Weakness

Черный Импульс озирается. Ему неудобно и тесно, потому что тело сопротивляется: мышцы сокращаются непроизвольно, и он пытается выпустить когти, но вместо этого ладонь сжимается в кулак и он больно царапает сам себя. Он рычит, отряхивая руку. Подпрыгивает на месте, пытаясь разогреть затекшие мускулы. Сейчас он не чувствует даже половины присущей ему мощи. Мир встречает его сотней запахов и звуков. Ночь полна жизни, в порту слышатся гулкие шаги и голоса, вонь подгнивших водорослей раздражает обоняние. Его клыки выступают вперед, и он скользит по ним языком. Скоро. Уже скоро он вопьется в чью-нибудь глотку, и будет держать, пока жертва не перестанет трепыхаться. Волна возбуждения катится по телу, когда он представляет чужие всхлипы и пульсацию еще живого существа в его хватке. Жажда крови присуща хищникам. А он – страшнейший из всех. Зрение, наконец, полностью фокусируется. Теперь все видно отчетливо и резко, однотонно. Он тянет воздух, вычленяя десятки незнакомых ароматов, и думает, с чего ему начать. Имя «Изана» в голове окрашено багровыми оттенками. Он помнит, что они связаны. Помнит, что у того нет запаха. И больше ничего. Пустота. Только смутный отголосок угрозы на кончике языка. Ощущения вообще… непривычные. Он никогда раньше не выходил просто так. Только посреди битвы, когда контроль был утерян. Когда жажда наполняла каждую клеточку тела. Когда опасность была слишком близко, и требовалось защитить. А теперь он здесь, и вокруг – тишина. И в голове у него тишина. Воспоминания блеклые, смазанные, будто и не его. Он знает, кто он такой. Знает, что ему нужно делать. Но зов ночи, жар крови и голод обволакивают его, глушат мысли, и он глотает запахи, распаляясь с каждой секундой все яростнее. Силы возвращаются к нему. Он быстрый, гибкий, опасный. Он может уничтожить целую армию. Почему бы этим и не заняться? Но, разумеется, его обламывают по полной программе. Запахи у них тошнотные, грязные, их мешанина кружит голову. Он кривится, склоняя голову набок. Толпа плывет на него, как маслянистое пятно. Гул их шагов и гогот, разрезающий воздух, раздражают. Ярко-красные плащи смотрятся слишком вызывающе. – Ох, бля, – раздается голос замершего с поднятой ногой альфы, самого сильного из всех, – здесь Майки! Сука, сваливаем! – Но он же один, а нас двадцать! – Пробует возразить кто-то. – Мы же для этого и выбрались, Мадараме! Но Мадараме не слышит. Вернее, уже не слышит. Он был ближе всех. Хватает одного удара. Это даже скучно, зато наконец-то он может стряхнуть оцепенение. Они пробуют напасть скопом, некоторые, особо смелые, даже пытаются подняться на ноги, но это бесполезно. Он рвет их когтями, отвешивает точные удары ногами и прокусывает кому-то шею, – просто из интереса, посмотреть, что будет. Вся округа похожа на кровавое месиво. Некоторые тела не шевелятся, некоторые – слабо стонут. Он тяжело дышит, и голова гудит от удовлетворения. Он подходит к главному. Лицо того заплыло, из глаз текут слезы, всхлипы оглашают ночь. Мадараме трясет. Он поднимает его за грудки. – Пощади, – хрипит Мадараме, и его жалкий запах раздражает с каждой секундой все сильнее. Он замахивается. Когти на согнутой руке блестят в тусклом свете фонарей. И внезапно его тело цепенеет. Он не может пошевелить ни единым мускулом. Рука замирает, не доходя до шеи жертвы нескольких сантиметров. Он рычит, но звука нет. Мышцы окаменели. Зрение плывет, запахи сливаются в невыносимую вонь, и голову простреливает болью. Нельзя. Он не убийца. Он не хочет этого делать. Рука медленно опускается, но тут в себя приходит Мадараме. Его аура вспыхивает яростью. Мадараме