el viaje

Лес не выглядел особо дружелюбно после тепла хижины, в которой они так быстро догадались разжечь камин и согреться, сидя у огня. Треск заставлял подавлять зевки и медленно присесть под бок к Ванитасу, несмотря на удивленный взгляд и недовольное бурчание на тему того, какой он ледяной. Холод словно пустил корни в костях, добавил каплю вялости в кровь и цепями придавил его к земле. Недавний разговор всплывал отрывками в голове, и Архивист не мог не подглядывать на темноволосого. Тот не выглядел особо расстроенным, но взгляд был далёким, несфокусированным, словно мыслями был где-то далеко, провожая всем своим существом свою возлюбленную в воспоминаниях. — Так куда теперь? — пытаясь скрыть дрожь, спрашивает Ной. —Обратно в деревню? — Где-то поблизости должно быть поместье. Что ж, думает вампир, жизнь последние месяцы состояла из череды приключений и конфликтных чувств, и аристократы, живущие в такой глуши, не вызовут в нем никакого удивления. Ванитас разговорит их — разозлит — и вытянет информацию, слухи, каким-то невероятным образом уговорит дать им ночлег и пищу. Даже если этот ночлег будет сомнительным. Сборы не заняли много времени, оставив привкус сырости на языке, а наскоро выпитый чай обжег нёбо горечью и заставил поморщиться от боли. Снег ослеплял и сковывал движение — мягкий и ещё не окрепший, он с лёгкостью проваливался вниз под тяжестью, опутывал сапоги влагой, как влажная земля цепляется после дождя к рукам. Ванитас чертыхался каждый раз, когда падал по колено в сугроб, терял равновесие и судорожно искал опору, сгибаясь наполовину и находя только острые ветви елей или же натыкаясь на пальто вампира. Смотреть на это было невозможно, и Ной уже был готов предложить перерыв несколько раз, но натыкался только на такой ледяной взгляд, что сразу же замирал и затыкался на полуслове. И всё же было неловко. Лес был оглушающе тихим, помимо треска льда и хруста снега. Нужно было радоваться этому, спокойно двигаться дальше и думать о том, что они найдут впереди, но непривычность всего этого — молчание напарника, сумбурность и внезапность ночного разговора, повторяющегося в его голове как сломанная пластинка — давила на него, замедляло время. Поместье, край которого был виден с возвышенности, не могло казаться дальше, чем в этот момент. Жажда (от голода ли или от нетерпимости ли) заставила его спросить то, что вертелось у него на языке с утра: — И если это будет взаимно? Он не обернулся, как обычно это делал во время разговоров, чтобы наблюдать за реакцией. Смотреть на вереницу эмоций было иногда слишком сложно. Не хотелось ранить себя раньше, чем услышишь ответ. Парень остановился, вздохнув устало и неразборчиво ругнувшись шёпотом. — О чем ты бормочешь? — Жанна. Что, если это взаимно? Темноволосый фыркнул, насмешливо отвечая: — Жанна? Да ни в жизнь. Она слишком… Жанна. Слишком правильная. — И все же? — Ной настоял. Невозможно, чтобы он об этом не задумывался ни разу. Казалось, что ответ что-то изменит внутри него, изменит их отношения каким-то необъяснимым образом. — Невозможно, чтоб кто-то влюбился в такого, — Ванитас сказал потерянно, обескураженно, — как я. И светловолосый застыл. Взгляд назад оставил его поражённым, потому что Ванитас, тот самый Ванитас, что вызывал столько противоречивых, сложных эмоций, действительно верил в эти слова. Без колебаний, словно это такой же факт, что солнце встаёт на востоке. — Не забывайся, Архивист, — темноволосый произнёс, спускаясь вниз по холму, — мы всего лишь партнёры. И потом путь до поместья был наполнен мёртвой тишиной, односторонними взглядами и пронизывающим холодом. Клыки ныли, и он давно не чувствовал себя вот так — отверженным. Даже едва проглядываемое былое величие стоящего перед ними здания не вызвало в нем восхищения и детской радости. Ворота неприветливо были закрыты на засовы, и долгая дорога заставила этот вид вызвать только разочарование. Он мог бы сломать замок, но всё должно было пойти не так. Это было неправильно. Но, полагает Ной, в сравнении с Жанной он тоже неправилен. Крики бы, наверное, обратили на них внимание, но точно ли позитивное — это тот ещё вопрос, на который он не совсем был готов узнать ответ. — Что ж, — дал голос доктор, — самое время разделиться и поискать другой вход. Встретимся на другой стороне, хорошо? Хотелось отказаться, хотелось сказать, что