По семь пятниц на неделе, снова мы в одной постели

Он ушёл сразу после завтрака. Не резко — просто встал, поставил чашку в раковину с той аккуратностью, которая у него появилась за эти четыре дня и которую она заметила, хотя не собиралась замечать. Взял пальто. Посмотрел на неё. — Мне нужно побыть одному, — сказал он. — Дел накопилось. Ровена смотрела на него через стол. — Конечно, — сказала она тоном абсолютного спокойствия, который у неё означал ровно противоположное. — У Дьявола всегда дела. Особенно когда становится неудобно. Что-то в его лице дрогнуло — коротко, почти незаметно. — Ровена — просил он. — Иди, — сказала она. — Не буду тебя задерживать. Он ушёл. Дверь закрылась — тихо, без хлопка, как всегда. Ровена сидела за столом и смотрела на его недоеденную яичницу и думала о том, что тишина в квартире теперь была совсем другой, чем та тишина, к которой она привыкла за несколько веков одиночества. Хуже. Определённо хуже.

***

Люцифер Три дня он провёл в движении. Не потому что было куда идти — просто движение было лучше, чем остановка. Остановка означала мысли, а мысли в последнее время вели себя неприлично. Он менял города с той лёгкостью, которую даёт отсутствие привязанностей — Прага, Лиссабон, какой-то портовый город на севере Норвегии, где было холодно и пахло рыбой и где никто не знал его имени и не имел к нему претензий. На четвёртый день он остановился. Нашёл бар — не такой, как тот, где они сидели в ту ночь, а другой, тёмный и тихий, с барменом, который понимал, что некоторым посетителям нужна бутылка и отсутствие разговоров. Люцифер оценил профессионализм. Взял виски. Сел у окна. И наконец дал мыслям делать то, что они хотели.

***

Хорошо, — сказал он себе. — Давай разберёмся. Он существовал дольше, чем существовала эта планета. Он видел сотворение мира — не в метафорическом смысле, а буквально, был там, чувствовал как из ничего появляется что-то, и это что-то было прекрасным, и он любил это, и потом всё пошло не так, как он считал правильным, и это отдельная история, к делу не относящаяся. Он пережил падение. Пережил клетку. Пережил вещи, от которых любое другое существо давно перестало бы существовать. И вот теперь он сидит в норвежском баре и думает о рыжей ведьме. Смешно, — сказал он себе. Пауза. Нет, не смешно. Он отпил виски и посмотрел в окно. За стеклом шёл дождь — мелкий, настойчивый, северный. Он не имел к нему отношения. Этот дождь был сам по себе. Проблема — он знал это, потому что был достаточно честен с собой хотя бы в этом баре, хотя бы сейчас — заключалась не в том, что он хотел её. Желание было простым и понятным и не требовало никакого анализа. Проблема была в другом. Он хотел сидеть рядом с ней и молчать. Хотел слышать, как она говорит — всё равно о чём, о некромантах из Праги, о плохих мелодрамах, о чипсах в третьем шкафу за коробкой с чаем. Хотел видеть, как она смеётся — по-настоящему, запрокинув голову, как тогда за углом с ворованными цветами в руках. Хотел знать, что она в порядке. Хотел, чтобы она была в порядке — не просто жива, а именно в порядке, потому что это почему-то имело значение. Вот это, — сказал он себе, — вот это и есть проблема. Потому что это называлось совершенно конкретным словом. Словом, которое он в применении к себе считал не просто неуместным — невозможным. Архитектурно невозможным, как невозможно построить дом без фундамента. Он был создан раньше, чем это слово вообще появилось на свете. Он был создан для другого. Он не должен был нуждаться. Он не должен был беспокоиться. Он не должен был стоять в три часа ночи во дворе и бить демонов с такой яростью, которая рождалась не из принципа и не из скуки, а из чего-то горячего и острого — из того, что бывает, когда угрожают чему-то, что ты не готов потерять. Интересно, — сказал он себе с тем сарказмом, который у него был единственной доступной формой самоиронии. — И когда именно это произошло? Когда именно ты стал таким невыносимым образцом сентиментальности? Ответа не было. Или был, но он не нравился. Он налил ещё.

***

На пятый день он разозлился. Не на неё — на себя, что было одновременно честнее и неприятнее. На то, что он думает об этом вообще. На то, что восемь дней её отсутствия ощущаются как что-то, что ощущаться не должно. На то, что слово тепло теперь ассоциировалось у него с конкретным местом и конкретным человеком, и это было совершенно неприемлемо. Он был Люцифером. Падшим ангелом. Дьяволом. Существом, перед которым трепетали демоны и ангелы и люди на протяжении всей человеческой истории. И он сидел в норвежском баре и думал о веснушках на её плече. Великолепно, — сказал он себе. — Просто великолепно.

***

На шестой день пришёл страх. Не тот страх, который он знал — страх перед силой, перед клеткой, перед теми вещами, которые могут причинить вред даже ему. Другой. Тихий, неудобный, совершенно не подходящий ему по размеру, как чужая одежда. Страх того, что это — настоящее. Потому что если это настоящее, то это означало уязвимость. А уязвимость означала, что кто-то — она, или обстоятельства, или просто время, которого у неё было несравнимо меньше, чем у него, — мог причинить ему боль. Настоящую боль, не физическую. Он очень давно не допускал такой возможности. И вот теперь она существовала. Это неправильно, — сказал он себе в седьмой раз за эти дни. — Это неправильно, это невозможно, это не должно было произойти, и самое разумное, что ты можешь сделать — это исчезнуть. Окончательно. Вычеркнуть рыжую ведьму из всего, что тебя касается, и вернуться к тому порядку вещей, который существовал до. Он сидел и слушал этот аргумент. Аргумент был логичным. Аргумент был правильным. Аргумент не помогал совсем.

