи, он никогда, никогда и никогда не хотел об этом даже думать.

***

С тех пор он все чаще задумывается о чем-то… таком. С Кен-чином он это обсудить не может, потому что тот при слове «брак» косится куда-то в сторону его, Майки, сестры, а он, Майки, к такому вообще не готов. (Он заводит привычку прописывать заму профилактический пинок каждый раз, когда тот пахнет розовыми цветами слишком сильно, и задница у Дракена, наверное, уже как у бабуина – красная и привлекательная (последнее со слов Эмы)). – Что ты там, сожрать ее пытаешься? – Ворчит Майки, а Дракен краснеет. Единственное, что спасает его от мгновенной смерти – природная лень семейства Сано. – Не смей ничего говорить, даже знать не хочу. Она моя сестра, а ты – мой лучший друг. Это худшее, что могло произойти в моей жизни. И Дракен покорно молчит. Зато не молчит Эма, рассказывающая все подробности Хинате Тачибане. Майки (он даже подслушивал почти не специально) хочет отпилить себе уши. Хината Тачибана восторженно пищит и подкидывает идеи. Майки серьезно подумывает больше никогда не пускать ее на порог своего дома. Но обсудить такое с кем-то хочется, поэтому он идет к Баджи. Тот, слава небесам, живет с эмоциональным диапазоном уровня креветки. То есть таким же, как у Майки. – Я как-то об этом не думал, – ошарашенно признается Баджи, когда Майки в сердцах ябедничает ему на серьезного и взрослого Мицую. – То есть… Чиф, ты же всегда со мной будешь? Чифую давится содовой. – А что, есть выбор?! Пока Баджи мстительно пытается затолкать своей омеге крышечку от лимонада в ухо, Майки серьезно задумывается. Такемичи пришел сюда, чтобы изменить будущее. То есть, когда у него получится, он уйдет? А как же он, Майки? Какое совместного будущее у потенциального убийцы и путешественника во времени? – Очень мрачное, – отвечает сам себе Манджиро. И это при условии, что он сам все не похерит.

