Адюльтер

      Жёсткие шершавые пальцы обхватили тонкое девичье запястье, остановив занесённую руку, готовую постучать в кабинет Хокаге. Сакура вздрогнула от неожиданных прикосновений и тут же чертыхнулась, ругая себя за рассеянность. Раньше она не замечала за Шикамару такой крадучести. Он одарил её мрачным взглядом, разрывая прикосновения, и коротко кивнул в сторону, отзывая на личный разговор.       Проследовав за Шикамару к кофейному аппарату в конце длинного коридора, Сакура нервно наблюдала за нарочито расслабленными и медленными действиями Нара, который отрешённо вчитывался в названия рядом с кнопками, хотя, определённо, знал ассортимент наизусть. Уголок отдыха казался мрачнее из-за расположения, и даже дневной свет не освещал пространство. Пожухлый цветок уронил сухой лист в огромный горшок и будто склонился, норовя рассыпаться на волокна.       Треск аппарата вырвал Сакуру из задумчивости. Вернув внимание Нара, она встретилась с пронзительными чёрными глазами, которые словно сканировали её, подобно рентгену. Странное поведение друга заставило Сакуру напрячься. Она вздёрнула подбородок и слегка приподняла брови, призывая того, наконец, начать разговор. Шикамару тяжело вздохнул, скрестил руки на груди и опёрся плечом об аппарат.       — Прекращала бы ты сюда ходить, — прозвучало хриплое. — Ничем хорошим твоя связь с Шестым не закончится.       Сакура вздрогнула от хлёстких слов, но тут же подобралась, контролируя мимику.       — Не думаю, что общение со своей бывшей ученицей так сильно отвлекает Господина Шестого, — процедила она, одаривая жгучим льдом в глазах. Руки начали мелко дрожать в плохо контролируемой ярости.       — Со своей бывшей, — поправил Шикамару. — Я прекрасно знаю о ваших отношениях трёхлетней давности. Не слепой.       — Хорошо, не отрицаю, — сдалась она, всплеснув руками, — но сейчас между нами ничего нет и… — Сакура осеклась. Хотела бы она сказать «и быть не может», но они оба понимали, что эта глупая ложь никому не подсластит горькую пилюлю.       Шикамару с тяжёлым вздохом покачал головой и провёл ладонью по лицу, будто устал от упрямства.       — Мы знаем, к чему всё идет, — низко проговорил он, посмотрев исподлобья, и у Сакуры от этого мрачного взгляда спёрло дыхание. — Госпожа Хатаке молча не уйдёт с дороги, а реакция Саске даже для меня загадка. — По девичьим рукам пробежались крупные мурашки при упоминании Учиха. Ей не надо объяснять, на что способен её муж, стоит разозлить его и забрать что-то, принадлежащее ему. — Пойми, — продолжил Шикамару, стараясь придать голосу мягкости, но каждое последующее его слово закапывало Сакуру всё глубже, что со дна погребальной ямы уже не видно света, — Шестой тебе не обычный шиноби — он в первую очередь Хокаге. Это значит, что его обязанности превыше личных мотивов. В любой ситуации. За ним наблюдают и берут пример не только подчиненные, но и обычные гражданские, я уже молчу о внимании чиновников, феодалов и даймё. Ему ни к чему семейные перипетии и публичные разборки. Это может пошатнуть его статус на международной арене.       Сакура от разъедающей рёбра досады поджала губы, сжав в тонкую напряжённую линию, и отошла к окну, стараясь не встречаться взглядом с Шикамару. Только отвернувшись от него, она протолкнула тугой ком в горле, мешающий сказать хоть слово. А слов и не находилось. Нара до невозможного прав. Как бы больно ни было, как бы ни разрывалось гулко бьющееся сердце от тяжёлого выбора, Сакура понимала, что прошло то время, когда она могла позволить себе кричать о чувствах и надеяться на взаимность без преград. Теперь приходится думать над своими поступками и к чему они могут привести и раз за разом приходить к выводу, что их чувства — ничто по сравнению со статусом Хокаге и той ответственностью, которая следует за этим титулом.       — Надеюсь, ты примешь правильное решение, — бросил Нара напоследок, прежде чем взял готовый кофе и скрылся за дверью своего кабинета.       И она решила. На негнущихся ногах Сакура вернулась к кабинету, помедлила, собирая мысли в кучу, и робко поскреблась о деревянное полотно. Родной хриплый голос не сразу раздался и тут же выбил все зачатки подготовленной речи.       — Входи.

