Вагнер: безмолвие

      Все еще день второй. Мария.       Я не чувствовала ничего кроме боли. Она была настолько всепоглощающая, что я едва могла осознавать саму себя. Болел каждый сантиметр моего тела, так сильно, что все чувства уже смешались, и я едва могла вообще понять что это — боль или напротив онемение. Во рту было отвратительно сухо, я чувствовала, как стенки гортани прилипают друг к другу при глубоком вздохе и это отвратительное чувство заставило меня открыть глаза. Я с трудом раскрыла слипшиеся веки. Все плыло, правый глаза отчего-то видел только тот участок потолка, что был прямо над ним, я не могла опустить его вниз или в стороны. Расплывчатые тени заторможено двигались надо мной.       — Целостность глазного яблока нарушена. Придется удалять, — слышала я голос Бернарда.       — Пить… — протянула, сама не слышал свой голос. Никто и не заметил мою попытку попросить воды, но я почувствовала кончиком языка куски ваты и марли у себя во рту. Я приоткрыла рот сильнее и вытянула язык, пытаясь выпихнуть кусок ваты изо рта, поняла, что что-то не так, когда не ощутила преграды в виде ряда зубов, пошевелив языком ещё, я обнаружила, что весь верхний передний ряд моих зубов отсутствует, за исключением левого клыка и соседнего дальнего зубы. Нижний ряд был, но с пробелами.       Мне захотелось разрыдаться, но я уже плакала, даже не понимая этого.       — Тихо-тихо, милая, — услышала я голос Лизы, тёмное пятно склонилось надо мной, она прикоснулась ко мне, но я не почувствовала этого из-за боли, только предположила. Она, наверняка, сейчас гладила по голове, я бы хотела извиниться, что доставляю столько проблем, но это была бы слишком длинная фраза, мне бы не хватило сил её произнести.       — Пустите меня! Что произошло? Мария! — я слышала голос Лотти. Скрип дверей, её быстрые шаги, её оттаскивают, она кричит, зовёт меня, а я даже не могу сказать то, что так сильно хочу. Шарлотта, милая Шарлотта, прости меня. Прости, что я тогда привела тебя сюда. Я не стала тебе опорой, как мечтала, вместо того чтобы защитить тебя, я завела тебя туда, где ты живёшь в страхе и не можешь уйти из-за меня. Прости.       Я слышу, как она рыдает рядом, как её оттягивают от меня, сердце разрывается, я не понимаю откуда нахожу в себе силы, но я тяжело приподнимаюсь на локтях, все подскочили, пятна замельтешили передо мной.       — Мария, ляг обратно.       — Положите ее скорее!       — Милая ляг…       Меня силком укладывают обратно, рыдания Лотти раздаются совсем рядом. Она берёт меня за руку, я чувствую, потому что она трясется, моя рука тоже начинает дёргаться, от этого она болит ещё сильнее, но я не позволяю себе застонать от боли, не хочу, чтобы она сейчас испытала вину за это, ей и так тяжело.       Шарлотта, моя любимая Шарлотта. Как бы все могло повернуться, если бы я двенадцать лет назад не повела тебя в это проклятое место?       «— Здесь у нас помещение для уличных слуг. Вы будете работать в доме, — рассказывала Лиза, показывая восемнадцатилетней Марии территорию поместья. За ней хвостиком шла девочка одиннадцати лет, вся в веснушках, с жиденькими волосами собранными в косички.       — Кто владелец поместья? — поинтересовалась молодая девушка.       — Оно принадлежит молодому господину д’Эсте. Он живёт без родителей, его опекуна зовут Ральф, я вас позже познакомлю. Заходите, — подошла она к поместью и открыла дверь, пропуская новых слуг вперед, — важный момент, на территории поместья, как в доме так и на улице, нельзя кричать, смеяться или громко говорить, это строго-настрого запрещено.       — Почему? — впервые подала голос девочка.       — Потому что у молодого господина весьма специфичное психическое расстройство, — подумав, сказала Лиза, — если издашь громкий звук при нём, то сама всё поймешь. Но лучше этого не делай. Можешь об этом сильно пожалеть.       