Вагнер: безмолвие

      Возможно, вы и сами немного слышали об итальянском роде д’Эсте, их династия славилась своими наклонностями меценатов в каждом поколении, один из их потомков — Луис д’Эсте. Он был знаменитым итальянским кардиналом, желанный гость в любом доме, верный друг монарха, умнейший человек, готовый самоотверженно биться за свою страну, был удостоен множеству наград. Леди д’Эсте была очаровательной женщиной на десять лет младше своего мужа, вечно улыбчивая и покорная, сопровождала мужа на любом официальном приёме и обладала тонким чутьем в светском мире, совершенно точно знающая когда нужно молчать, когда говорить и что именно говорить, чтобы все за столом обомлели, засмеялись или восторженно захлопали. У именитой семьи было всё, успех, власть, снисхождение итальянского короля, верные друзья, что было настоящей редкостью для людей их породы, единственное чем было обделено родовое поместье кардинала это детским смехом. Единственный ребенок Луиса д’Эсте Роберт-Альберт д’Эсте трагически погиб в возрасте одиннадцати лет, упав со скалы. Наследник дома скончался в самом рассвете сил, мать его была безутешна, а глава дома приказал убрать со стен все портреты ребенка, чтобы не тревожить и так истерзанные сердца родителей. В память о погибшем сыне пара поклялась больше не заводить детей, так как все они будут лишь подобием настоящего наследника дома д’Эсте.       Такую красивую легенду придумали Анна-Мария и Луис д’Эсте. Правду же знали всего три человека: сама семейная пара и слуга по имени Ральф, которому приказали забрать мальчика в одну из октябрьских ночей, сесть в приготовленную карету и уехать во Францию в старое поместье в лесу, давно пустовавшее. И жить с мальчиком, воспитывать его под видом дальнего родственника кардинала д’Эсте. Вопросов Ральф не задавал, за это его и держали. Да и никакие вопросы не были нужны, когда трясущимися руками господин д’Эсте передал ему небольшой сундучок с золотыми монетами и облигациями которых хватило бы на несколько безработных жизней, а леди д’Эсте боязливо-тихо открыла дверь в комнату ребенка, чтобы его могли забрать не разбудив. Страх и ужас в глазах двух людей говорил отчётливей всяких слов, два успешных и по моральным оценкам не плохих человека породили чудовище от которого они всей душой желали избавиться. Вечно смеющийся и играющий на улице сероглазый мальчишка с приятными родительскими чертами казался окружающим подарком небес, настолько мил он был, даже когда говорил детские странности, но только родители знали, что странности его были не только на словах. Жестокость, которую Роберт видел как игру пугала с каждым днём, пока мальчик рос, росло и количество забитых им насмерть кошек, собак, которым он туго завязывал морды, обливал медом и закидывал камнями, последней каплей стала пожилая горничная, растившая мальчика как своего сына, которую он при свидетелях спустил с лестницы, а после залился чистым детским смехом. Страх от одного вида мальчика настигал всех обитателей поместья, но для людей сторонних он был самым милым и озорным ребёнком. Крики жертв — вот что было слабостью маленького Роби, как его называла покойная горничная. Он был истинным меломаном, талантливо играл на пианино и ангельски пел, когда в доме собирались гости, голосом святого ребенка из церковного хора. Звуки были для него всем, сильнее хорошей музыки он любил только крики, визги и вопли, которые классифицировал так же как классифицирует мелодии. Ему нравились высокие, тонкие голоса, протяжные и острые как нож, которым он эти голоса заставлял литься рекой.       Ребенка увезли в другую часть Европы в надежде, что больше он никогда не появится в жизни родителей, все портреты мальчика сняли со стен, чтобы два серых глаза не вводили обитателей имения в ужас, даже когда их обладателя больше нет здесь, а страх породить нечто подобное еще раз переборол в супружеской паре д’Эсте мечту о нормальном наследнике.       