***

      Вернувшись в кабинет, Какаши со злостью хлопнул дверью, что стены задрожали. Короткого взгляда на пустующий диван хватило, чтобы память услужливо подбросила воспоминания той ночи: тихие разговоры, целомудренные поцелуи и блестящие кристаллики слёз, застывшие в уголках глаз, в которых он бы с удовольствием утонул. Наутро, очнувшись от лёгкой дрёмы, Хатаке провёл рукой по кожаной обивке дивана. Место уже остыло, холод неприятно жалил бёдра. Наверное, если бы не два бокала и недопитая бутылка виски, Какаши бы подумал, что просто, наконец, сошёл с ума.       Хатаке подошёл к окну, по дороге стянув маску до подбородка, и вдохнул тонкий аромат цветущей липы, что пропитал знойный летний воздух. Прекрасная погода, на главной площади гуляют люди, смеются и радуются мирному времени, а у него на душе засел едкий дым, отравляющий прокуренные легкие.       Кстати, о сигаретах. Он прикурил, наполняя себя никотином, и потянулся к кружке с недопитым кофе. Подобно выдыхаемому дыму в его голове вились мысли, скача от одной темы к другой. Сору удалось поставить на ноги и тут же отправить в кандалы, однако тот, несмотря на тараканью жалкую сущность, хранил молчание, не сдавая коррумпированных людей в полиции. По крайней мере, предположение Сакуры подтвердились не только надменностью Соры, но и словами Мисаки. Последняя, стоит отдать ей должное, нашла в себе силы встретиться с Какаши и рассказать обо всём.       В круговороте навалившихся на него дел, приоткрывающих завесу тьмы и гнили мира шиноби, у Какаши не было времени обдумать свои чувства к Сакуре, вспомнить о семье. Возможно, эта короткая передышка — первая за прошедшие неполные двое суток.       Сделав глубокую затяжку, он задержал в лёгких дым. Перед глазами стояла Мисаки, безэмоционально рассказывающая о каждом зверстве в пугающих подробностях. Её хриплый отстранённый голос до сих пор шумел в ушах. Девушка на удивление не плакала, не уклонялась от щекотливых, личных вопросов, но и зрительного контакта избегала, явно нервничая в его компании. Лишь после Хатаке понял, насколько тяжело ей находиться наедине с мужчиной. Мисаки изредка комкала футболку на животе, и в такие моменты Какаши до зубного скрежета злило, что он упустил момент, проследил, недоглядел.       Личных проблем тоже прибавилось: на столе лежал запечатанный свиток от Саске. Но Какаши, не открывая его, знал, что там написано. В конце концов, Учиха возвращается в деревню с одинаковым интервалом.       Развить мысль не дало стойкое ощущение чужого присутствия за дверью. Он кожей почувствовал нерешительность и страх, веявший от Сакуры. Обернувшись, Какаши медленно выдохнул, не заметив, как задержал дыхание, и вперился взглядом в дверь, ожидая, что та резко распахнётся и Сакура, как обычно, ворвётся к нему, наплевав на всякие правила. Но ожидания рухнули вместе с робким стуком, настолько тихим, что ему могло просто показаться. Нахмурившись, Какаши вдавил окурок в пепельницу и сказал:       — Входи.       Дверь со скрипом отворилась. Сакура выглядела подавленной, словно пришла сообщить о смерти дорогого человека. Под нижней припухшей губой осталась кровавая полоска. Видимо, Сакура пыталась стереть следы нервозности, но только размазала кровь. Дверь за её спиной от порыва ветра шумно захлопнулась, заставив Сакуру испуганно подпрыгнуть и напрячься, словно при вражеской атаке. Какаши же на такое лишь склонил голову набок, как птицы разглядывают нечто заинтересовавшее их, но первый не спешил развеивать затянувшуюся густую тишину.       — Какаши, позавчера… — сипло начала она без всяких приветствий в желании высказать всё разом, а затем позорно сбежать, оставив Хатаке наедине со всем сказанным. Он достаточно хорошо её изучил за столько лет, чтобы заранее подготовиться к худшему. Только сердце всё равно предательски сжалось в ожидании дальнейших слов. Сакура же судорожно вздохнула, будто летний знойный воздух был студёным. Ей хотелось кричать, умоляя его не смотреть на неё так. — Та ночь была ошибкой, какое-то затмение. Я не хочу бросать Саске и не хочу, чтобы ты уходил из семьи. В общем, это всё, что я хотела сказать. Надеюсь, ты поймёшь. Прости… — бросила она напоследок и хотела бежать, как властный, раздраженный тон остановил ее:       — Стоять. — Хатаке в два шага сократил дистанцию. — А теперь объяснись, — потребовал он, грубо развернув её лицом.       — Мне нечего добавить, — упрямо воскликнула она, осмелившись поднять глаза. В них плескалась плохо подавляемая паника, и Сакура поспешила опустить голову, нервничая под прищуренным взглядом потемневших серых глаз пуще прежнего.       — Сакура, мне казалось, мы оба хотим быть вместе. Это же очевидно. Или я не прав?       — Ничего не очевидно… — словно ребёнок, буркнула она и резко дёрнулась, просто крича всем видом, что ей неприятны его прикосновения. Впрочем, Хатаке плевать — ему нужны ответы, поэтому он лишь сильнее сжал пальцы на оголённых острых плечах. — Тогда просто… я не знаю, что на нас нашло. Если бы… — Она шумно сглотнула, поморщившись, как от пореза кунаем. — Если бы можно было отмотать время назад, я бы не допустила… Это было наваждение, теперь я понимаю, — смелее продолжила она. — К тому же о каких отношениях может идти речь, если Юкинэ ждёт второго ребёнка?       Вопрос повис в воздухе ощутимой тяжестью. Осознание медлительной змеёй поползло по рекам голубых вен, отравляя болезненной безысходностью. Его хватка ослабла, чем Сакура мгновенно воспользовалась, вырвавшись из обжигающих кожу тисков. Она отшатнулась, не отнимая глаз от глубокой задумчивости Какаши. Он наверняка промалывал в голове каждый неосмотрительный контакт с женой.       «Опыт у него уже есть», — фыркнула Сакура, поддакивая насмешливому внутреннему голосу.       Из транса Какаши вырвал истерический смешок Сакуры. Та нежность, с которой совсем недавно смотрели на него эти зелёные глаза, безвозвратно стёрлась — её заменили колкость и горькое осознание, что на этом всё кончено.       — Я ничего об этом не знаю, — просипел он, не узнавая собственный голос и не понимая, кому адресованы эти слова.       — Значит, дома тебя ждёт приятный сюрприз, — хмыкнула Сакура, намеренно раня словами. — Ты, кстати, давно там был?       Ей хотелось кольнуть побольнее, оттолкнуть от себя так далеко, чтобы у Какаши, кроме ненависти или, по крайней мере, презрения, ничего к ней не осталось. И плевать, что рёбра от стука сердца саднят так, как не болели при множественных переломах.       — Чего ты добиваешься? — тихо прошипел Хатаке, помрачнев от злости и непонимания. Он подошёл ближе, бесцеремонно врываясь в личное пространство.       — Ч-чтобы ты оставил меня в покое. Наши короткие отношения — всего лишь пережиток прошлого, и нечего волочить их за собой, как тот чемодан без ручки.       — Хм, наверное, это я ошиваюсь сутками у больницы и только и ищу повода провести вместе время, — уколол он и тут же осёкся. Это было низко.       Сакура поперхнулась воздухом, щёки покрылись красными стыдливыми пятнами, а под ложечкой засосала горечь. А ведь он прав. Она направила всю ярость в болезненный укус, отчего по подбородку стекла новая струйка крови из открывшейся раны. Глупо. Куда безвреднее было закричать о досаде, чем так явно демонстрировать эмоции.       Тактично промолчав, Какаши отошёл к столу и облокотился о столешницу, устало проведя рукой по лицу. Он действительно погорячился. Последние дни он находился в подвешенном состоянии — слишком много проблем навалилось разом. Голова раскалывалась от безысходности. Руки сами потянулись к смятой пачке сигарет. Ему уже было плевать, почему Сакура вместо очевидного побега стоит напротив него и прожигает пол изумрудными глазами. Он не мог объяснить себе собственные же обидные слова, как не мог сказать, почему внутри так остро саднит от её попытки оттолкнуть его. Раньше он бы апатично пожал плечами и сказал: «Не судьба».       Выдохнув, Хатаке сквозь сизый дым наблюдал за Сакурой, цепко подмечая малейшие изменения в мимике. Хотел бы он заглянуть в её голову и узнать, о чём она думает, так напряжённо хмурясь и вновь истязая губы до крови. На них же не осталось живого места… Она сжимала кулаки, словно хотела выпалить что-то обидное или накинуться на него. А Какаши пытался вспомнить, был ли у них когда-нибудь настолько тяжёлый разговор.       