Желание прикоснуться

Когда две души переплетены прочными нитями судьбы, тела сливаются в необычайной страсти. Поцелуи тягучие, такие жаркие и влажные, пропускающие приглушённые вздохи через раз. Скрещённые пальцы рук над головой и два уже оголенных тела на холодной простыне, готовые сжечь её дотла. Чонгук продолжает держать чужие руки вверху над головой омеги, вжимая его в постель и заставляя вытянуться стрункой, а сам же принимается чертить губами узоры на его шее. То ласкает языком, то грубо оттягивает кожу зубами, зализывая после, перемещаясь ниже к ключицам. Хочется трогать любимые изгибы плавного тела, потому высвобождает руки из хвата, что тут же опускаются на его плечи, приятно сминая их. Чимин пропускает тихий стон меж губ, когда горячий язык проходится по затвердевшему соску и не выдерживает: хватает мужчину за волосы, требовательно возвращая обратно к себе, чтобы поцеловать. — Твоя настойчивость вынуждает мою кровь кипеть, — сипит тот в его рот, ловя усмешку. — Ты и так горячий мужчина во всех смыслах. — Но тебе удаётся ещё сильнее распалить огонь внутри меня. — Разве не я должен его, наоборот, усмирять? — изгибает бровь Чимин, которую альфа разглаживает пальцем, огладив всю его щёку, уместив в ладони. — М-м-м, да, скажи ещё, что ты хочешь усмирить меня, — блаженно стонет Чонгук, его ощутимо твёрдый член упирается тому в бедро. — Извращенец, — бурчит омега, но губы его расползаются в самой сексуальной, выбивающей воздух из лёгких улыбке с самым похотливым, чуть прищуренным взглядом: — Хочу усмирить тебя, Чонгук, хочу полностью подчинить тебя себе. — Уже, луна моя, я уже всецело твой и в твоей власти, — выпаливает мужчина, несдержанно впиваясь в сладостные губы глубоким поцелуем, наполненным сильными чувствами. Они ворочаются на кровати, этими чувствами окрылённые, омега оказывается сверху, окольцованный сильными руками, и скользит губами по мужскому подбородку вниз. Мажет языком по дёрнувшемся кадыку, пальцами теребя бусинки на рельефной груди, опускаясь ниже. Его волосы так взбудораживающе щекочут смуглую кожу Чонгука, пока носом ведёт вниз по прессу. Чимин наспех облизывает пересохшие губы, когда берёт возбуждённую плоть у основания, а после смыкает их на головке, начиная водить ладонью вверх-вниз. Альфа прикрывает рот тыльной стороной ладони, бесстыдно глядя на то, как возлюбленный старательно втягивает щёки с его членом во рту и языком точно находит самые чувствительные точки. Чимин помогает себе рукой, потому что не может вобрать полностью, но умопомрачительно обходится и с половиной, уделяя особое внимание головке. — Х-ватит, Чи… — хрипит альфа, чувствуя, что на пределе, но тот чуть ли не бьёт его по рукам, крепче сжимая его член до приглушённого рыка и ещё активнее двигаясь. Хочет одним ртом и ладонью заставить его кончить, контрастно впиваясь ногтями другой руки ему в бедро, сам несдержанно потираясь своим органом о простынь. И этих всех манипуляций Чонгук не выдерживает: кончает с блаженным чувством прямо в рот дрожащего юноши. И видеть его, обычно столь благородного и сдержанного, с раскрасневшимися губами и стекающей по подбородку спермой, растрёпанного и желанного — любимая картина, от которой дыхание спирает. — Иди сюда, вот так, — мужчина притягивает его к себе, пальцами сгребая капающее семя и собирая его изо рта Чимина, сколько может, чтобы смазать ими узкие стеночки мышц, слыша, как тот гулко сглатывает остатки, и не может не выпалить: — Ты съел наших личинок. — О, Господи, что?! — в тихом «ужасе» аж давится воздухом омега, ударяя захихикавшего мужчину по плечу. — Отныне сам будешь съедать своё семя, шутник нашёлся… — Но в твоём животе оно может прорасти в ползающее человекоподобное создание с четырьмя конечностями. — Ты дурак, Чон Чонгук, как так вышло, что мы живём под одной крышей? — продолжает бубнить Чимин, пока его умещают на своих бёдрах, приняв тоже сидячее положение и углубляя пальцы меж мягких ягодиц. — Это всё потому, что я у тебя такой бесподобный, — чуть ли не мурчит улыбающийся альфа, прижимая к себе изящное тело, водя губами по его груди. — Бесподобный ты мой, конечно, именно поэтому, — всё