его единственная причина здесь быть — защищать Ванитаса, быть его щитом и оружием, но пришлось проглотить эти возражения и кивнуть. Провожать взглядом, как партнёр махнул рукой на прощание и медленно развернулся в другую сторону, было на удивление неприятно. Одиночество не было сглажено ни шумом глухих голосов обитателей, ни криком птиц и шелестом листьев. Высокий забор не закрывал обзор на тёмные окна поместья, но был все так же неприступен. Каждое из них было занавешено или же оплетено особо живучим плющом, чей пожелтевший цвет все ещё упорно содержал в себе летнюю зелень. День невероятно медленно оказывался плохим и постепенно переходил в ужасный, когда спустя время светловолосый понял, что напряжение, сковывающего его с момента выхода из хижины, было связано не с морозом, пронизывающим до костей, и не с усталостью, а с тем, что за ним наблюдают. Это было впервые. Обычно он был тот, кто сильнее, кто выслеживал цель и обезвреживал. Беспокойство заставило вглядываться в затемненные окна сильнее, оборачиваться к ним и наблюдать за стволами деревьев, чьи кроны прятали небосвод и поедали слабые лучи солнца. Стук сердца перекрывал все другие звуки, и всё же он не мог прекратить поиск входа. Нужно было найти Ванитаса. Внутри могла таиться опасность, но закрытое пространство дарит тепло и толику безопасности, возможность спрятаться и найти оружие. Клинок, всегда хранимый человеком, мог оказаться недостаточным для чего крупного. Не был достаточным для того зверя, что напал на них днем ранее. И тут взгляд зацепился за ров, углубление у металлических прутьев. Словно собака вырыла способ сбежать и резвиться в открытом пространстве. Снег лежал неровно, почти скрывая лаз. Темноволосая макушка знакомого на горизонте вызвала прилив облегчения, внезапного и от того яркого. — Ванитас, — он крикнул, подзывая к себе, — я нашёл вход. Возможно, даже слабослышащий человек услышал бы в его голосе нотку счастья. Напряжение ослабло на тот момент, когда партнёр оказался на расстоянии вытянутой руки. Нетерпение зайти вовнутрь поместья было необъятным. Взъерошенный и припорошенный снегом Ванитас заставил его улыбнуться впервые за этот день и почувствовать себя так, будто открылось второе дыхание. Теперь и недовольное лицо темноволосого, который с остервенением отряхивал свой белый шарф от жухлых листьев и снега, вызывал в нем только прилив нежности. — Нам нужно поспешить, — он произнёс, когда сам оказался по другую сторону забора, — за нами кто-то следит. Оскалившись, Ванитас взял его за руку и потянул в сторону главного входа, словно они не специально пытались проникнуть в поместье тайно. Никакие вопросы не были отвечены, пока они не дошли до дверей и не дёрнулись одновременно от прыжка того самого проклятого в их сторону. Клинок, оказавшийся единственной защитой между пастью с острыми зубами и рукой, был зажат неправильно и сейчас впивался лишь частично в десну зверя, частично — углубляя царапину в левой руке до раны там, где перчатка порвалась клыком. — Вот и тот, кого я искал, — процедил сквозь зубы темноволосый. Адреналин заставил Ноя отпустить руку парня и отойти по инерции те несколько шагов, что оставались до дверей. По иронии судьбы, стоило ему дёрнуть дверь на себя, как она открылась. Быстрый поиск глазами предмета, подходящего для зверя таких размеров, оставил его только со стойкой для зонтиков. Нужно было спасти Ванитаса. Нужно- И глухой стук дубовой мебели о череп дал человеку те несколько секунд, достаточные для того, чтобы вытащить клинок и быть утащенным Ноем в безопасность, в тёмную просторную залу поместья. Казалось, поиск более подходящего укрытия занял мгновения, но в итоге с закрытием двери на защелку усталость хлынула волной и оставила его с острым осознанием ситуации, в которую они попали. Ванитас был крепко сжат руками и утыкался плечом в шею, спутанными волосами мешая рассмотреть в сумраке помещение. Любое движение отзывалось чем-то болезненным, сосущим под ложечкой. Влажное касание чужой руки к его боку заставило передернуться и зашипеть от того, каким оно было горячим. Запах, до ужаса приятный и сильный, заставил зажмуриться и вдохнуть глубже. Противоречивость того, что он чувствовал, заставляло мысленно лезть на стенку. — Всё в порядке? — он спросил тихо, открывая глаза и аккуратно расслабляя хватку на талии