el viaje

      Ванитас просыпается от собственной мелкой дрожи, от холода и озноба и чувствует себя ужасно: горло, опухшее и саднящее, болит как никогда раньше, в глаза словно положили песок и мир плавно крутится вокруг своей оси, стоит взглянуть в сторону окна. Рядом лежит горячее тело — Михаил, сонливо думает парень — и тянется медленно к знакомому теплу, обнимая со спины за талию и засыпая. Он что-то слышит на грани сознания, сильнее прижимаясь к другому человеку, положив голову поближе к чужим волосам, но звук не повторился и голубоглазый только тяжело укрыл их обоих скатившимся к ногам одеялом. А потом он резко дёргается и смотрит в светлые глаза Луны, настороженно держа в руке такой знакомый кинжал, спрятанный однажды в катакомбах от Моро. Он не рад, но что-то тоскливо сжимается от знакомых длинных волос и крепких рук, таких, как тогда. Таких же, как всегда.       — Мама? — он шепчет сипло, смотря на неё снизу-вверх и приподнимаясь с незнакомой мягкой кровати, только чтобы его нежно опустили обратно на перьевые подушки и укрыли одеялом, нежно и аккуратно забирая оружие из ослабленных пальцев и убирая его на тумбочку. Пламя свечи окутывало комнату оранжевым светом, пряча в тенях и темных уголках большую часть мебели. Рядом —тарелка с супом, лекарства в желтоватых упаковках.       — Где Миша? Он смотрит на вампира, тревожно вглядываясь в глаза и успокаиваясь только от ответа:       — Спит, — кивает на едва заметную кромку кровати, поставленную у другой стены, — тебе тоже нужно попытаться уснуть. Суп оказался соленым, но принёс обжигающее тепло, убаюкивающее парня. Он неуверенно схватился за пальцы матери, поворачиваясь на бок, и получил в ответ поддерживающую улыбку.       — Спи. Сон смешивается с реальностью быстрее, чем выходит ухватиться за несоответствия: перламутровый оттенок волос вместо знакомого серебристо-лунного, короткие локоны вместо длинных, волнистых прядей, которых Михаил любил заплетать в несуразные косы. Солнечные лучи пробиваются сквозь призму полумрачного видения, и Ванитас устало переворачивается на другой бок, скрываясь от окна. Одеяла давят своим весом, укутывают в невыносимом тепле, таким, что приходится недовольно хмуриться и раздраженно цокать, скидывая их на пол. Болезнь не ушла — парень чувствует эту слабость, утомленность от простых действий, сонливость. Но жар спал, и теперь настало время возвращаться домой, к скрипучим половицам и подальше от странного вампира. Вспомнишь же, недовольно подумал Ванитас.       — Ты проснулся, — Ной смотрит с чем-то, похожим на радость во взгляде, и шустро относит поднос с завтраком на столик у окошка. — Как самочувствие? Это незнакомая территория — неприятное, ненужное волнение вампира, который находится тут ради чего-то, и голубоглазый может воспользоваться этим, но не хочет. Этот искренний вопрос ставит в тупик, напоминает, что от него будут только проблемы, от этого официанта, даже если будет умно использовать его.       — Замечательно, — он улыбается-скалится, энергично вставая с кровати и не стесняясь ни капли своей наготы: сорочка скрывала достаточно, и Ной точно помогал ему переодеваться во время бреда. Кто-то заботился о нем. Хотелось зашипеть и уйти обратно в холодную комнату своей квартиры, шутливо издеваться над Данте и с довольной улыбкой принимать в ответ разгневанные крики и оскорбления, но вместо этого он начинает одеваться. Ванитас может сам заботиться о себе. Заботился с самого детства. Официант забавно отводит глаза, кашляет в руку и пыхтит недовольно, явно намереваясь поругать и напомнить о чем-нибудь таком же глупом, как честь.       — Что ж, — он шутливо делает поклон, так и не дожидаясь новых вопросов, — мне пора.       — Но, — вампир начинает неловко, сконфуженно смотря на темноволосого, — как же завтрак? Парень почти смеётся в ответ на такое, чувствуя какое-то довольство от сделанной пакости.       — Оставь для себя, — он задумчиво тянет, играясь с галстуком и неаккуратно завязывая в знакомый бант неловкими ото сна пальцами, — или выкинь. Мне все равно. Я свой долг выполнил, оставшись у тебя в номере, не так ли? Осталось только надеть пальто, завязать пропавшей лентой волосы в низкий хвост, взять кинжал со стола вместе с аккуратно положенной на кружевной платок книгой — посмотрев на такое восхищение, голубоглазый мысленно скорчился — и можно будет увидеться с брокером.       — Нет, — упрямо говорит Ной, и Ванитас шаловливо улыбается на его хмурый вид, внимательно наблюдая за тем, как вампир с чувством вздыхает и рукой закрывает глаза в попытке успокоиться. Даже будучи таким недовольным, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, Ной выглядит привлекательным.       — Тебе нужно, — светловолосый подбирает слова, всматриваясь в незамысловатый рисунок на стене за собеседником, — оплатить за лечение. Солнце упрямо светило в спину, согревая приятно ноющие кости, и Ной в этих всполыхах казался таким святым и неприкосновенным, что хотелось резко отвернуться и выпрыгнуть через окно, лишь бы не чувствовать себя так отвратно.       — И, — он начинает, медленно и размеренно проговаривая каждое слово, — кто тебя просил помогать? Развернуться к столу легко, спрятать кинжал в карман пальто и повесить книгу на цепь — легче всего остального. Он знает, что лицо сейчас больше похоже на каменную маску, нечто, сделанное из глины и клея, а потому такое же холодное и неестественное. Они на втором этаже, и Ванитас может очень быстро спрыгнуть с небольшого подоконника вниз, зацепившись за карниз с цветами у магазинчика снизу, и исчезнуть из отеля. На его вопрос никто не ответил, и темноволосый лениво поворачивает голову в бок, чтобы взглянуть на официанта и добавить:       — Никто, Ной. А потому даже не требуй с меня плату за то, что ты сделал добровольно. Позже — обед, кружка холодного дешёвого вина напротив миниатюрного здания театра, в котором можно было увидеть тени мелькающих актёров, и кусочек круассана из пекарни — темноволосый утомленно прислонился к ледяному камню пустой арки между домами и тоскливо подсчитывал количество улочек между квартирой и центром города. Тёмный проулок скрывал от любопытных глаз шумящей толпы, и сам вид Ванитаса — уставшего, неаккуратного и болезненного — позволял сливаться со стеной, делая его частью картины. Возвращаться на главную улицу не хотелось. Слабость, которую в отеле удавалось игнорировать и убирать на задний план, заставляла смотреть на эту идею с огромным сомнением. Сладость на языке неприятно тянула и совсем не перебивала горечь алкоголя; приходилось сглатывать недовольно и пытаться найти крохи энергии в напитке. Обычно тянуло на подвиги, хотелось флиртовать, но сейчас — только сонливость и холодный привкус тошноты во рту. Нужно было попросить деньги на повозку. Нужно было не отказываться от завтрака, посмешить официанта лживыми ответами и позволить тому быть полезным. Приходилось вместо этого медленно идти шаг в шаг с людьми, волной передвигающимися по улице, и стараться не заострять внимание на отголоски боли в ногах. Горло саднило, но, наверное, было уже не таким красным благодаря повышенной регенерации этого тела. Кровавые мозоли тоже практически прошли, он знает, иначе бы пришлось отвечать на совсем другой набор вопросов. Голубоглазый остановился, наконец дойдя до конца площади и встретив развилку взглядом. Рядом с ним упрямо требовала к себе внимание вывеска с неловко нарисованными цветами, будто бы её ребёнку позволили украсить. У стекла стояли пышные букеты свежих цветов, но взгляд зацепился за одиноко стоящий вдали горшок с геранью. Тусклый свет окрашивал розовые лепестки в нежно-фиолетовый цвет, почти прозрачный в своей бледности.       — Нашёл, — слышит сверху над собой голос запыхавшегося человека и дёргается, хватаясь сразу же за рукоятку кинжала.       — Ты? — Ванитас смотрит недоуменно, по привычке надевая улыбку и вопросительно приподнимая бровь в усмешке.       — Я, — Ной запинается, отводя взгляд, и пихает что-то в руки парня, — вот, это тебе, Ванитас. Он нашёл гравировку на кинжале, заметил темноволосый. Ожидаемо. А затем заглянул в аккуратно упакованный пакет, разворачивая ленту одной рукой, и увидел там тот самый завтрак в маленькой корзине. Свежая булочка. Салат. Термос с горячим чаем или бульоном. То, что может скушать больной человек. Прижав к себе пакет из шебуршащей бумаги, он спросил шутливо, стараясь скрыть недоверие:       — Это что, — голубоглазый хлопнул пару раз ресницами и преувеличенно смущённо улыбнулся, — знак внимания? Ной, неужто ты влюбился в меня? Что он хочет? Книгу? Так она не откроется для любого человека. Алкоголь мешал сконцентрироваться, не позволял нормально понять и догадаться, чего желает этот вампир.       — Ни за что, — светловолосый огрызается, смотря как-то особенно недовольно и расстроенно. — Я только хочу изучить мемуары Ванитаса, поэтому мне нужно быть рядом с тобой. Ах, думает темноволосый. Это многое объясняет.       — Боже, милый Ной, — парень приподнимается чуть вверх, наклоняется поближе к лицу нового знакомого, чтобы только мазнуть пальцами по щеке Архивиста, — не стесняйся своих чувств. Это — понятно, знакомо. С этим можно ужиться и работать.