В богом забытом имении д’Эсте во Франции Ральф как талантливый управляющий быстро навёл порядок, он нанял три десятка слуг, которые быстро расчистили все поместье и привели его в подобающий вид. Ребёнок поплакал по родителям с неделю, а после забыл их, как забывают то, к чему ты привык, но что тебе не слишком то и нужно для счастья.       Иногда у слуг поместья возникали вопросы к странному мальчику и его приближённому, но Ральф быстро пресекал все сплетни, в конце концов спустя пятнадцать лет жизни в другой стране, вкусы Роберт-Альберта д’Эсте почти полностью сохранились, изменилось только одно, если раньше, он по детской легкомысленности быстро расправлялся с жертвой, то теперь он предпочитал растягивать удовольствие на несколько дней, изредка недель, здесь уж как повезет самой жертве, в поместье за несколько лет сменилось не меньше сотни рабочих, прежде чем остались те, кто за щедрые выплаты сумел освоиться в опасном имении и всегда говорил на пол тона тише, потому что безмолвие — единственный гарант, что вы выживете в доме садиста д’Эсте, который всегда на чеку и ждет, только бы вы показали как громко умеете кричать. Даже когда вам кажется, что он спит или увлечён интересной книгой, он всё время ждёт, как скрывшись в траве ждёт удав своего глупого и неосмотрительного тушканчика.       ****       Эль Моро не помнил, что ему снилось. Да и сном эту ночь было трудно назвать, он не ощутил ни прошедшего времени, не помнил, как добрался до кровати, не чувствовал собственного тела. Ночь прошла молниеносно и он даже не был точно уверен, спал ли он, или все это время был в состоянии обморока.       Первое что он увидел, когда открыл глаза, был кувшин с водой рядом с ним, сухость во рту была невыносима, он потянулся к воде, схватил посуду и, захлебываясь, начал жадно пить. Все тело ломило, он лежал на животе и запрокидывал голову вверх насколько мог, вода лилась по лицу, руке, шее и исчезала на груди, лежавшей на подстилке поверх сена. Ему казалось, что сейчас боль, которую он ощущал, была даже сильнее, чем вчерашняя, тело невыносимо ломило, спина вспыхивала, будто ее прижигали калёным железом, от каждого движения, средний палец левой руки болезненно пульсировал, живот сводило от побоев. Парень осторожно повернул голову, ему было страшно смотреть на свою левую рук, но всё же глянув на нее он увидел обвязанный белой тканью палец, очевидно Лиза постаралась, тот сумасшедший не стал бы обрабатывать раны. Эль поймал себя на мысли, что выглядит он скорее всего сейчас как кусок мяса. Воспоминания почти полностью обрывались после того, как ему вырвали ноготь, дальше не было ничего кроме боли, ни слов, ни движений, только пронзающая и заставляющая захлебываться собственными слюнями и слезами боль. Только она.       Парень оперся на локти и приподнялся, тут же замерев, боль свела всё тело, от того что он выгнул спину, открылись саднящие раны после порки. Парень тихо взвыл, закусывая губы. Если ему вчера перед встречей с д’Эсте действительно дали выпить что-то, чтобы заглушить боль и чувства, то как бы прошла ночь, будь Эль в трезвом сознании? Парень предпочел об этом не думать.       Он с трудом встал на ноги, ещё раз посмотрел на обмотанный палец, зато работать его теперь вряд ли заставят — попытался он усмехнуться, но как-то не вышло. Он сделал шаг и сзади что-то упало, он обернулся и увидел крупный кусок ткани с желто-зелеными пятнами у себя под ногами, он аккуратно приложил руку к спине и судорожно втянул воздух, на руках у него осталась та же мазь желто-зеленого цвета из каких-то трав с едким запахом, напоминающим ментол и деготь одновременно. Парень поднял ткань, которую накидывали ему на спину пока он спал и кинул в сторону, опустил глаза вниз и увидел на