с неожиданной силой бьет его в грудь, и продолжает теснить до тех пор, пока его спина не упирается в ограждение около самого берега. Он скалится, пытаясь схватить внезапно озверевшего альфу за шею, но судороги обжигают конечности, и его тело опасно перевешивается через бортик. Мадараме, который выше и тяжелее, хватает его за плечи и толкает. Его переворачивает через перила. Небо и вода меняются местами. Он едва успевает выбросить руки и вцепиться когтями в бетон, удерживая тело на весу. Под ногами, на расстоянии нескольких метров, плещется холодная, темная вода. Мадараме, сотрясаемый дрожью, смотрит на него безумными глазами. – Сдохни, монстр! – Визжит он и со всей силы бьет подошвой по его лицу. Пальцы простреливает болью, он слышит острый запах крови, короткий полет – и волны смыкаются над головой. Он захлебывается от неожиданности, на мгновение теряется, обожженный холодом, но, к счастью, ступни касаются дна, и он отталкивается, выныривая на поверхность. Будь он хоть на десяток сантиметров выше, сломал бы себе ноги. Пальцы горят, и едва видные кровавые лужицы растекаются по темной воде. Он плохо плавает, все время уходя под воду, но успевает заметить старую каменную лестницу, ведущую на берег. Сверху слышатся топот и крики, и если этим ублюдкам придет в голову напасть на него сейчас, он может пострадать. Злоба захлестывает с головой, и он грозно ревет, чувствуя, как воздух наполняется страхом. Шаги наверху становятся живее. Добраться до лестницы ему удается совсем не быстро. Воды в легких слишком много, холод прошивает тело. Он бессильно выползает на ступеньки, пытаясь отдышаться, и рассматривает раненые руки. Когти. Их нет. Выдраны с мясом. Все пять. На обеих руках. Он ревет, сжираемый яростью, и клянется уничтожить всех, кто попадется ему на пути. Естественно, наверху пусто. Запах страха и крови – вот и все, что осталось на память. Даже раненых, что в полной отключке, забрали. Он тянет воздух, прикидывая, сумеет ли выследить ублюдков. Сумеет. Его клыки на месте. Он порвет каждого. Выпустит кишки, не задумываясь. Будет вколачивать трупы в землю до тех пор, пока их черепа не превратятся в кашу. С пальцев течет кровь. Он пытается зализать раны, но лишь шипит от боли. Ветер неприятно остужает тело. Он начинает дрожать. Почему он остановился тогда? Ублюдок посмел на него напасть. Он заслуживал расправы. Но что-то не позволило ему завершить дело, что-то не пустило. Голос в голове. Чужой голос. Это злит. Он действовал правильно. Защищал. Он был рожден, чтобы защитить. Те, кто причиняют боль, должны быть наказаны. Он стягивает мокрую одежду, неприятно трущуюся о кожу, и случайно задевает шею. Пальцы простреливает вспышкой боли, тело же – наслаждением. На его шее отметина. Знак подчинения. Кто-то посмел заклеймить его. Но злости почему-то нет. Он удивлен. В его голове живет смутный образ кого-то, кто отзывается теплом на сердце и тяжестью – внизу живота. Он припадает к сырому воротнику своей рубашки. Так и есть. Запах. Едва уловимый, но запах. Он помнит его. Это омега. Его омега. Чувства какие-то странные. Нет ярости. Нет злобы. Ему не хочется вонзить когти (которых теперь нет) в чужую плоть. Но ему… любопытно. Он ловит носом медленно рассеивающийся след недобитых выблядков, и думает, что догнать их не составит труда: такой отчетливый запах страха сложно с чем-то перепутать. Скорее всего, они попытаются скрыться где-то в промзонах или в подвалах, но это его территория, – он в любую секунду может согнать свою свору и уничтожить любого, кого пожелает. Он поднимается на ноги. Облизывает потрескавшиеся губы. Запах омеги манит.