Шарлотта промолчала. На лестнице послышались шаги, все трое подняли головы и увидели наверху четырнадцатилетнего подростка.       — Здравствуйте, господин, — холодно кивнула Лиза.       — Кто это? — спросил мальчик.       — Новые слуги.       Д’Эсте внимательно посмотрел на Марию, молодая рыжеволосая девушка показалась ему невероятно красивой. Он мысленно обрадовался, что наконец в слуги приходят не только сорокалетние мужчины и женщины. Мельком он заметил за её юбкой ещё одну девочку чуть младше себя. На неё он не обратил особого внимания. Он с минуту рассматривал Марию, после развернулся и ушёл, но в тот же вечер подошел к Ральфу и сказал, что хочет видеть новую служанку своей гувернанткой, мужчина смутился, после Сильвии эта должность была свободна два года, никто на неё не годился, поэтому интерес у парня казался не совсем здоровым, так оно и было.       — Лотти, ты спишь? — заходя в комнату, спросила Мария. Шарлотта лежала на кровати в комнате для слуг в поместье.       — Ты поздно, — подняла девочка голову с кровати, вглядываясь в темноте в лицо девушки.       — Как провела сегодняшний день? -зажгла свечу она.       — Я помогала на кухне.       — Понравилось?       — Все добрые и хорошо ко мне относятся, но очень тихие.       — Думаешь, мы сможем здесь остаться? — переодеваясь спросила Мария.       — Навсегда? — испуганно спросила Шарлотта.       — Тебе не хочется?       — Нет… но я просто думала, что мы сможем потом вернуться к маме с папой.       — Лотти, я боюсь, что после чумы, нам не к кому будет возвращаться. Теперь остались мы с тобой, — спокойно сказала девушка, она понимала, что врать больше не имеет смысла, родители, которые уехали на неделю в город в разгар эпидемии не вернулись домой, а это могло означать только одно. Шарлотта и сама это понимала, но до последнего надеялась, что ошибается, — с завтрашнего дня я буду спать в другой комнате.       — Почему? — удивилась девочка.       — Молодой Господин сказал, что хочет, чтобы я жила на одном этаже с ним. Так будет удобнее.       — Мне он не нравится, — отвернулась к стене девочка.       — Почему?       — Он страшный.       — Лотти, он единственный твой ровесник, тебе лучше с ним подружиться. Роберт не такой страшный как кажется.       — Хорошо, сестра, — недовольно буркнула девочка и уснула.       Мари слишком легкомысленно восприняла предупреждение Лизы и уже через пару дней рассмеялась при Д’Эсте. После этого её только начавшаяся спокойная жизнь была закончена, дни превратились в кромешный ад.»       — Мария! Что вы делаете?! — слышала я крики Лотти.       — Уберите её, — требовал Бернард.       — Шарлотта, успокойся, — её оттаскивали от меня.       — Что вы делаете? Зачем? — она плакала, а я просто разрывалась, я чувствовала, как мне вытаскивают куски марли изо рта, после меня приподняли и силком влили мне в горло что-то сильно напоминающее спирт, но не его, мне раздвинули слипшиеся веки на правом глазу, которым я могла видеть только перед собой, он больше не поворачивался, я знала, что веки мне открыл Бернард, я не могла различить его лица, но понимала это. Меня начало клонить в сон, он поднес мне к носу какие-то травы в тканевом пакетике, очень душистые, как мята и шалфей… я начала терять сознание.       День третий. Шарлотта.       Я лежала около кровати Марии, она не приходила в себя уже двенадцать часов, Бернард говорил это норма, но я бы на месте Бернарда засунула себе эту норму куда подальше. Урод, даже вылечить ее не смог. Ей удалили правый глаз, как она будет расстроена, когда проснется, а зубы? Страшно смотреть. Она была первой красавицей в нашей деревне, а сейчас она, наверняка, ужаснётся, когда посмотрит в зеркало.       