el viaje

Тишина нагнетала. Размеренное дыхание перекрывалось треском огня и скрипом деревьев от снежного ветра за пределами избы, в которой они сейчас находились. Теплый, едва-едва тлеющий свет бросал отблески на темно-синие волосы Ванитаса, окрашивая их в черный, как смоль ночного неба, цвет. Они разметались по кровати, выпали из тугого хвоста, и заставляли спящего юношу выглядеть еще более беззащитно. Очевидно, это не первый раз, когда Ной видел партнера таким, - стоит только вспомнить их первую встречу. Но близость перекроила взгляд на такое состояние человека, обычно кажущегося стойким и непобедимым. Хотелось, чтобы он очнулся. Холод ласково украшал морозом единственное окно, вырисовывая затейливый узор. В этом темном замкнутом пространстве мысли казались громче и яснее, закрывая обзор на рациональное и точное. Быть одному резко стало пугающе больно. Та устойчивая стабильность, которой стала жизнь вампира, внезапно накренилась, как потекшая шоколадная глазурь на торте, оставляя кофейно-густой шлейф на белом мраморе его личности. Теперь не было четких границ того, что было дозволено и приятно, где находились конец и начало, когда неправильное и плохое сливались в одно целое с прекрасным, живым. Ванитас был таким... свободным. Ярким. Обжигающе горячим. И Архивист любил эту беспечность, бриллиантовым светом согревая что-то внутри. Возможно— Нет. Светловолосый покачал головой и присел на кровать, снимая пальто и бросая его поверх тонкого одеяла, укрывающего друга. Время было позднее — голубая луна блекло светила серебром сквозь тонкие шторы. Сон быстро накрыл вампира, стоило ему свернуться в клубок и обнять темноволосого. А утро началось с огненных пальцев на его спине, рыскающих и нежно царапающих лопатки. Одеяло приподнималось с каждым движением, позволяя прохладному воздуху пройтись по голой коже и заставляя задрожать, передергиваясь от контраста. — Ты, — он судорожно вздыхает, цепляясь руками за ткань рубашки и притягивая случайно партнера ближе, соединяясь в одну линию из тел и перекрученного одеяла. Хотелось отодвинуться, но ледяной сквозняк, нет-нет, но попадающий на его поясницу, гнал его прижаться вплотную к источнику тепла. Тяжелый вес на правой руке сделал ее бесполезной, сковывающей движения и только мешающей убежать от легкой щекотки. — Доброе утро, — пробормотал голубоглазый, успокаиваясь и сильно обнимая. Смущение фейерверком вспыхнуло в груди и окрасило глаза в малиновый. Смотреть на бледную кожу рядом лежащего человека казалось кощунством и развратом, грешным делом, от которого стоит отказаться, чтоб не упасть ниже. — Доброе. Солнечные лучи тускло освещали их сторону комнаты. Нужно было вставать и проверять, улучшилась ли погода. Искать проклятого, узнать, как чувствует себя партнер, силой заставить его показать свою шишку на голове, придумать завтрак. В конце концов, нужно было узнать, куда Архивист притащил их поздно вечером, паникуя и совсем не думая о последствиях. Макушка Ванитаса прижималась к груди, теплое дыхание неприятно согревало и оставляло ощущение влажности, когда парень решал дышать через рот. Хотелось отодвинуться. Ночные тревоги казались далекими и чужими, словно кто-то вложил в него острые камни и только утром вспомнил убрать их. Темноволосый всё так же вызывал недовольство. Но и ангелом он, конечно, никогда не был, чтобы это раздражение являлось чем-то новым и тем, к чему нужно привыкнуть. Доктор был похож на море, с которым учишься работать и уживаться. Его не победить и не приручить, а пытаться такое сделать — первым же сгинуть в шторме. Выбраться из объятий сложнее, чем кажется, на самом деле. — У тебя есть еда? — он растормошил из-под одеяла парня, спрашивая чисто насущный вопрос. Ной мог бы и дольше спокойно обойтись без еды в обычной ситуации, но черт знает, когда они смогут выбраться из этого леса обратно в деревню. Запастись силами стоит заранее. Он не помнил, в какую сторону убегал от проклятого, да и вьюга замела все их следы к этому времени. Они оба должны быть готовы к долгому пути. — Лепешки, — партнер небрежно кивнул в сторону сумки, брошенной у изголовья кровати. Этого было недостаточно. — У меня с собой были бутерброды, ими и позавтракаем, хорошо? Возражений не было. Стоило подумать, но Ванитас очень редко когда был привередлив к еде, отказываясь только от сладостей и холодных напитков. Торт, заказанный на вторую их встречу в ресторане, был приведен в непонятное месиво буро-малинового цвета и оставлен наполовину недоеденным, что тогда показалось ему очень странным и жалким. С другой стороны, всё, что делает парень, достаточно запоминающееся в своей неоднозначности. Доставая из чемодана упакованную еду, он подал измятый сэндвич партнеру, все еще лежащему на кровати в коконе из одеяла и черного пальто. Выглядело до невообразимости забавно, словно маленький ребенок решил построить крепость. Ной улыбнулся, скрывая дернувшиеся уголки губ кулаком. — О чем ты думаешь? — он спросил с любопытством, посматривая краем глаза на то, как лицо голубоглазого меняется от нежной, ласковой ухмылки к нахмуренному, обеспокоенному выражению лица. Юноша был таким выразительным, совсем не скрывающим эмоции, и это привлекало. Хотелось только смотреть и смотреть, как меняется мимика и как тот двигается, жестикулирует и говорит о чем-нибудь. Даже если это Жанна. Особенно если это Жанна. Он так сильно менялся, говоря о ней, расцветая до неузнаваемости. Словно его обвешали новогодними игрушками и дали сделать пакость всем, над кем он захотел поиздеваться. — Я видел, — темноволосый сделал паузу, подбирая слова, — Жанну. Во рту появился противный привкус чего-то горького так, что аж скулы свело, и захотелось поменять тему разговора, несмотря на то, что доктор всё время был невероятно красивым, когда говорил о девушке. — Что ты вообще нашел в ней? — светловолосый потерянно процедил, отворачиваясь в сторону и смотря в окошко. Тишина заставила его повернуться обратно, вопросительно смотря на Ванитаса. Тот глядел на свои руки, державшие недоеденный бутерброд. Волосы торчали во все стороны и рубашка была мятой, создавая впечатление ленивого утра. — Она никогда не ответит мне взаимностью, — и голос дрогнул после того, как тот негромко рассмеялся, — я влюбляюсь только в таких людей, понимаешь? И стало как-то тоскливо на душе, потому что он же Ванитас, это неправильно, он заслуживает лучшего, самого лучшего в этой жизни. Дерьмовость всего этого давила на него, заставляла удивленно и шокировано смотреть на партнера. Он был удивительным человеком, и Ной мог бы дать ему всё—