***

Эма очень занята. У нее исследование, к которому она готовилась почти неделю. Исследование напрямую связано с прищепками, секундомером и сосками ее парня, отчего последний вообще не в восторге. Но покорно молчит, потому что научен горьким опытом общения с другим представителем семейства Сано, – не менее сумасбродным и крайне любопытным. (Тот ставил эксперимент с пивными бутылками, и Дракен предпочтет больше никогда не увидеть Майки в амплуа ученого). Поэтому, когда звонит телефон, Эма даже не смотрит на дисплей и сбрасывает. Когда он звонит во второй раз, раздраженно рычит. – Кто там? – Спрашивает она, переключая секундомер. Дракен, который тратит все силы на контроль дыхания (и попытки не завизжать), скашивает глаза. – Такемичи. Взять? – На громкую, и не шевелись, – сурово (и очень потешно, по мнению Дракена) приказывает Эма. Секунду в трубке тишина, а Такемичи начинает говорить. Дракен моментально подбирается, когда отчетливо слышит безжизненный голос друга. – Эма, – тускло шепчет Ханагаки, – Черный Импульс здесь. Он пришел. Эма крупно вздрагивает. Секундомер выпадает у нее из рук. – Нет, – лихорадочно бормочет она, бросаясь к телефону, – Нет, нет! Откуда ты знаешь? Это же секрет! – Он сам рассказал, – все также безразлично отвечает Такемичи. Дракен уверен, что по его щекам катятся слезы. – Боже мой, Такемичи! – Эма хватает трубку и кричит в нее. – Ты в порядке?! Что он сделал? – Ничего, – отвечает Такемичи спустя мгновение, – просто стоит и молчит. Но мне некуда бежать. – Твою мать, – омега рычит, и в уголках ее глаз скапливаются панические слезы, – Такемичи, прошу тебя, попробуй убраться оттуда, как угодно, умоляю! Где вы вообще? – У меня дома, – обреченно вздыхает Ханагаки, и Эма стонет, – я не знаю, как он попал внутрь. Видимо, зашел через окно на втором этаже. Эма хрипит, зажимая рот рукой. Дракен никогда не слышал, чтобы от нее так пахло страхом. – Он весь в кровище и ранен, судя по всему. И почему-то мокрый, – говорит внезапно Такемичи, – но агрессивным не выглядит. Что делать, чтобы вернуть его в чувство? – Я… Я… – Руки у Эмы мелко трясутся, – раньше помогали таблетки, но это было три года назад, и я понятия не имею… – Все хорошо, – голос Такемичи такой же тусклый, но он старается держаться бодрячком, – принесешь их? Я постараюсь его задержать. Эма вцепляется рукой в волосы. – Такемичи, – бормочет она, – это слишком опасно. Ты не знаешь, что он может… – Знаю, – парирует Ханагаки, и говорит он необычайно твердо, – но мы оба понимаем, что если он доберется до кого-то еще, это закончится бедой. Так я могу на тебя рассчитывать? Эма всхлипывает. – Да, – отвечает она, – да, я возьму Дракена и буду где-то через полчаса. И Баджи напишу. Может, они смогут его удержать. – Сомневаюсь, – хмыкает Такемичи, и впервые в его голосе проскальзывает какой-то намек на эмоции. А потом он внезапно добавляет: – Эма, все хорошо. Майки меня не тронет. Он обещал. И кладет трубку. Эма бессильно сползает по стене. – Но это и не Майки, – шепчет она, пряча лицо в ладонях. Дракен чувствует себя отвратительно тупым. – Эй, – спрашивает он негромко, – что происходит? Тебя всю трясет. Эма всхлипывает и поднимает на него свои зареванные глаза. – Кен, – говорит она дрожащим голосом, – у нас совсем нет времени. Такемичи может погибнуть, и убьет его мой брат. Понимаешь? Дракен не понимает. Вообще нихуя не понимает. Он глупо хлопает глазами, почесывая затылок, пока Эма подрывается с места и бросается в старую комнату Майки. Дракен безвольно плетется за ней. – Зачем Майки убивать Такемичи? – Майки, который на Такемичи без сердечек в глазах так и не научился смотреть, убьет объект своего воздыхания? Чушь какая-то. – Потому что… – Эма раздосадовано рычит, роясь в вещах брата, – это очень долгая и сложная история. Я расскажу по дороге, хорошо? Она с грохотом открывает шкаф, вываливая его содержимое на пол, и вытаскивает какие-то коробки, запрятанные в глубине. – Все началось, – вопреки своим же словам начинает Эма, отшвыривая одну вещь за другой, – почти сразу после смерти нашего брата, в одну из самых мерзких ночей в моей жизни….