же сдаётся и усмехается тот, запуская пальцы в его распущенные чёрные локоны с красными прядями, а после поднимает на себя его голову, пропадая в глубине его тёмных глаз. — И потому, что наше желание было сильнее боли. Он склоняется и целует растаявшего мужчину, углубляя язык, слившийся в чувственном танце с его, непроизвольно начиная насаживаться на длинные пальцы, призывая к действиям. Член легко скользит внутрь юноши, заглушившего стон о плечо Чонгука из-за обилия омежьей смазки, и под таким углом этой позы сразу же попадает по простате. Чимин буквально зубами впивается в чужую кожу, чтобы не вскрикнуть от пробравшего его яркого оргазма после последовавших глубоких толчков по нужной чувствительной точке. Альфа крепко обвивает руками любимое тело, которое бережно укладывает на живот в смятых простынях, собственнически сжимая оттопыренные половинки сексуально прогнувшегося в спине Чимина. И берёт сразу две его руки, чтобы переплестись пальцами, продолжая вталкивать стонущего юношу в скомканное одеяло под ним. Натягивает его на себя с помощью рук и сам плавно двигает тазом, хриплые стоны и краткие вздохи чередуя. Чонгук совсем не романтик, возможно, не лучший возлюбленный в силу своего характера и воспитания, но в постели не может быть грубым с Чимином. Не может себе позволить быть таким с нежным телом, которое хочется всё без остатка просто покрывать поцелуями. Хочет просто беречь, заботиться, любить. Быть рядом со своей луной и маленькой звездой, уже так ярко сияющей для него — в своём сыне Чонгук нашёл безграничный источник радости и желание быть лучше.

***

***

***

Ранняя весна, дыхание зимы уже ослабло, уступив морозному воздуху первые признаки тепла. Слабые солнечные лучи пробиваются сквозь пелену на небе, но и они приятно оглаживают кожу. Чимин на мгновение даже замирает, прикрыв глаз и подняв вверх лицо, находя схожесть солнца с прикосновениями своего возлюбленного. Как вдруг гулкий стук падения заставляет и собственное сердце в пятки упасть. Омега тут же срывается с места, оббегая дом к заднему двору, где уже встаёт на свои дрожащие тонкие ножки укутанный в тёплые одеяния Ханбёль, видимо, упавший до этого. Чимин же замедляется, брови жалобно ломая, когда видит, как тот пытается встать в боевую позу Чонгука, который часто поддерживал себя тренировками здесь на потеху хлопающего в ладоши сына. Вот только… — Бёль, ты что такое делаешь? — приподнимает уголки губ, подходя к нему и усаживаясь на корточки, поправляя его смешную шапку, из-под которой торчит копна синих волос. — Папа не возвласяется, потому сьто я не могу использёвать магию? — в огромных глазах тёмных бусинках скапливаются слёзы, голос тоненький дрожит. — Он ушёл, потому сьто я сьлабый?.. … Чонгука нет дома уже второй месяц. У омеги сердце кровью обливается от слов ребёнка, так больно внутри от этого, но ещё больнее от страшной неизвестности. Он сгребает Ханбёля в объятия, крепко-крепко к себе прижимая, гладя его по спине. — Нет, малыш, вовсе нет, папа тебя очень любит, больше всего на свете любит, — с нежностью проговаривает, поднимая ощутимо ослабленного ребёнка на руки, унося его в дом. — Он скоро вернётся и привезёт тебе лекарство. Чимин укладывает его на мягкий и тёплый футон, не выпуская из рук, снимая с него верхние тёплые одеяния и давая выпить особую травяную смесь. Ханбёлю четыре года, он чудесный, умный и красивый ребёнок, вот только очень слаб и духом, и телом. В нём совершенно не ощущается магического источника, периодично его то в жар бросает, то в холод. Сил не бывает даже стоять, не говоря уже про бегать или долго играть. Множество разных целительных магов приезжало к ним и лекарей, но все прискорбно руками разводили, не зная, что это за недуг. Только и могли дать целебных трав и отваров для унятия боли, но не больше. Чимин долго плакал на руках своего альфы, боясь худшего после произнесённых вслух мыслей одного целителя из Магического Ордена о том… что малышу не долго осталось. Именно тогда Чонгук и решил отправиться на поиски кого-нибудь из древних магов чистых элементов, кто мог бы им помочь разобраться в этом, кто мог бы знать причину такого