***

Ровена На третий день она назвала себя дурой. Не в мягкой форме — в полной, развёрнутой, с эпитетами, которые она приберегала для особенно выдающихся случаев собственного идиотизма. Она сидела за столом с чашкой чая, который давно остыл, и говорила себе всё то, что следовало сказать ещё несколько месяцев назад. Что нельзя доверять Дьяволу. Это не метафора и не преувеличение — это буквально факт, закреплённый в нескольких тысячелетиях теологии и здравого смысла. Нельзя доверять существу, которое предало собственного Отца, которое лгало и манипулировало с той лёгкостью, с которой другие дышат. Которое само говорило ей — не один раз, не два — что ему скучно. Что ему одиноко. Что ему нужна компания. Компания. Вот оно. Вот и всё объяснение. Ему было скучно, и она была рядом, и она была достаточно интересной, чтобы скрасить это одиночество на какое-то время. Игра. Просто игра — он сам любил игры, сам говорил об этом, сам демонстрировал это каждым своим появлением и каждым исчезновением. Приходил когда хотел. Уходил когда надоедало. И она — она, которая пережила века, которая видела людей насквозь, которая давно должна была знать лучше — позволила себе забыть, с кем именно имеет дело. Наигрался. И ушёл. Оставил куклу на полке. Она встала, вылила холодный чай в раковину и пообещала себе не думать об этом больше.

***

На пятый день обещание дало трещину. Потому что она вспомнила Эдинбург. Не сам Эдинбург — она там была много раз, ничего особенного. Но полтора года назад там было что-то странное — ощущение слежки, которое она списала на паранойю, запах, который потом не могла идентифицировать. Она тогда решила, что устала, что нервы, что ничего серьёзного. Теперь она думала об охотниках, которых он убрал за несколько минут до того, как они нашли её след. Думала о демоне прошлой зимой и о странном запахе гари, который она списала на неудачное зелье. Думала о нём — в три часа ночи, во дворе, один против семерых плюс псы, с раной в боку, которую он потом принёс к её двери молча, не прося ничего. Это игра, — сказала она себе твёрдо. Но игроки обычно не получают ранений за фигуры на доске. Ему скучно, — сказала она себе. Но скука не стоит на страже чужого сна в три часа ночи. Она ходила из угла в угол и спорила сама с собой, и с каждым разом аргументы путались всё сильнее, потому что правда была неудобной с обеих сторон, и она была достаточно умной, чтобы это понимать, и достаточно напуганной, чтобы не хотеть смотреть на это в лицо. На восьмой день раздался стук в дверь. Она сразу поняла кто. Не потому что было какое-то особенное ощущение — хотя оно было, то самое, присутствие чего-то очень древнего и очень мощного. Просто она знала. Так же, как знала многие вещи, которые предпочитала не называть вслух. Она не подошла к двери. Взяла плед. Опустилась на пол — прямо здесь, в коридоре, спиной к стене рядом с дверью — и сидела, и слушала.

***

Люцифер Он стучал трижды. Первый раз — коротко, как всегда. Привычно. Как стучат в дверь, которую привыкли считать открытой. Тишина. Второй раз — чуть дольше. Он стоял и слушал — слышал ли он её дыхание по ту сторону, или это было воображение, он не был уверен. Но она была там. Он знал. — Ровена, — сказал он. Тишина. Третий раз он стучал долго — не от отчаяния, он не позволял себе отчаяния, — а потому что не привык к закрытым дверям. Потому что эта конкретная дверь открывалась всегда — не радостно, не торжественно, но открывалась. Это было частью того порядка вещей, который он, оказывается, принял как данность. — Я знаю, что ты там, — сказал он в дверь. За дверью было тихо. Он стоял и думал о том, что мог бы войти. Физически — дверь не была для него препятствием. Но это было бы другим. Это было бы чем-то, чего он не хотел делать. Не потому что уважал замки — замки его не интересовали. А потому что хотел, чтобы она открыла сама. Она не открыла. Люцифер стоял у закрытой двери ещё минуту — или две, или пять, он не следил, — и думал о том, что это, пожалуй, был ответ на все те вопросы, которые он задавал себе последние восемь дней. Самолюбие было важнее. Его тоже. Он исчез.

***

Ровена Она почувствовала, как его присутствие исчезло — резко, как гаснет свет. Осталась тишина. Настоящая, полная, без того фона, который она уже перестала замечать, но который, оказывается, всё это время был. Ровена сидела на полу у закрытой двери, завернувшись в плед, и смотрела в стену напротив. За окном был вечер. Обычный, тихий, никому не нужный вечер. Она не плакала — не потому что не хотела, а потому что была слишком устала даже для этого. Просто сидела. Просто дышала. Просто ждала, пока тишина станет привычной. Она не знала, куда он ушёл. Она не знала, на сколько. И самое неприятное — она не знала, чего именно хочет. Чтобы вернулся. Чтобы не возвращался. Чтобы всё это оказалось проще, чем было на самом деле. Ничего из этого не было правдой в полной мере. Она встала. Подобрала плед. Пошла на кухню ставить чайник — потому что это было единственным действием, которое всегда имело смысл вне зависимости от обстоятельств. За окном зажигались огни города. Где-то там — или нигде, или везде одновременно — был Дьявол, который ушёл потому что самолюбие оказалось важнее. Её тоже. Они были, думала она, до отвратительного похожи.