Но вместо колкости Сакура, наконец, вскинула голову, недовольно зацепилась взглядом за дымящуюся сигарету, зажатую между грубыми мужскими пальцами, и сказала то, что Хатаке явно не ожидал от неё услышать.       — Ты стал много курить.       Подобное замечание лишь вызвало кривую усмешку и новую глубокую затяжку, как назло. Хотя сигареты и вправду успокаивали его, постепенно выжигали эмоции, затыкали дыры апатией и никотином.       — Разве ты не хотела сбежать? — хмыкнул он, затем вздохнул и спокойнее добавил: — Я не хочу тебя ни к чему принуждать. Не хочешь бросать Саске — хорошо, это твоё желание. Он, кстати, скоро вернётся. Поприветствуй его как следует, — едкая желчь вырвалась из него прежде, чем он приказал себе заткнуться.       Сакура цыкнула в сторону, быстро облизала истерзанные губы и выхватила из рук сигарету, подойдя ближе. Лишь беглым задумчивым взглядом она одарила тлеющий скрученный пергамент, прежде чем зажала губами и сделала осторожную затяжку. Какаши не собирался останавливать её тщетные потуги выглядеть взрослой — скрестил руки на груди и с интересом ждал, когда Сакура с непривычки зайдётся в кашле. Однако она, определённо, не спешила играть по его правилам. Вместо этого Сакура медленно, смакуя момент, выдохнула терпкий дым в лицо Хатаке, кроваво-красные губы дрогнули в самодовольной усмешке.       — Выглядишь сексуально.       — Я знаю.       И вновь вязкое марево безмолвия натянулось тягучей нитью между ними, делящими одну сигарету на двоих. В серых и зелёных глазах смешались полутона незаданных вопросов, ответы на которые хотелось получить в той же степени, в какой кануть в забытье. Когда до фильтра оставалось несколько затяжек, Сакура вернула Хатаке сигарету, и он, намеренно задержавшись на тонких бледных пальцах, докурил и вдавил окурок в пепельницу.       — Сегодня Мисаки приходила, — вдруг сказала Сакура, пытаясь заполнить затянувшуюся тишину разговором на рабочую тему. — Отказалась обследоваться в моей больнице.       — Этого следовало ожидать, — бесцветно отозвался Какаши.       — Считает меня предателем. Думаешь, мне стоило смолчать? — Она с мольбой окунулась в сталь его глаз — ей было важно услышать его мнение.       — Повторюсь, тебе не стоило соваться к Соре, в остальном твои действия были правильными. Иногда лучше предстать предателем, чем соучастником гнусного преступления.       Сакура тяжело вздохнула, коротко кивнув. Она знала ответ, который, будучи озвученным Хатаке, отнюдь не принёс желанного облегчения. Она опустила взгляд на стол, скользнув по мешанине документов: личные дела джонинов-наставников, списки текущих команд генинов, графики, таблицы, статистика… И двух дней не прошло, а Хатаке настолько углубился в дело, которое, как догадывалась Сакура, имеет личные мотивы.       — Ты был хорошим учителем, — прошептала она так тихо, что сама сомневалась, прозвучали ли на самом деле слова.       Какаши лишь неоднозначно усмехнулся. Его рука потянулась к розовой макушке, но он осёкся, впившись в столешницу до побеления костяшек.       — Стоило раньше об этом подумать, — ответил он, болезненно улыбнувшись. — В конце концов, моя обязанность защищать новое поколение.       «Речь, несомненно, о Тори», — пронзила Сакуру мысль, и она понурила голову, только сейчас осознав более глубинную тревогу Какаши. Он ведь отец дочери. Сколько бы он ни говорил, что стоит абстрагироваться, Сакура понимала, что сделать это отнюдь не легко, особенно когда перед глазами маячит Мисаки — ярое доказательство его оплошности. Хатаке слишком просто поставить себя на место отца Мисаки.       — Что ж, Сакура, — он первый прервал очередное неловкое молчание, которое стало неотъемлемым атрибутом их не менее неловкой встречи, — говоря о работе… У меня ещё много дел.       — На этом всё?       — А тебе есть что ещё сказать? — отстранённо спросил он, но голос так и сквозил холодом. — По-моему, мы достаточно наговорили друг другу.       