Во всем виноваты эти двое. Ненавижу д’Эсте, мусору вроде него давно пора где-нибудь сгнить, чудовище, которое ловит кайф от криков жертв. Будь он простолюдином, его бы тут же повели на гильотину, но нет же, дворян не так просто отправить на эшафот. Голубая кровь, блядь. Эль ненавижу еще больше, если стал «гостем» так будь им нормально, нечего играть на чувствах этого урода. Почему только моя сестра должна страдать? Если он выбрал тебя, так пускай мучиться будешь только ты, почему он начал испытывать к тебе жалость? Я так не могу, что мне сделать, чтобы этот подонок смотрел только на Эль? Я прыгаю перед этим «гостем» как горная козочка, лишь бы он своими глупыми действиями не изменил отношение д’Эсте к себе, а в итоге этот мелкий ублюдок сумел вызвать в нем чувство вины. Эта гадина и чувство вины, с ума сойти! Но почему, ты, уёбок, испытываешь его только к своему херову любимчику? Разве перед Мари ты не должен испытывать его в десятки раз сильнее? Она терпит тебя уже двенадцать лет, а ты за эти годы даже укола вины не ощутил. Ненавижу, как же я тебя ненавижу, я убью тебя собственными руками. Клянусь, не позволю тебе умереть от чего-нибудь другого. Ты сдохнешь в муках. Только подумать! Это же смешно до истерики! Он избивал Марию все эти годы, не гнушался ничем, а тут появилось новое мясо и вместо того чтобы переключиться на него, как и положено, ты стал испытывать чувство стыда? Тебе стало жалко его? Ты привязался и тебе неприятно видеть, как он мучается от твоих выкидонов? Ахахаха, да ты просто породистая сволочь. И когда ты понял, что Эль не привязался к тебе так же как ты к нему, ты разозлился и решил сорвать свою злость на ни в чём не повинном человеке?! Конечно, ведь твой драгоценный Эль не достоин того, чтобы его пинали ногами и выбивали зубы, а моя Мария достойна? Да не ты, не твой обожаемый Эль и ногтя её не стоите, вы оба должны сгнить за то что заставили её страдать. Когда Мари поправится, я пойду прямиком к вам и покончу с этим. Вы должны мучаться, гореть в аду вечность, вы никогда не сможете оправдать себя, ни вы, ни бог, даже если ты и существуешь, то ты должен молить её о прощении. Я не верю в твою кару! Кто бы и что не говорил, но если ты за двенадцать лет не решился на правосудие, то я сама убью тех из-за кого она страдает! Ты слышишь меня?!       — Лотти… — вынырнула я их своих размышлений от слабого голоса сестры, — пить…       — Да, сейчас, — тут же схватила я приготовленный кувшин, приподняла её голову и помогла ей напиться. Руки она не поднимала, видимо сил не было, она пока пила впервые приоткрыла глаз и посмотрела на меня, на втором у нее была повязка. Я положила её обратно, она чуть кашлянула, я дернулась, чтобы помочь обратно принять сидячее положение, но это не понадобилось, она замолчала и медленно помотала головой.       — Почему у меня болит живот? — слабо спросила она, смотря в потолок, кажется даже не пыталась фокусировать взгляд.       — У тебя сломаны рёбра.       Она замолчала, губы её дрогнули, я замерла в ожидании вопроса, который хотела бы избежать:       — Зубов нет?       — Нет.       — А глаза?       — Один пришлось удалить, — потупила я взгляд так, будто сама была во всём виновата, хотя так и было. Я не смогла тебя защитить, хотя обещала, это только моя вина, мне и держать ответственность.       — Ноги сломаны?       Я кивнула, сглатывая слюну.       — Что еще?       — Ты всё назвала.       — Ясно. Сильно испугалась? — она повернула голову на бок ко мне и посмотрела тем своим взглядом, что и всегда, с искренней добротой и честностью, вечно понимающая Мария, которая никому и никогда не пожелала бы зла, даже монстру, который это с ней сделал. Я смотрела, как она с усилием приподняла уголки губ, чтобы сделать своё синее от побоев лицо, чуть более успокаивающим, мои глаза тут же застлала пелена, и я разревелась сильнее чем когда-либо за жизнь, я упала со стула на колени у её кровати, уткнулась лицом ей в руку и рыдала до тех пор, пока сама не уснула рядом с ней.       