***

Такемичи медленно опускает телефон на стол. Он готовил ужин. На нем все еще нелепый фартук, а пригоревшие к сковородке котлеты воняют гарью на всю кухню. Майки смотрит. Не отрываясь. Не моргая. Почти не шевелясь. Импульс выдают глаза. Светлые глаза, будто принадлежащие мертвецу. Зрачков и радужки почти не видно. Дрожь пробирает Такемичи. Когда Майки в него стрелял, он смотрел также. Не моргая. – Зачем пришел? – Такемичи пытается звучать дружелюбно. Его голос скачет. Майки весь в крови. У него грязные лицо, руки и рот, а одежда почему-то мокрая и дурно пахнет, словно он свалился в канаву. Волосы торчат из обычно аккуратного хвостика. С обуви натекла лужа. Он молчит, пристально разглядывая Такемичи. Иногда довольно шумно вдыхает, принюхиваясь. Выглядит слегка растерянным, но будто четко осознающим, где он и что делает. Такемичи медленно снимает фартук. Майки склоняет голову набок. – Ты голоден? – Пробует Такемичи еще раз. Майки молчит. Лужа под его ногами медленно окрашивает в розовый из-за крови, тяжелыми каплями срывающейся с пальцев. Ранен. Все-таки ранен. – Ты понимаешь меня? – Почти отчаянно спрашивает Такемичи. Майки, к его удивлению, кивает. Что ж, хоть какая-то коммуникация. – Что с твоими руками? – Такемичи делает аккуратный шажок навстречу. Майки едва заметно хмурит брови. А затем протягивает Такемичи ладони. Тот вскрикивает, жмурясь. Выглядит это просто отвратительно. – Вот блять, Манджиро! – Он забывает об осторожности и бросается в ванну в поисках аптечки. – Что произошло?! Ты хоть промыл? Майки моргает. В его светлых глазах читается некая заторможенность. Такемичи решительно тянется к его рукам. Майки, предчувствующий нехорошее, скалится и угрожающе рычит. И чихает. Озон щекочет ноздри. – Слушай, – устало выдыхает Такемичи, – я понимаю, что ты мне не доверяешь и хочешь уничтожить, но если ты занесешь какую-нибудь инфекцию, тебе ампутируют руки. А махаться без рук будет не очень удобно. Майки рокочет и отступает на шаг. На лице его лежат тени. – Я не хочу… уничтожить, – говорит он слегка невнятно. И очень хрипло. – Тогда дай мне обработать, хорошо? – Такемичи осторожно приближается. – Будет неприятно, но это необходимо. Доверься, я не сделаю больно лишний раз. Это все пиздеж чистой воды, потому что при первой же капле перекиси на чистое мясо Майки с ревом переворачивает диван и впечатывает Такемичи в стену. Тот хрипит, но понимает, что на нем ни царапины: Майки держит его за воротник футболки. – Отпусти, – требует Такемичи совершенно спокойно, – мы не закончили. Клыки Майки смыкаются на его горле, но Сано не прокусывает, нет. Он задумчиво обнюхивает шею Такемичи и отпускает его, отступая. Поврежденные пальцы кровоточат в несколько раз сильнее, оставляя красные разводы на персиковых стенах. Такемичи растирает плечо. – Почему ты мокрый? – Спрашивает он, пытаясь отвлечь вновь оцепеневшего Майки. Тот раздраженно трясет головой. – Упал в реку, – огрызается он. Такемичи едва слышно стонет. – На улице плюс два, – обреченно произносит он. Майки снова принюхивается, неосознанно подходя ближе. Но только Такемичи тянет руку к аптечке, шипит, демонстрируя вытянувшиеся зрачки. Злость Ханагаки вытесняет страх. – Знаешь, что, – рычит он на слегка опешившего альфу, – может, тебе и не нужна помощь, а ему – нужна, – он тычет пальцем в грудь Майки, – так что будь любезен, закрой свой (очень страшный и клыкастый) рот и потерпи немного, раз ты не умеешь аккуратно обращаться с чужим телом! Такемичи, видимо, выглядит так грозно, что Майки слегка теряется. – Это мое… тело, – бормочет он. Такемичи смотрит на него неодобрительно. – Тогда веди себя нормально, – фыркает