Вместо ответа Сакура наплевала на всё и подошла к нему, стала между его чуть разведённых ног и гулко уткнулась в твёрдую грудь, сцепив руки за сгорбленной спиной. Она почувствовала, как он напрягся, но вскоре заставил себя расслабиться и положил горячую ладонь между лопаток. Тело реагировало на лёгкие поглаживания, сгорая от близости, сердце словно оживилось — ускорило мерный ритм до сумасшедшей гонки на опережение. Шумно вдохнув горький запах, исходящий от форменного жилета, Сакура тихо пробормотала:       — Я встретилась с Шикамару у кабинета. Он всё знает. — Какаши заметно напрягся — он знал, что решение разорвать всё, взялось у неё не на пустом месте. — Ты Хокаге… Развод и тут же объявление об отношениях со своей бывшей ученицей сильно ударит по твоей репутации.       Хатаке лишь хмыкнул про себя, что отразилось гортанной вибрацией, и оттого в животе Сакуры будто завязался тугой узел, мешающий сделать полноценный вдох.       — Мнение моего советника имеет вес только в вопросах руководства деревней, а личная жизнь на то и личная, чтобы принимать решения самостоятельно, как считаешь?       — Но он прав, — возразила она, тряхнув волосами. — Ты не можешь думать только о себе. Вспомни, что говорил Третий: вся деревня — семья Хокаге. Нельзя допустить, чтобы Коноха потеряла позиции на мировой арене из-за порочной связи её лидера.       — Значит, ты считаешь это порочной связью, — неодобрительно нахмурился он, сгорбившись и смотря прямо в глаза.       Сакура недовольно засопела, как закипающий чайник, но выбираться из объятий Какаши не собиралась, как и крыть его всеми известными ругательствами. Её до зубного скрежета и плотно сжатых кулаков раздражала беззаботность Хатаке — слышит только то, что ему выгодно.       Вмиг Какаши посерьёзнел, задорные чертята покинули его глаза, и он, понизив тон, спросил:       — Сакура, спроси себя, почему ты всё ещё здесь, когда я давал тебе множество шансов уйти?       Он всегда умел задавать правильные вопросы. И в этот раз Сакуру будто окатили холодной водой, вырвали душу из тела и заставили посмотреть на ситуацию со стороны. Она осталась, привлекала его внимание пустыми разговорами, лишь бы задержаться чуть дольше, чем того требовала ситуация, а сейчас и вовсе зависла в его объятиях, не в силах последний раз громко хлопнуть дверью и поставить, наконец, точку. Чёртово многоточие…       Её тело, оказывается, куда разумнее её самой. Оно тянется к Какаши, требует ласки, тепла, поддержки, — того, без чего она, казалось, привыкла спокойно существовать.       Какаши прервал замешательство Сакуры, зарывшись пальцами в мягкие персиковые пряди и оставив невесомый поцелуй на макушке, и прижал к себе ближе, размеренно выговаривая слова, словно переливая мёд из бочки в банку:       — Неизвестность всегда тебя пугала, моя храбрая ученица, а от реакции общества все мы зависимы в какой-то мере, — философски подметил он и слабо пожал плечами, шепча в макушку. — Но сильнее, конечно, ты боишься реакции Саске. — В ответ на его заявление Сакура неосознанно вздрогнула, напрягшись, словно каменная глыба. Она попыталась отстраниться, но Какаши лишь обвил тонкую талию и прижал ближе, немного сжав ткань майки. — Позволь мне сказать, — шепнул он в макушку, и мурашки разбежались по всему телу, слившись в один гомонящий рой внизу живота. — Ты думаешь, что будешь одна против всех, но я всегда буду рядом. Я не хочу, чтобы мы были чужими, — заключил Какаши, что вызвало очередную дрожь.       Ведь именно чужими людьми они и были всё это время, вернее, пытались ими стать.       Её губы задрожали, глаза и нос защипало, и она безапелляционно проиграла жгучим, невыплаканным слезам. Тихо всхлипнув, Сакура потёрлась щекой о его грудь. Кожу царапнул бегунок на молнии жилета. Шмыгнув носом, Сакура поёрзала в крепких объятиях, расстегнула жилет и уткнулась в мягкую ткань водолазки, вызвав у Какаши тихий смешок. Неприятный запах темницы сменился родным ароматом, который она вдохнула полной грудью, не скрывая удовольствия: свежая трава, сладкий пот, остатки парфюма и сигареты. Гулкое биение сердца успокаивало, подобно маятнику; заставляло окунуться в горько-сладкие воспоминания, когда она ещё могла позволить себе засыпать на его груди под этот стук.       — Ни о чём не переживай — я со всем разберусь.