партнёра. Вздохнув, темноволосый что-то пробормотал, заставив задрожать от того, как приятно и щекотно было ощущать движение чьих-то губ на шее. — Только ладонь кровит, — отодвинувшись чуть в сторону, ответил парень, — ты? — Со мной порядок, — и чувствует внутренне, что глаза сейчас как тлеющие угли в сумраке горят. Сладкий-сладкий запах крови заставляет клыки ныть, и Ванитас сейчас ничерта не в безопасности. Ноя в жар бросает там, где их тела соприкасаются, и то место, где он все ещё чувствует влажный след крови, словно выжгли раскаленным металлом, ноет. Слабость, мерзлявость и усталость с самого раннего утра так легко объяснилась в самый неподходящий момент. Ною хочется разречься проклятиями, но единственное, что он делает, это отворачивает голову в противоположную сторону и прислушивается ко звукам по другую сторону стены. Голубоглазый, будто нарочно, поерзал на месте и оперся левой рукой на плечо вампира, чтобы встать. Звук, который вырвался изо рта Ноя, был нечто средним между мычанием и кашлем. — Ной? Если он откроет глаза, то Ванитас поймёт. Он отойдёт как можно дальше, будет отрицать помощь и не позволит быть рядом. Это снизит шансы выживания в этой дыре. Господь, думает Ной, за что мне это? — Да? — Посмотри на меня, — он шепчет, наклонившись над ним и необдуманно передвигая руку ближе к лицу светловолосого. Тот знает, что рана начала затягиваться, перестала кровоточить и теперь только чувствительная к инородным предметам. Знает это так, словно на подкорке мозга высечено. — Я не могу, — Ной отвечает нехотя, но тем не менее поворачивая голову так, чтобы быть лицом к лицу. Парень хмыкает в ответ на такое, опускается ещё раз на колени и обхватывает челюсть вампира здоровой рукой, словно проводя осмотр. Плохое освещение заставляет его проводить аккуратно по линиям и впадинам, проверяя на раны и не чувствуя ничего — ткань перчатки мешала. Хотелось отринуться, но хватка была стабильно крепкой и сам он был словно в бреду, голодный по касаниям и теплу другого. Всё ощущалось острее, тонче, и шелест одежды заставил его напрячься ещё сильнее, когда вместо привычной ткани почувствовал лёгкое касание оголенных пальцев на своих бровях, затем — веках. Иногда он не мог не провести ногтями по скулам и шее, вызывая табун мурашек. Хлюпкое падение другой перчатки было громкое, словно звон колоколов церкви. Он не мог не посмотреть на такое, и красное марево его глаз горело в комнате как утренняя заря. — Ты голоден, — спокойно произнёс человек, и Ной мог только кивнуть, сглатывая слюну. Перчатка, впитавшая запах крови за полчаса, была как маяк света в темноте, и лежала у него на коленях. Он мог переместить руку с пола, где он судорожно цеплялся за трещины между камнями, на бедро и схватить её так быстро, что парень не заметил бы. Он мог бы- — Как много тебе нужно, чтобы утолить жажду и не активировать свою способность? Прагматично, холодно, безразлично. Ванитас был словно ледышка в сравнении с тем, как сильно бросал он его в жар одним своим взглядом. — Совсем малость. — Будь точнее, — голубоглазый жёстко промолвил, сдавливая когтями шею. — Я, — он подавился, — только несколько чайных ложек, не больше. Три или четыре. Вампир вздохнул, когда темноволосый отодвинулся и достал кинжал. Тот все ещё чернел смесью крови проклятого и его партнёра. Посматривая на него из-под ресниц, Архивист не мог не заметить, насколько красив тот был вот в таком освещении — мягкие черты лица, голубые глаза почернели до цвета вороного крыла, и шарф, оголяющий тонкую шею. Порезав старую рану ещё раз, Ванитас поднёс ладонь к его лицу. — Не больше, не меньше, — доктор процедил, — понял? И Ной едва-едва кивнул, наклоняясь к протянутой руке и слизывая бегущую по запястью кровь. Приоткрыв глаза, он наблюдал за парнем. Ванитас смотрел на него прямо, не отводя взгляда от того, как светловолосый лёгкими поцелуями поднимается вверх к кисти и пригубляется к открытой ране, пальцами надавливая на плоть вокруг. Клыки царапали, заставляли его хмуриться и дёргаться, прикусывать нижнюю губу, но вампир чувствовал, как пульс у него судорожно скачет, видел, как зрачки у него расширяются и полностью покрывают радужку, ещё больше, чем было раньше; замечал где-то отдалённо, как он не может найти себе место и трется о чужие колени. Это была разовая акция, Ной был уверен. Больше такого не повторится.