состояния ребёнка. Вместе со своим сохранившимся отрядом, с Виви, Ши и Тэхёном, сразу же вызвавшимися помочь, он бесследно уехал полтора месяца назад. Тихая колыбельная наполнена трепетной любовью и толикой душевной боли, ощутимой для одного молодого мужчины, который кормит Ханбёля кашей, следя за температурой его тела, которая очень низкая. Пытается согреть его, завернув в ещё один плед на своих коленях, а через время маленьким телом одолевает уже жар. Наконец ребёнок засыпает, а Чимину тревожно. От беспокойства внутри ни глаз не сомкнуть, ни избавиться от беспорядочных плохих мыслей в голове. Как вдруг он вздрагивает, слыша приближающийся лошадиный стук копыт. Сердце удар пропускает, за окном густая беззвёздная ночь и небо проливает слёзы. Чимин распахивает дверь, глаза округляя и выпрыгивая из теплоты уюта под проливной дождь. Мужчина на ходу выскакивает из седла, уже на своих двоих добегая до омеги, заключая в крепкие объятия, а после сразу же горячо целуя. — Как Бёль? — первое, что спрашивает встревоженный Чонгук, ломая брови, внимательно всматриваясь в лицо напротив. И, не дожидаясь ответа, увидев его в любимых глазах, скорее спешит в дом, подхватив Чимина под руку. Скидывает с себя мокрую мантию, подбегая к тревожно спящему сыну, что через сновидения хмурится от боли. И раскрывает одеяло, так же развязав маленькое кимоно на нём. В следующий же момент вбегает и запыхавшаяся Вивьена, присаживаясь с другой стороны от малыша, выставляя руки над его оголённой грудной клеткой, пока альфа достаёт нечто из свёртка. — Что это? Что вы делаете? — спрашивает Чимин, непроизвольно напрягаясь, пока маг земли не кладёт руку на его плечо, в поддержке сжимая. — Всё в порядке, подожди, — шепчет Тэхён, и тот ему верит. Верит своему любимому, в чьих глазах неподдельный страх за своего любимого всем нутром ребёнка и уверенность в том, что ему поможет то, что они сейчас делают. Верит кажущейся такой взрослой Виви и утешающе улыбнувшейся ему Ши сбоку. Потому покорно ждёт, пока юная целительница прочитывает заклинание на забытом языке древних, а Чонгук одевает кулон с маленьким камнем на прочной веревочке на шею сына, внезапно взяв Чимина за руку. Вместе они прикасаются к мерцающему минералу, что вспыхивает от их ладоней, наполняясь одновременно водой и огнём, застывая в красивейшей форме совмещённых противоположных стихий. Свечение прекращается, и болезненные хмурые складочки сходят с лица Ханбёля, глубоко вздохнувшего и перевернувшегося набок. И, как будто чувствуя, накрывает своей маленькой ручонкой соединённые ладони своих родителей, переглянувшихся между собой в нескрываемом облегчении. — Простите, что ворвались посреди ночи, господин Пак! — выдохнув, тихо извиняется волшебница воздуха, низко склоняясь, в то время как Тэхён и Ши уже внаглую исследуют кухню, поедая рисовые шарики. — Это особый камень, контролирующий баланс внутренней энергии — теперь Ханбёль будет здоровеньким. — Да, всё обошлось, — подтверждает и Чонгук, прижимаясь лбом ко лбу своего возлюбленного, прикрыв глаза. — Мы нашли женщину, чьи родители оба были магами чистых элементов огня и воздуха, она нам всё рассказала. Раньше такие отношения были под запретом, ведь все боялись нарушения баланса и могущества таких детей: ослушание запрета каралось казнью. — Я так рад, что это позади… спасибо, моё солнце, — судорожно хрипит Чимин, огладив его затылок, после обращаясь: — Спасибо вам всем. — Мы на всё готовы ради нашего племяшки! — гордо проговаривает Тэхён, аж выпятив грудь, по которой ударяет женщина рядом, закатив глаза. — Ты вообще ничего не делал. — Ты тоже, — фыркает он, показывая ей свой раздвоенный язык. — Вы все были рядом — этого достаточно, чтобы благодарить вас, — тепло улыбается Чимин, пока мужчина рядом сильнее жмётся к нему в искренней тоске за ним. Под недовольный взгляд Чонгука омега разрешает всем товарищам остаться на ночь, пока альфа аккуратно переносит сына в их спальню, уложив его рядом, а сам сгребает свою любовь в охапку. Он жадно вдыхает его запах моря, столь жизненно необходимый ему, пряча лицо в его шее, чувствуя, как хрупкие руки сильно обнимают в ответ, оставляя