***

Похерит. На улице проливной дождь и Такемичи промок насквозь, а еще у него опухло лицо и сопли текут рекой. – М-майки! – Всхлипывает он и ревет. Громко, с выражением. Даже с каким-то артистизмом. Яблоко выпадает из рук торчащего в дверях дома Майки. – Ты чего?! Такемичи удается завести внутрь и снять мокрую куртку. Ханагаки слегка успокаивается, потом заглядывает Майки в лицо и заливается пуще прежнего. Кажется, напором слез его даже немного вдавливает в диван. На чай, конфеты и веселый анекдот про мальчика с болтиком вместо пупка он не реагирует. Майки сидит рядом, послушно подает платочки и пытается собрать в голове предложение хотя бы из трех слов без «э», «епта» и «помогите». Такемичи громко сморкается, икает и решительно выдыхает. – Майки, – говорит он, – все опять по-старому. Вернее, в этот раз лучше, но пиздец полный. Шестеренки в голове Майки, давно заплесневевшие, со стоном начинают вращаться. – Ты был в будущем? Такемичи кивает. В уголках его глаз снова скапливаются слезы, и Майки спешит их промокнуть. – Скажи, – вдруг спрашивает Такемичи, – ты хорошо кушаешь? А спишь? Майки бросает взгляд на пятно слюней, впитавшихся в диван ровно в том месте, где обычно лежит его голова во время полуденного сна, и пожимает плечами. – Да вроде не жалуюсь, – отвечает, – а что? Губы Такемичи начинают дрожать, и Майки осознает, что где-то в мире что-то треснуло. Кажется, его лицо. – Я так понимаю, – тянет Манджиро, – я опять сотворил хуйню? Такемичи как-то истерично хихикает. – По крайней мере, в этот раз ты убил одного человека, – и, задумавшись, добавляет: – Из тех, кого мы знаем. Остальные не считаются. Если Майки должно было стать легче от этого, то че-то не помогло. Такемичи устало вздыхает. – Ты был один, – тихо говорит он, – совсем один, и такой замученный. Я ничего не смог сделать. Прости меня. Майки чувствует себя неловко. – Если в этом будущем я не уничтожил Тосву и не порешал ребят, значит, все не так плохо, – он и правда так считает, но Такемичи возмущенно вскидывается. – «Не так плохо»?! Да ты свалил неизвестно куда на десять лет, оборвал со всеми связи, стал преступником и довел себя до суицида! Ну, возможно, полная жопа, а не будущее, но Майки волнует другое. – Один? – Переспрашивает он нерешительно. – А как же?.. Честно говоря, через секунду до Майки доходит, что с таким послужным списком Такемичи и не стоило быть рядом для его же безопасности, но то, как Ханагаки тупит глаза, задевает сильнее, чем он ожидал. – Тебя сожрал Черный Импульс, – глухо признается Такемичи, – ты был… это был не ты. Ты ушел, чтобы защитить остальных, и у тебя получилось, все были здоровы и счастливы, но ты… Мне жаль, Майки. Это будущее было еще страшнее, чем предыдущее. Мне так жаль. Я не смог тебя спасти. Такемичи снова плачет, и Майки неловко гладит его по спине. Иногда он думает, что Такемичи не заслужил всего вот этого. Прыжков. Смертей. Страданий. Если бы можно было, он забрал бы все на себя. Чтобы Такемичи не пришлось снова плакать. – А это… – Майки мнется, – все опять из-за Кисаки? Такемичи выглядит удивленным. – Кисаки? Нет, он умрет, – будничным тоном сообщает он, – если я правильно понял, что-то случится с Изаной, а потом и с Кисаки. Ты тоже в этом замешан, но я так и не смог добиться деталей. Но все пойдет по пизде именно с того дня. Вариантов, в принципе, немного. – Кисаки убьет Изану? – Предполагает Майки. – А я… убью Кисаки. И свихнусь. Судя по лицу Такемичи, тот тоже рассматривал что-то подобное. – Я не знаю, Майки, – признается он, – никто не вспоминает об этих событиях, даже Эма отказалась говорить. Все живут своей жизнью. И я… я тоже жил. Без тебя. Он зажмуривается и сжимает кулаки. – Но я все исправлю. Я спасу тебя, Сано Манджиро, и не брошу. Никогда. Майки вздыхает. – Мы, Такемичи, – поправляет он, – мы спасем. И Изану, и Тетту Кисаки. Вместе. Такемичи хлопает глазами. – А Кисаки-то зачем? – Потому что, кровожадное ты создание, – Майки щелкает Ханагаки по носу, – шанс заслуживает каждый. Ты сражаешься за меня с самого начала, – сражаешься, зная, что я могу стать настоящим чудовищем. Но не сдаешься, раз за разом вытаскиваешь из дерьма. А Кисаки… у него тоже есть тот, кто за него переживает. Я знаю. Рот Такемичи кривится, и он опять начинает рыдать. В этот раз на октаву выше, потому что это слезы то ли любви, то ли облегчения. – М-майки, – тянет он, и Майки, за неимением закончившихся платочков, жертвует свой рукав, – ты такой…такой… ты замечательный, правда, пожалуйста, никогда не меняйся-я-я-я!.. – Да не реви ты, – Майки гладит его по плечу, – вот он я, сижу, и никуда не денусь, ну что ты мокроту-то развел, ну Такемичи… Такемичи лезет обниматься, и Майки думает, что рукавом, в принципе, можно пожертвовать и до плеча. – Такой тощий… – всхлипывает Такемичи, – белый тебе, кстати, идет, но такой тощий!.. – Сходим завтра в фаст-фуд, – предлагает Майки, – и каждую неделю будем ходить, пока я не разожрусь и не лопну поперек, зато твоя душенька будет спокойна. Такемичи крякает. – Сходим? Вместе? – Ну да, – кивает Майки, чувствуя, как намокает его плечо, – романтично покормим друг друга картошкой, а потом я опрокину на тебя соус, просто потому что это я, и будем отстирывать тебя в туалете, пока нас не выгонят. – То есть… свидание? – Типа, – соглашается Майки. Он сейчас вообще на что угодно согласится, потому что против слез у него, как выяснилось, нет никакого иммунитета. И против улыбок. И против касаний. Ладно, он вообще просто тряпка, отправляйте Мицуе на образцы.