оголенном торсе одно общее пятно, покрывающее живот, сине-лилового цвета. Эль вспомнил, как вчера на этом же месте были еще свежие красные отметины от ударов. Он дотащил свое тело вниз по лестнице, в доме никого не было, вышел на улицу и встал у двери, холодный октябрьский ветел коснулся голой груди и спины парня и от этого на секунду стало даже легче. Во дворе жизнь кипела, все работали, занимались своими делами, Лиза что-то стирала в тазу с другими женщинами, Ральф шкурил брусья для конюшни. Пара любопытных глаз из толпы глянула на Эль, затем ещё человек поднял голову и отвлёкся от работы, потом ещё и ещё, за пару минут все глаза в округе смотрели на худое подростковое тело всё в синих пятнах и ссадинах. Все смотрели, но никто ничего не говорил, словно Моро был чем-то неестественным, более непригодным для этого общества.       Со стороны послышалось мычание, оно было достаточно громким и отчётливым, почти как оклик, Эль повернул голову и увидел несущуюся к нему Одет, девочка, кажется, хотела кинуться ему на шею, но в последний момент остановился прямо перед ним и сдержала этот порыв, оно и правильно, потому что парень упал бы тогда на землю без шансов устоять — в таком состоянии он был. Девочка схватила его за здоровую руку, крепко сжимая маленькими горячими ладошками его худую обмякшую кисть. В её черных глазах читалось столько сострадания и боли к Эль, всё для парня стало ясным, она всё знает. Все знают. Странные наклонности хозяина поместья, «гости», которым запрещалось выходить за пределы поместья, крики из имения, доносящиеся только после того, как все легли спать — всё это было известно каждому, а с недавнего времени и Эль на собственном примере сумел ощутить всю прелесть пребывания в поместье д’Эсте.       После выскочившей из ниоткуда Одет замершая толпа оживилась, люди вернулись к своей работе, Ральф отвёл взгляд, Лиза бросила в тазик одежду и, в свойственной ей манере, перебирая короткими полными ножками, подошла к Эль.        — Ты чего встал? Иди ещё поспи.       — Не хочу.       — Тогда пойдём я хотя бы обработаю тебе спину, — не дожидаясь ответа она вошла внутрь, Эль и Одет зашли следом, парень сел на лавку у обеденного стола, Лиза взяла склянки с лекарствами и отварами, чистую ткань для перевязки, — Одет, принеси мне раствор тысячелистника.       Девочка убежала на второй этаж. Моро повернулся спиной к Лизе, женщина аккуратно убрала остатки мази чистой тканью.       — Что-нибудь кроме спины и синяков болит? Кости?       — Нет.       — Шрамов не останется, дней за семь - десять полностью заживёт, — Эль не понял этих слов. Одет вернулась с закрытой баночкой, которую передала Лизе. Она приняла её, затем выжидающе посмотрела на девочку, надеясь, что та сама поймет, но она не двинулась ни на шаг, поэтому женщина с напускной ворчливость скривилась, — ну и чего ты здесь стоишь? Делать нечего? Кыш работать! — девочка неохотно вышла. На некоторое время повисла пауза, — постарайся не попадаться ему на глаза ближайшее время, — Эль промолчал, — ты понял? — парень кивнул, — не выходи пока на улицу, будешь дома, пока не заживут раны, а потом мы что-нибудь придумаем.       «И что она там собирается придумать?» — задался вопросом парень.       Лиза обработала все раны, поменяла повязки, прикрепила к спине Эль марлю в несколько слоев и закрепила, чтобы она не падала, когда парень двигается, вышел небольшой плоский панцирь. Моро хотел многое спросить у неё, но когда он озвучивал вопрос в своей голове, ответ сам приходил на ум, ситуация была более чем ясная, после того, как Лиза закончила с перемоткой, она наложила Эль каши, которую приготовила с утра, и ушла. Весь день он провел в пределах дома, не выходил, но много смотрел в окна, иногда спускался вниз и через задний вход проникал в конюшню, подкармливал четырёх скакунов, которых здесь