мягкие поцелуи в его макушку. Это время разлуки казалось неимоверно долгим, невыносимым для слитых воедино душ и бьющихся в унисон сердец. И слова им не нужны, чтобы выразить это: каждый чувствует, как другой скучал до дрожи. — Ты ранен? — шёпотом задаёт вопрос Чимин, почувствовав бинты на спине альфы, обеспокоенно принимаясь стягивать с него одеяние, чтобы посмотреть. — На пути встретились тёмные маги, а я потерял бдительность, пребывая в переживаниях за Бёля, но я запросто надрал им всем зад, — тихо усмехается тот, ласкаясь о ладонь омеги, переместившуюся на его щёку со старым шрамом. — Вы оба — мои слабости, которые же и делают меня сильнее. Я люблю вас. И тянется за тягучим, таким сладостным поцелуем без пошлости и требовательности — лишь нежность и трепет. Чонгук засыпает, обнимая сына и любимого, чтобы уже через несколько часов проснуться от топота ножек по себе и возгласов детской радости. Ханбёль сияет изнутри, на щёчках его розовый здоровый румянец, глаза блестят, а улыбка такая широкая и яркая, которой, кажется, прежде никогда и не было. Сердце заходится в бешеном темпе от счастья, заставляя мужчину на ноги подскочить, обнимать и подкидывать вверх смеющегося ребёнка. — Я так сильно скучал, моя маленькая козявка! — улыбается и Чонгук, поочерёдно чмокая его то в щёки, то в носик. — Ты приглядывал тут за папулей, да? — Да, плиглядывал! — задорно хлопает в ладони тот, после смешно шлёпая посмеивающегося альфу по лицу. — Я, как ты, засисял папулю! — Наш сильный защитник, совсем уже взрослый, — вздыхает, не заметив, как же быстро растворились четыре года. И тут застывает, кое-что осознавая, вернее, ощущая. Ханбёль просится поставить его на пол, чтобы тот побежал доставать гостей, без стыда разбудив их, желая получить свою дозу восхищения и любви. — Ты тоже это почувствовал? Синевласка?! — на эмоциях спрашивает альфа, вновь ныряя в постель к зарывающемуся в подушки Чимину, чьи губы растянуты в нежной улыбке от вида утренней трогательной картины. — То, что ты чуть не спалил меня ночью? — усмехается тот. — Будешь спать на полу… — Хорошо, но ты не почувствовал столь сильный источник магии в нашей личинке? — быстро выпаливает в волнении мужчина, видя вытягивающееся лицо омеги. Шумное, но тёплое утро в доме среди большой семьи, где даже не все соединены кровью — их узы прочнее, на уровне душевном, закалённые боями и совместными воспоминаниями. Каждый считает своим долгом похвалить и затискать радостного ребёнка, в котором уже отчётливо ощущаются магические силы, что пришли в стабильность благодаря древнему камню. — У него синие волосы — ты в пролёте, Чонгук, — хмыкает Ши, когда речь заходит о природе магии будущего волшебника. — Но у него мои глаза и моё всё остальное! — обиженно дуется альфа, складывая руки на груди. — Господин Чон, простите, конечно, но я тоже думаю, что, Ханбёль будет водным магом, — неловко улыбается волшебница воздуха. — Но зато он так сильно похож на вас!… Беседы поочерёдно с играми с ребёнком и трапезами затягиваются до самого вечера. Друзья, которым всегда рады, обещают чаще навещать семейство, самый маленький член которого уже видит десятый сон, пока взрослые прощаются. На улице весенняя прохлада, лунный свет красиво переливается на мраморной коже, о которую трётся карамельная. Плавные движения, пропитанные особо острой чувственностью из-за тоски их разлуки. Чонгук подхватывает Чимина под бёдрами, глубже входя в него, вжимая спиной в стену дома, пока тот соблазнительно постанывает на ухо, оставляя багровые отметины на мужской шее. — Я чуть с ума не сошёл, когда дни протекали невыносимо медленно, а ты всё не возвращался, — признаётся юноша, сильнее сжимая его плечи, перестав водить по ним. — Удивительно, что раньше ты обжигал меня, находясь близко, а теперь всё нутро горело от того, что ты не рядом. — Мне так же, чтобы не утонуть, чтобы не пойти ко дну, необходимо быть с тобой, — шепчет, удобнее размещая ягодицы в своих ладонях, держа его на весу, — я больше не оставлю тебя и нашего сына, всегда буду рядом. И эту клятву, понятную им двоим, они закрепляют поцелуем под падающей звездой, рассёкшей ночное небо.