он, силой усаживая растерянного альфу на стул. – Я знаю, что с тобой, видел уже. Но даже в таком состоянии ты можешь нуждаться в помощи. Майки смотрит на него пронзительным и абсолютно пустым взглядом. – Ты… защищаешь, – хрипит он, – почему? Потом снова тянет воздух. – И пахнешь так… спокойно, – добавляет он, прикрывая глаза. Такемичи аккуратно берет его за руки. Майки выдыхает, но не сопротивляется. Его пальцы дрожат, пока Такемичи неловко пытается обработать и перебинтовать раны, но сидит он достаточно покорно. Только пялится из-под полуприкрытых век. Слишком пристально пялится. Ханагаки становится неловко. – Это очевидно, – наконец, говорит он, – потому что ты дорог мне. Я обещал, что не отвернусь от тебя. Майки крупно вздрагивает. – Ты… мой, – шепчет он озадаченно, – мой. Вот почему мне… нет злости. Это все ты. Он подается вперед так резко, что Такемичи шлепается на пол. Отбрасывает стул, нависая сверху. Дышит глубоко и рвано, приоткрыв рот. Его мокрые волосы щекочут лицо Такемичи. – С тобой… хорошо, – бормочет куда-то на ухо Ханагаки, трется щекой о его висок, – тебя надо защищать. Ты мой. Это еще более неловко, чем быть застуканными половиной банды, потому что от Майки слышится низкое, грудное урчание. О черт. Такемичи нравится личной шизофрении Сано Манджиро. В прошлую их встречу все закончилось гораздо печальнее. – Ну, да, – Такемичи неуверенно гладит Майки по спине, – вроде, твой. Только слезь с меня, ты тяжелый. Майки послушно садится рядом. Заглядывает в глаза. Смотрит с какой-то странной, нечеловеческой преданностью. Моргает, наконец. – Что с тобой делать-то, – устало тянет Такемичи, рассматривая срачельник, который они навели. С Майки успела натечь еще одна лужа. – Раздевайся, что ли.

***

– Еще раз, – мрачно подытоживает Баджи, – три года назад, после того… инцидента с Казуторой, у Майки потек котелок. Он сидел на колесах, ходил к мозгоправу, и ни слова не сказал об этом, блять, никому. Я правильно понял? – В общих чертах, – трет виски Эма. – Он совершенно нормальный, но иногда накрывает. Защитный механизм. Просто не контролирует себя. Чистые инстинкты. Агрессия, жестокость. Жажда крови. – Это, – рычит Баджи, – не «совершенно нормальный». Это пиздец, потому что с его силищей он может замочить такое количество людей, что это сочтут актом терроризма!.. Эма выдыхает. – Все было спокойно три года, – говорит она, – мы думали, это было временное помутнение. Из-за смерти брата. Никто не знал, что это повторится еще раз. Дракен, до этого молчавший, прокашливается. – Это регулярно повторялось, Эма, – безжалостно отвечает он. – Когда ранили Баджи. Когда мы мудохали Черных Драконов. Когда у него гон был, черт возьми, он чуть не прикончил Хаккая! Почему вы не рассказали, Эма? Почему? Запах Эмы наливается яростью. – Потому что теперь вы никогда не посмотрите на него так, как смотрели раньше! – Рычит она. – Потому что теперь на нем всю жизнь будет стоять клеймо! А он не виноват, что не хотел пугать друзей! Она выглядит так отчаянно и зло, что похожа на Майки сильнее, чем когда-либо. Мягкая и нежная, но со стальными когтями. Защищающая семью. Одна из немногих, кто видит и понимает Сано Манджиро. Баджи тяжело вздыхает. – Заткнитесь, – приказывает он, – у меня зла не хватает на вас всех, так что молчите. И шевелите ногами. Они почти у дома Такемичи, и Эма отсюда слышит тяжелый запах брата. Мутный, будто перепачканный чем-то. Она сглатывает. У самых ворот Баджи останавливается. – Почему никто, никто из вас не умеет доверять? – Слегка истерично спрашивает он. – Почему всегда и все – единолично? А зачем тогда эта хуева туча лет дружбы? Зачем я, зачем