День четвертый. Эль.       Я не мог не заметить, что в доме вчера весь день было меньше слуг, как-будто что-то случилось, но мне не сказали. Д’Эсте ходил по поместью, крутился рядом, но старался не быть навязчивым, будто он так просил прощение, за свою последнюю истерику.       Я спустился утром к нему на завтрак, мы вновь поели в полной тишине, единственный раз, когда он попытался разрушить стену молчания между нами, он спросил:       — Не хочешь погулять сегодня?       — Без тебя, — осмелился я сказать это в слух, на моё удивление д’Эсте лишь понимающе кивнул, а спустя несколько зачерпывающих движений вилкой в рот сказал:       — Тогда с Ральфом. Я буду смотреть в окно.       — Ты доверяешь Ральфу? — поинтересовался я.       — Больше чем кому бы то ни было.       Я кивнул. После завтрака я оделся потеплее, сегодня я планировал долго гулять, обременяющего фактора в лице д’Эсте не было, поэтому мне стало легче. Ральф зашёл ко мне в полдень, и мы направились на улицу. Большинство слуг сегодня были во дворе, я не мог не обратить внимание, что почти все они выходили из гостевого дома или прямиком из амбара, где жила уличная прислуга.       — Что-то случилось? — спросил я Ральфа, смотря за их перебежками.       — Кое-кто пострадал, но уже ничего страшного.       — И кто же это?       Ральф отмахнулся от меня в стиле «ты его не знаешь». Я присмотрелся к гостевому домику и увидел, как среди выходящих мелькнула знакомая форма и две косички.       — Шарлотта! — окликнул я её, да, окликнул, мне больше не было страшно кричать в его доме, да и я точно знал, что он внутри поместья не слышит меня. Она повернула голову, посмотрела на меня вопросительно, мол, чего позвал, лицо ее выглядело очень измученным, будто она не спала несколько дней, затем на измученном лице вместо вопроса появилась самая настоящая злость и ненависть, её редкие брови съехали к носу, маленькие глазки превратились в щелки, веснушки подпрыгнули на лице в одно мгновение, когда оно покрылось десятком мимическим морщин от гримасы, которую она состроила. Мне стало не по себе от этого лица.       — Это все ты виноват! — закричала она на весь двор, я впервые слышал, как она кричит и теряет самообладание, она кинулась ко мне, я попятился на пару шагов назад, Ральф встал, огораживая меня, он попытался перехватить её руки, когда она кинулась ко мне, но она словно кошка, выскользнула и уклонилась и вцепилась мне в грудки весеннего пальто, она повалила меня на землю и ударила с размаху кулаком по лицу, удар был слабый, девчачий, я и в двенадцать лет дрался сильнее при церкви, чем эта двадцатитрёхлетняя девушка, но ненависти в ней был столько, что она не останавливаясь, продолжала наносить удар один за другим, — это всё твоя вина! Почему он не мог избить тебя? Почему не ты страдаешь?! — кричала она взахлёб, из её глаз мне на щеки градом падали слезы, Ральф хотел кинуться к ней и снять с меня, но, видимо, от шока или почему-то ещё, отступил и смотрел на эту картину со стороны, как и все присутствующие. Я не стал терпеть её удары и начал отвечать, я скинул её с себя и сам сел верхом, нанося удар по скуле, теперь ситуация сменилась, вместо её слёз на моих щеках, ей на лицо падали капли крови из моего разбитого носа, она цеплялась мне в волосы, я бил её в живот, чтобы она отстала, она кричала, проклинала меня, грозилась убить, а я искренне не понимал, в какой момент девушка, которую я считал другом, начала так искренне меня ненавидеть, тогда я ещё не знал, что это было с самой первой нашей встречи. Драку прекратил д’Эсте выскочивший из дома, он подбежал к нам, валяющимся в грязном, таящем снегу, и, схватив Шарлотту за шкирку, откинул в сторону, теперь уже толпа оживилась, её оттащили в сторону и удерживали, пока он поднимал меня. Он вытирал мне краями рубашки кровь, причитал о том, как мне должно быть больно, а мне захотелось рассмеяться, слыша его слова. Но, посмотрев через плечо на буйную и рыдающую Шарлотту в крепких руках двух дворовых слуг, я крикнул через все расстояние отделявшее нас.       — Может скажешь за что?       — Я вас обоих ненавижу, — прошипела она, я не услышал в общем гоготе её слов, но прочитал по губам, это совершенно отчетливо и ясно, — а знаешь почему? — громче сказала она, — потому что на твоем месте были десятки хороших людей, они все не проживали и месяца, а ты держишься уже чёрт знает сколько времени. За это и ненавижу. Пора тебе уже умереть, — она говорила более искренне чем когда-либо за всё время нашего общения. Я вспомнил, как мы с ней познакомились, как она спасла меня от очередного избиения д’Эсте в его покоях и показалась мне самой близкой здесь по духу, единственная, кто разбирал мой новый-французский и понял. Да, всё было ложью.       — А может именно потому что они были «хорошие», они и не выдерживали? — спросил я у неё. Она посмотрела на меня в последний раз взглядом чистой ненависти и отвернулась.       Д’Эсте отвёл меня в покои, позвал Бернарда, крутился рядом, пока мне обрабатывали разбитый нос и пару синяков от Шарлотты. Затем он приказал ему проверить всё, настоял, чтобы врач посмотрел все гематомы, убедился, что у меня нет переломов и сделал всё возможное, чтобы раны зажили быстрее, он пригрозил Бернарду, что если тот допустит оплошность, то д’Эсте отрубит ему правую руку, хотя мы с врачом оба понимал, что то была не угроза, а вполне конкретное предупреждение. После д’Эсте вышел из комнаты и не возвращался около часа. За это время Бернард проверил мои рёбра и все конечности, посмотрел шею и убедился, что нет внутреннего кровотечения. А после просто сел рядом на кровать дожидаться дворянина, тогда то от него я и узнал, что Мария и Шарлотта были сёстрами, пазл в моей голове сложился. Только я считал нас с Шарлоттой друзьями, я же для нее был удобным способом защитить сестру от избиений. Я не выполнил свою функцию, вот она и взбесилась. Не было между нами никакой дружбы. Я почувствовал укол.       По истечению часа д’Эсте вернулся в приподнятом настроении духа, он получил от Бернарда полный отчет о моем здоровьи, а после велел ему уходить.       — Ты точно хорошо себя чувствуешь? Голова не кружится?       — Нет, со мной все нормально. Она не сильно била.       — Важно не то как сильно она била, а то что она в принципе осмелилась поднять руку на тебя, — он коснулся моих черных отросших волосы и заправил мне кудрявый локон за ухо, — больше не о чем волноваться, я хочу показать тебе кое-что, — улыбнулся он и встал с кровати, я поднялся за ним, он повернул меня спиной и взял за плечи, — закрой глаза, — сказал он, я послушался, и он повёл меня по комнате, не уж то щенка хочет подарить? — открывай.       Я открыл глаза, стоя прямо у окна и увидел, как на улице толпа людей собралась возле высокой четырехметровой палки, я поднял по ней взгляд и встретился со знакомым лицом, темные веснушки, желтые зубы между тонких губ, две косички по бокам собранные из жидких мышино-каштановых волос, помятый чепчик горничной на голове и пустые стеклянные глаза. Отрубленная голова Шарлотты смотрела прямо на меня, насаженная на заточенную палку.       — Больше тебя никто не посмеет обидеть, — услышал я над самым ухом слова д’Эсте, он обнял меня со спины, я чувствовал его горячую щёку на моем плече. А глаза девушки смотрели на меня. Меня начало трясти.