***

      — М-да, легко сказать, — протянул Какаши, взъерошив волосы на затылке.       Тишина дома словно пропитана невысказанной обидой. Услышав хлопок сёдзи, лохматая пепельная макушка выглянула из детской. Противоречивые эмоции промелькнули на пухлом детском лице, прежде чем Тори подбежала к отцу и вытянула руки, намекая на объятия. Какаши почувствовал, как тяжесть усталости, валуном лежавшая на плечах, начала медленно осыпаться мелкой крошкой. Он крепче прижал к себе Тори и вдохнул сладкий детский аромат. Повторяя за ним, дочь потёрлась курносым носом о шею и что-то прогундосила.       — От тебя пахнет Сакурой.       Какаши будто окаменел от такого заявления. Он осторожно отстранил от себя дочь и поставил её на ноги. Проницательные голубые глаза лишили его всякой возможности осторожно подойти к этому разговору.       — Тебе, наверное, показалось, — нахмурился он и прошёл в ванную. Тори не отставала ни на шаг. Она остановилась у порога и внимательно следила, как Какаши моет руки и умывается прохладной водой.       — Пап, — ехидно протянула Тори, — ты же сам учил меня запоминать запахи. — Хатаке посмотрел на сияющую дочь через зеркало и вздрогнул от осознания, насколько та повзрослела. — Да и Сакура-сенсей мне рассказывала, что пользуется духами с жасмином. Они перебивают больничный запах. Это значит… она вернулась?       Тори аж подпрыгнула на месте от собственной догадки.       — Что ж, моя маленькая ищейка, ты права. Вчера Сакура вернулась в деревню.       — Я знала! — радостно воскликнула Тори. Она подбежала к отцу и схватила его за влажную руку, настойчиво потянув к выходу. — Мы должны с ней увидеться!       — Эм… Пташка, Сакура устала после ночного дежурства, а я хотел с тобой серьёзно поговорить.       Дочь нахмурилась, явно недовольная, что встреча с Сакурой снова переносится. Если Какаши с подавляемой тревожностью ждал её возвращения, то Тори не находила себе места, постоянно спрашивала, когда же сенсей вернётся и она вновь сможет проводить дни в больнице.       — Только вернулась, а уже работает в ночную смену. Какая трудолюбивая девушка, — ядовито выплюнула Юки, появившись на пороге ванной. Хатаке поднял на неё взгляд, серые глаза тут же утратили теплоту, обращённую к дочери, стали ледяными, что не укрылось от Юки. Она закусила нижнюю губу от досады, в ту же секунду осознав, что месяц, который по праву считался их лучшим периодом, прошёл. И снова тому виной его бывшая.       — Юкинэ, пожалуйста, — выдавил Какаши, лишь взглядом говоря, чтобы жена не начинала скандал при ребёнке. — Дай нам с Тори поговорить спокойно.       — Знаю я, что ты хочешь ей сказать, — отмахнулась Юки. — Не думаешь, что правильнее было бы сначала всё обсудить со мной? Или моё мнение не имеет значения?       — Мам, о чём ты говоришь? — взволнованно спросила Тори, переводя взгляд с одного родителя на другого.       — О, дорогая, ничего такого важного. Просто папочка решил нас бросить и уйти к другой женщине. Пустяки.       Стиснув зубы, Какаши схватил Юки за предплечье и потащил упирающуюся женщину в спальню. Дверь с шумом захлопнулась за ними, и Юки с рывком вырвалась из стальной хватки, которая уже начала приносить боль. Она показательно потёрла покрасневшую кожу, в голубых глазах застыли слёзы ярости. Молчание, воцарившееся между ними, казалось, имело вес. Юки глубоко дышала, полная грудь высоко вздымалась, пока ярость вперемешку с ревностью захлёстывали её с головой.       — Значит, от тебя пахнет этой сукой… — довольно спокойно прервала тишину Юки. Её голос сквозил обидой и разочарованием. — Твоей актёрской игры хватило ровно на месяц: до тех пор, пока не вернулась она…       — Подслушивала, — хмыкнул Какаши. Его челюсти плотно сжались до боли в зубах. В нём бурлила такая злость на Юки и на себя самого, что шансы на конструктивный диалог стремились к нулю.       — А что мне остаётся делать, если ты уже всё за всех решил?       — Ты же понимаешь, что я не обязан спрашивать у тебя разрешения по этому поводу.       — Ох, конечно, тогда извини меня за то, что вмешалась в ваш очень милый разговор. Что ты хотел сказать Тори? Что «мама с папой больше не любят друг друга, но ты не переживай — я всё равно останусь твоим отцом»? И ты веришь в это?       — Меньше яду, Юкинэ, — скривился Хатаке от такого тона. — Как ты и сказала, я её отец, и имею право объяснить ей всё спокойно, а не ставя перед фактом, как поступила ты. Теперь она плачет в своей спальне. Этого ты хотела добиться? — повысил он голос.       Юкинэ только сейчас прислушалась к тихим всхлипываниям за стеной. На секунду материнские чувства проросли сквозь толщу гнева, как настойчивый цветок на вымершей земле, и она дёрнулась к двери, но осеклась, вновь скосив острый взгляд на Какаши.       — Не смей винить меня в том, чему причиной стал ты.       Она резко развернулась на пятках и устремилась к окну. Какаши видел, как дрожат женские плечи, но не спешил подходить ближе, давая Юки пространство и возможность выпустить эмоции. Ему нечего было сказать в своё оправдание, да и никакие слова не смогут ослабить обиду на него. Вместо бессмысленной ругани на повышенных тонах, Хатаке молча покинул комнату, давая жене время прийти в себя. Он всё же хотел сказать Тори несколько важных слов, убедить, что он никогда её не бросит.       Внутри Какаши медленно разрасталась пустота. Ему физически больно было переступить порог детской и увидеть Тори, забившуюся в углу кровати. Она свернулась калачиком и тихо плакала, скуля как брошенный под дождём щенок. И тут Хатаке явственно увидел себя пятилетнего, когда отец покинул его. Стоя перед его трупом в ту грозовую ночь, он ощущал то же непонимание. Какаши не понимал, почему отец бросил его, почему мнение общества было важнее малолетнего сына. В более зрелом возрасте он согласился с позицией Сакумо — товарищи дороже успешно выполненной миссии, — но разве правильно было наглотаться таблеток, тем самым сделав сына сиротой?       — Пташка, — хрипло позвал Какаши, аккуратно присев на край кровати. Он дотронулся до маленького плеча, отчего Тори вздрогнула. Плач прекратился. Она замерла, словно пыталась раствориться в мешанине подушек.       — Почему?       — Это сложно объяснить, — вздохнул Хатаке, продолжая поглаживать иногда всхлипывающую дочь. — Возможно, будь ты немного старше, я мог бы тебе всё рассказать, но сейчас, боюсь, ты не поймёшь меня правильно.       — Ты правда нас бросаешь? — задала она очередной болезненный вопрос, развернувшись к нему лицом и сев на кровати. Пепельные волосы взъерошились, образовав из некогда аккуратной прически птичье гнездо. Сейчас она была на него так похожа…       — Как я могу бросить такую очаровательную девочку? — мягко сказал он, пригладив её волосы.       — Но всё же ты уходишь… — хмуро пробормотала Тори, скинув его руку. Она вела себя и говорила совсем не как трехлетний ребенок, что только осложняло Какаши задачу. Говоря честно, он так и не научился разговаривать с детьми и приходить к какому-то общему знаменателю. Тяжело вздохнув, Хатаке серьёзно посмотрел в покрасневшие голубые глаза и сказал:       — Послушай, я действительно больше не буду жить в этом доме, но это не значит, что я тебя бросаю. У нас будут совместные дни, как и раньше, да и ты всегда знаешь, где меня найти. Пташка, ты моя дочь, и ничто в мире этого не изменит. Я люблю тебя и буду любить всегда, даже если ты возненавидишь меня за этот поступок.       