Дракен? Зачем вообще Тосва, если все проблемы он пытается выволочь на своих плечах? – Завались, – раздраженно пихает его Дракен, – не тебе об этом говорить, герой-защитник. – Мне потребовалось чуть не сдохнуть, чтобы понять, что в одиночку я пуп себе надорву, – огрызается Баджи, – может, и Майки всыпать по первое число? Вдруг полегчает. – Если соберешься, я с тобой, – мрачно соглашается Кен. Эма рычит на них обоих. Дверь в дом оказывается приоткрытой. Густой запах доминантного альфы невыносим, Дракен чувствует, как начинают гореть легкие. Судя по тому, как сбивается шаг Баджи, тому тоже несладко. Они почти синхронным жестом задвигают Эму за спину (та возмущенно квакает) и решительно заходят в темный коридор. В гостиной горит свет и слышится возня. Она моментально затихает, стоит им переступить порог. Баджи и Дракен переглядываются. Угрожающий рокот отражается от стен. У Дракена потеют ладони. Предупреждают их весьма прозрачно. Им тут не рады. От слова совсем. Беда только в том, что у Эмы свое мнение на этот счет, и она с силой толкает альф в спины, гневно пыхтя. Дракен сглатывает, когда замечает на паркете капли крови. Баджи трясет головой и бросается вперед. В гостиной царит бардак. Диван перевернут. Пахнет гарью. На стене – багровые следы. Дракен стоит на чем-то мокром. Посреди всего это безобразия сидит Такемичи Ханагаки и жует котлету. – Только не оборачивайтесь, – чавкает он. Присутствие Майки ощущается каждым стоящим дыбом волоском. Почти невесомые шаги раздаются за их спинами. Эма ближе всех. Она ойкает, когда холодный нос утыкается ей в шею. Майки бегло ее обнюхивает. – Снова, – он кивает на Дракена, – я предупреждал. Почему-то у последнего начинают трястись коленки. С первого взгляда понятно, что с Майки что-то не так. Он двигается слишком плавно и гибко, смотрит пристально, пригвождает взглядом к месту. Следит за каждым движением. Пахнет, как чистая опасность. Хищник. Альфа. Зверь. Когда подобное ощущается на поле битвы, это пугает. Сейчас же… Дракен не может даже рта открыть. – Такемичи, – тянет Эма, – что… как вы? Такемичи пожимает плечами. – Да неплохо, – он чешет затылок, – ремонт только испортили. Отцы меня убьют. Баджи нервно хихикает. Майки демонстрирует клыки. В толстовке Такемичи он все равно смотрится устрашающе, хоть и шлепает босыми ногами по полу. Майки доходит до своего омеги и загораживает его. Глядит с вызовом. Низко рокочет. Такемичи неловко прокашливается. – Ну, и это тоже, – бормочет он, – обо все мои вещи обтерся. Я теперь никогда его запах не смою. Судя по лицу Майки, примерно этого он и добивался. Но стоит Баджи сделать крохотный шаг в сторону Такемичи, как грозный рев моментально отгоняет его на место. – Понял-понял, не рыпаюсь, – примирительно мурчит Кейске, – никто его не трогает, он у нас неприкосновенный. Зрачки у Майки узкие, звериные. И какие-то…белесые, что ли. Эма неспешно кладет на стол блистер с таблетками. – Успокоительные, – объясняет она, – раньше помогало. Но черт знает, сработает ли. Его даже дед удержать не мог. – Да он спокойный, – говорит Такемичи с видом хозяина питбуля, объясняющего, что его животинка – просто игривая бусинка, – только ворчит. Брови Майки дергаются, и что-то подсказывает Дракену, что свое спокойствие другу не терпится продемонстрировать. В особо жестокой форме. – Ладно, – Такемичи тянется к блистеру, – щас засунем. Он поворачивается к безразличному альфе. – Майки, – мурлычет так сладко, что у Баджи образовывается два лишних кариеса, – тебе надо это принять. Майки, к всеобщему удивлению, тоже громко урчит. – Да нихера подобного, – и Дракен понимает, что ночь будет долгой. Очень долгой.