содержали. Лошади были потрясающими, статные, все одного цвета, без пятен. День тем не менее прошёл достаточно быстро, парень всё ещё ощущал ломоту и скачки температуры, поэтому большую часть времени спал — организм был явно не в восторге от такого стресса и давал своему хозяину это понять. Вечером, когда все вернулись с работы, никто ничего не спрашивал у Эль про прошлую ночь, все старались говорить на отвлечённые темы и вообще не вспоминать о д’Эсте. Моро подыгрывал, да и не хотелось ему самому это вспоминать. Одет весь вечер от него не отлипала, впрочем она и раньше всё время крутилась у него под ногами, даже когда парень раздражался, кричал на неё и доводил до слез, она плакала, но всё равно не уходила. Иногда ему было даже немного жаль, что она немая, ему хотелось у неё спросить то, что он не рискнул бы узнать у Лизы или Ральфа, да и не рассказали бы они.       Спала Одет у него под самым боком, ночью просыпалась и проверяла состояние спящего парня, если у него была температура приносила холодные компрессы, если его морозило, отдавал свою подстилку, которую стелила на сено, помогала ночью пить, не вставая, парень спал сейчас исключительно на животе. Словом — заботилась, как могла.       С утра все опять ушли работать, Эль никто будить не стал, Лиза оставила ему завтрак на столе. Спустившись вниз, парень внезапно словил себя на мысли, что это похоже на то, как его друзьям не из приюта родители оставляют еду или деньгу на еду на столе, чтобы они после школы не придумывали чем бы поживиться. У Эль такого никогда не было, монахини заботились о нём не потому что хотели, а потому что это их работа. Их набожность раздражала парня, оттого он быстро разочаровался в боге и пришел к выводу, что атеист, делающий что-то хорошее без корыстным целей, в миллион раз лучше верующего, делающего тоже самое, потому что так велит религия. Вся религия в глазах парня в целом теперь казалась потрясающе организованным и продуманным цирком.       Эль съел свой завтрак, чувствовал он себя уже гораздо лучше. Через час подошла Лиза с какой-то женщиной, которая постоянно повторяла «бедный мальчик», в начале Моро не понял смысл слов, но говорила она это так часто, что он сумел разобрать. Лиза её осаживала каждый раз, когда она начинала сочувственную триаду. Она проверила раны Эль, поменяла повязку на пальце и смазала чем-то синяки на животе, они ещё не начали сходить, живот оставался неестественного фиолетового цвета.       После они ушли, Эль подошел к самым дверям, слушая, как трещит о чем-то вторая женщина, он уже почти выталкивал её на улицу, так ему надоел её трёп, высунувшись в приоткрытую дверь он отчетливо увидел знакомый, нагоняющий дрожь силуэт. Два серых глаза внимательно осмотрели его с ног до головы. Дверь перед парнем захлопнула Лиза, увидев д’Эсте. Эль не рискнул в тот день высовываться из окон.       Сам же Робер д’Эсте, заметив парня подошёл к работающему Ральфу и почти заинтересованно спросил:       — Тот парень в амбаре, — указал он на амбар в котором жил Эль, слуга напрягся, — почему он не живет в гостевом доме?       — Я думал, вы не планируете переводить его туда, он просто рабочий, от него на стройке столько пользы, вы же хотите новую конюшню? — сдерживая дрожь в голосе, произнес Ральф.       — У нас достаточно мужчин для строительства. Пересели его в дом, сегодня же. Вечером я зайду и проверю, — добавил д’Эсте, развернулся и пошёл дальше прогуливаться по территории поместья.       Ральф угрюмо глянул ему вслед. Он понимал что это значит, переселение в «гостевой дом» не сулило ничего хорошего, до этого момента у него ещё была надежда, что интерес к Эль быстро пропадёт у хозяина поместья, отсидись парень с неделю-другую в амбаре и ветреный д’Эсте позабудет среди сотен своих жертв о парне, но дворянин ни на секунду не забывал о новой занятной игрушке.