Тори подползла ближе, забралась на колени Какаши и крепко обхватила торс, не желая отпускать.       — Я могу пойти с тобой? — спустя время спросила она.       — Думаю, мама расстроится, если я заберу тебя…       — Ты не хочешь, — прочитала между строк Тори, в очередной раз удивив Какаши, насколько всё-таки умная у него дочь. — Мама сказала, ты уходишь к другой женщине…       — Как я уже говорил, мне сложно сейчас это объяснить. Просто не думай, что я выбираю кого-то вместо тебя, потому что это в корне не так, милая. — Хатаке мягко поцеловал пепельную макушку, задержавшись на мгновение. Хотел бы он действительно её забрать, но ещё слишком много проблем требовалось решить, чтобы спокойно гулять по парку с дочерью и Сакурой.       — Кто она? — настаивала Тори.       — Сакура.       Тори вскинула голову, недоверчиво посмотрев отцу в глаза. Он видел, как сменялись противоречивые эмоции на детском лице, будто она не могла решить, как теперь реагировать на девушку, к которой она искренне привязалась.       Больше Тори вопросов не задавала. Какаши положил её в кровать, дал любимую плюшевую панду, жующую тростник, и вновь запечатлел поцелуй на лбу. Уставшая от истерики и разрыва родителей, она быстро уснула. Хатаке облегчённо выдохнул, подумав, что в следующий раз постарается Тори всё объяснить должным образом.       Он вернулся в спальню. Юки всё ещё стояла у окна, и казалось, что она просто любуется своим маленьким садом, за которым так старательно ухаживала часом ранее. Летнее платье сохранило на себе еле видные пятна травы и земли.       — Значит, больше не будет лживых обещаний исправиться, совместных походов в рестораны и редких моментов уединения? — вдруг заговорила Юкинэ, обернувшись к нему вполоборота. Её глаза покраснели и опухли, на щеках остались розовые дорожки от слёз. — Теперь это всё принадлежит ей? А меня выгонишь, как ненужную старую скотину…       — Нет, Юкинэ, уйду я, — спокойно прервал Какаши. — Этот дом мы выбирали вместе, с тем расчётом, чтобы Тори было комфортно расти и было пространство для игр на свежем воздухе. Он принадлежит вам. А у меня ещё осталась моя старая квартира.       — Как благородно, — фыркнула Юки, обхватив себя руками. — Значит, ты не побежишь к этой… Сакуре?       — Я не намерен это обсуждать.       — На этом всё? — выгнула она чёрную бровь, смотря на Какаши таким колючим взглядом, что любой бы почувствовал себя последним ничтожеством. — Даже не потрудишься объяснить? Просто сделаешь вид, что я пустое место?       — Нечего объяснять, — устало вздохнул он, бросив взгляд на шкаф. Ему надо было собрать вещи, но он чувствовал, что сейчас лучше уйти и дать Юки смириться с этой мыслью. — У нас уже был подобный разговор. Мы попытались стать семьёй, но, как видишь, мы снова вернулись к тому, с чего начали. Так, может, пора разойтись, как взрослые люди, без ссор и скандалов?       — Давай попробуем ещё раз, пожалуйста… — прохрипела Юки, быстро приблизившись. Она заковала его в объятия, и из глаз вновь вырвались слёзы, хотя оба думали, что тех больше не осталось. — Я больше ни разу не упрекну тебя. Я не смогу без тебя…       — Мне жаль, Юки.       Хатаке разорвал объятия, бросил на жену последний извиняющийся взгляд и ушёл. Он слышал, как вскрикнула Юки, а после с оглушительным звоном разбилась большая расписная ваза, стоявшая в коридоре. Она проклинала его, пока Какаши с отсутствующим выражением лица натягивал сандалии на ноги, а после, не смотря на жену, накинул на плечи форменный жилет, всё ещё хранящий запах темницы и жасминовых духов.       Сёдзи закрылись за ним, отгораживая от бранной ругани и истерики Юки.