***

На свидание они все-таки идут. Такемичи, конечно, уже успел все забыть к чертовой матери, поэтому, когда Майки подкатывает к его дому, ревя мотором, чтобы вся округа слышала, Ханагаки таращит глаза. – Ну, мы идем? – Спрашивает Майки. – Нихуя себе! – Басом отвечает омега и тут прокашливается. – То есть, да-да, конечно, сейчас только, припудрю носик. Дверь закрывается, слышится глухой крик (судя по всему – в полы пальто), затем Такемичи снова показывается на крыльце, цветущий и улыбающийся. – Я готов. Не сказать, что они занимаются чем-то необычным. Это просто ужин. Пицца весьма посредственная, и кто-то догадался положить на нее дешевый сыр, который нихера не плавится, и Майки искренне возмущен количеством льда в своей газировке, а Такемичи, все еще немного опухший от вчерашней истерики, флегматично размазывает соус по тарелке, но что-то… Что ощущается очень правильным. Родным. Домашним. Ленивый запах Такемичи переплетается с его, Майки, запахом. Они пахнут друг другом. Майки вдруг представляет, как они могли бы готовить ужин вместе. На своей кухне. После работы. И даже не на двоих. Он разглядывает Такемичи, будто впервые видит. Красивое лицо, пухлые губы, растрепанные волосы. Каким Такемичи будет через двенадцать лет? Он хочет увидеть. Очень хочет увидеть. – А еще Кисаки не прыгал, – говорит Такемичи, но Майки думает совсем о другом. Мицуя хочет будущего со своей омегой. И Майки, оказывается, тоже. У него нет никакого плана, как у Такаши, и он вообще не уверен, что подходит хоть кому-то, как партнер, но в голове вспыхивают картинки, от которых в груди что-то раздувается, как воздушный шарик. И сердце щемит. Они могли бы вместе встречать рассвет. Съездить на море. Попытаться испечь шоколадный кекс, у которого такой сложный рецепт, что даже Эма не рискует к нему приближаться. Майки хотел бы показать Такемичи всю коллекцию своих любимых фильмов. И научить менять масло в движке. И побывать в Маниле. Майки простой, как два пальца, но и это – тоже просто. – Можно я буду рядом всегда? – Спрашивает он, глядя на Такемичи исподлобья. Такемичи давится, и газировка течет у него из носа. Это и противно, и мило одновременно. – Ты… ты чего? – Ошарашенно говорит он. – Серьезно, что ли? Майки кивает. – Да я как-то… Я просто… – Такемичи краснеет и прячет голову в воротнике толстовки. Бесполезно, потому что альфа легко его оттуда выковыривает. – Ты пойми, я все-таки старше, и даже я не готов… – Бормочет Такемичи, и Майки понимает, что опять ляпнул что-то не то. Да чтоб этот язык ему в жопу вставили. – Я подумал, это будет здорово, – пытается оправдаться он, и, видя, что Такемичи просто багровеет, примирительно поднимает руки, – я правда этого хочу, но если ты против… – Нет! Нет, я не… – Такемичи опускает глаза в столешницу, – я… я подумаю. Вот так он и сидит до конца вечера, погруженный в какие-то свои думы. Даже веселый анекдот про мальчика с болтиком вместо пупка, который он так и не заценил в прошлый раз, не помогает. А на выходе из пиццерии Такемичи берет Майки за руку. Ладонь у него теплая, чуть шершавая. Приятная. Майки переплетает их пальцы. Его голова сегодня удивительно чистая.

***

Эма выставляет его из дома, потому что у нее сегодня свидание, и Майки вообще не понимает, почему нельзя свиданиться в собственной комнате, которая и так ближе всех к ванной и даже больше общей гостиной, но Эма говорит, что если Майки будет дома, Кен-чин испугается и с визгом побежит к нему, и Майки теперь очень интересно, что там такого задумала Эма, но его грозятся лишить ужина и нажаловаться Изане, а Изана сегодня уже прислал ему сфотографированное собачье говно с подписью «это ты», так что их лимит коммуникаций исчерпан, и Майки мог бы пожаловаться деду, но тот все еще не простил ему розы, поэтому из дома безжалостно выставляют именно его. Майки шатается по улице, фотографирует заблеванную мусорку и отправляет Изане, очень грустно сжирает хот-дог (продавец его узнает и прячет курицу), ловит по дороге напомаженного Кен-чика и издевается над ним ровно до порога (потом в него прилетает тапок Эмы), вздыхает и идет гулять на пристань. Никому-то он, бедненький, не нужен. На пристани плещется темная вода, тускло светят желтые фонари и вращаются огромные портовые краны. Майки нравится сюда приходить. Когда-то Шиничиро научил его здесь кататься на велосипеде. Давно это было. Он сидит на лавочке и играет в телефон, дыша морским воздухом, когда слышит шаги. Шаги знакомые, гулкие, чуть припадающие на левую ногу. Так ходил его брат, когда уронил на себя мотоцикл. Майки почему-то запомнил. Ему становится как-то не по себе. Он втягивает воздух. Запахов нет. Вообще никаких. Майки медленно поворачивает голову. Шиничиро стоит на границе света и тьмы. Он худой, сгорбленный, от него веет могильным холодом. На его лице нет глаз – только черные провалы. Он скалит подгнившие клыки и принюхивается. – Сколько, – монстр не открывает рта, но голос брата звучит у Майки в голове, – ты будешь от меня бегать? Майки пытается ответить, но горло перехватывает спазмом. Он не знает, сколько они так стоят. Стоит ему шевельнуться, Шиничиро делает шаг вперед. Крохотный. Едва заметный. От него тянет трупной гнилью, Майки все-таки слышит. Больше запахов у ночи нет. У Майки затекает тело. Это брат. Его брат. Почему он пришел? Он умер. Умер. Умер. Умер. Баджи. Эма. Кен-чин. Такемичи, три прямых выстрела в корпус. На курке его палец. Это не его воспоминание. Он не стрелял. Все не должно было так закончиться. Чудовище выходит на свет. У него нет тени. Пот течет на лбу Майки. Он не может пошевелиться. Гнилые мышцы Шиничиро напрягаются. Вот и все.