Янтарное солнце, тёмные воды

      В город после той аварии Ренджун вышел спустя месяц. Ну, как, вышел. Выполз, скорее — опираясь на костыли и дыша так натужно и тяжело, что красные блики кружились перед глазами, словно рой мотыльков. Морозило нещадно. Щёки, голые пальцы, сжимающие ручки, шея, не укрытая шарфом — он мгновенно заледенел, замер, прижался спиной к двери у выхода. В паре метров проехала машина, и Ренджун сам вдруг не понял, как его скрутило, он сполз вниз, едва не теряя сознание. В ушах стоял жуткий скрежет и писк, словно из покореженного радио. Стены домов, вертикальные полосы стволов деревьев, грязно-серый заснеженный асфальт будто вибрировали на низкой частоте, навязчиво, неотступно, жестоко. Ренджун закрыл уши ладонями, зажмурился. Он задыхался. Слёзы пачкали лицо, и сердце разогналось до сумасшедшего ритма.       Пришёл в себя он внутри больницы, в холле, на скамейке.       — У вас есть кто-то, кто мог бы вас забрать? — спросила обеспокоенно медсестра, убирая в карман баночку нашатырного спирта.       Ренджун поглядел на ватку в её руке, на стоящих вокруг людей. Там, у выхода, он видел Донхёка, глядящего на улицу, в серо-белое ничего.       — Нет, — сказал он. — Всё в порядке. Я вызову такси.       В дороге его дважды едва не вывернуло. Если бы не костыли и синяки под глазами, водитель явно счёл бы Ренджуна перебравшим в середине дня. Он сидел, уставившись пустым взглядом в окно, усиленно цепляясь за реальность. Читал номера домов и вывески. Силился вспомнить, был ли он на этих улицах когда-то. Ренджун ощущал себя пустой оболочкой, неожиданно сломавшейся, надтреснутой, словно яичная скорлупка.       И сейчас это чувство возвращалось.       Он смог нормально позавтракать, и даже дойти до водолечебницы: Джено проводил его, уютно болтая о всяких глупостях, но слышал его Ренджун словно издалека. Тогда, на зимних улицах, всё ещё висели рождественские фонарики. Они мигали. Красный. Зелёный. Жёлтый. Синий. Красный. Зелёный. Жёлтый. Синий. Синий. Синий. Синий. Ренджун опустился на крошечный диванчик в углу холла. Голова начинала кружиться, и уши закладывало. Он приоткрыл рот, но воздуха в лёгкие поступало всё так же мало. Кончики пальцев начинало покалывать. Надо было убираться отсюда.       «Хорошо, что Джено не видит», — отстраненно подумал Ренджун, держась за стенку и поднимаясь на нетвёрдых ногах. — «Его бы это расстроило».       Ему надо было к озеру.       Свернув за жилой корпус, он ступил на игольчатую подстилку, пружинящую, пахучую и тёплую. Звуки природы то приближались, делаясь невыносимо громкими, то отдалялись, превращаясь в гулкие и глухие. Ренджун медленно шёл, неотрывно глядя на блестящую синюю воду, дробящуюся на осколки янтарными соснами. Под ногами попался крупный корень, и он запнулся, упал, но удариться не успел.       — Поймал, — обрадовано хихикнул Джемин.       Он погладил Ренджуна по спине, опускаясь с ним вместе на землю. Счастливое выражение лица его быстро сменилось на озадаченное, а потом на серьёзное. Заключив ренджуново лицо в ладони, он прижался холодными губами ко лбу. Когда он отстранился секундой спустя, чтобы поглядеть в глаза, изображение за его спиной задрожало, будто нагретый солнцем воздух. Покой накатил на Ренджуна прохладной волной, заставил мышцы расслабиться и ресницы потяжелеть. Он уронил голову на чужое плечо, полузакрытыми глазами глядя на джеминову сильную шею, пронизанную синими венами, словно тоненькими струйками воды. Джемин словно пел, но до ушей не доносилось ни звука. Хотелось быть ближе. Получить что-то, что мог дать только он, Джемин, но силы словно оставили Ренджуна, и он только и мог, что дрейфовать в этом блаженном затишье.       — Ты уже делал это раньше, — пробормотал Ренджун, носом утыкаясь в изгиб чужой шеи.       — Да, — Джемин коснулся ладонью затылка, взъерошил волосы. — Не бойся меня. Я не причиню тебе вред.       — Я не боюсь, — Ренджун прижался ближе, сонно, заторможенно моргая. — Хотя стоило. Наверное, я просто слишком глупый.       — Ты не глупый, детка, — чужая улыбка отпечаталась на коже. — Ты очень добрый. И красивый. Упорный, сильный и смелый. Самый лучший.       — Перестань, — буркнул Ренджун, вопреки воле ощущая, как смущение горячо лижет нутро. — Почему ты такой слащавый?       — Я ведь люблю тебя, прелесть. Ты — моё солнце.       Джемин осторожно приподнял его лицо, невесомо погладил когтистым пальцем, и всё вспыхнуло внутри фейерверком от этой нежности — она смешалась с болью, и Ренджун вздохнул. Ему так невыносимо захотелось вдруг Джемина поцеловать, разделить с ним надвоих собственное дыхание, поделиться теплом. Один раз. Всего один раз, и он смог бы отпустить эту пленительную и жестокую фантазию.       Облизнув губы, Ренджун позволил чужому взгляду сместиться вниз. Джеминовы ресницы вздрогнули, на мгновение закрывая глаза — длинные, чёрные, они отбрасывали тени на его щёки, придавали его жёстким чертам сладострастный штрих мягкости. Джемин сглотнул, и рот его приоткрылся, будто в предвкушении касания, являя кончики острых зубов — и больше Ренджун не мог сопротивляться этой жажде. Он накрыл его губы своими, втянул нижнюю, прихватывая её зубами, и Джемин охнул, зажмурился, осторожно отвечая на поцелуй. От него так хорошо пахло цветами, влажным, озоновым воздухом и чем-то едва уловимым, пряным и глинистым. Ренджун обхватил его за шею, отчаянно целуя крепче, сходя с ума и задыхаясь. Джемин гладил его по спине, плечам и бёдрам едва ощутимо, успокаивающе и мягко, и вскоре отчаяние отступило, сменяясь звенящей, уютной тишиной. Она не была пустой, нет — пространство между рёбер словно заполнилось искристым, свежим осенним воздухом, пронизанным солнечными лучами. Ренджун отстранился, чтобы на Джемина поглядеть. Тот смотрел на него гематитово-чёрными глазами неотрывно, влюбленно и зачарованно. Но если кто и правда был зачарован, то это Ренджун.       — Я буду скучать по тебе, — вырвалось у него.       Джемин удивлённо моргнул, склонил голову в сторону, и синие волосы его упали на глаза.       — Ты скоро уезжаешь, с Джено? — спросил он тихо, и Ренджун кивнул. От поцелуя ему всё ещё было так потрясающе хорошо, что он не мог найти в себе силы на то, чтобы испытать муки совести.       — Сегодня наш последний день здесь, — вздохнул Ренджун. — Джено сказал, ему звонили из клуба, хотят…       Дослушивать Джемин не стал. Он фыркнул раздражённо, закатил глаза.       — Что-то не припоминаю, чтобы кого-то вот так срочно вызывали раньше. Хоккейный клуб — это не инвестиционная компания, знаешь ли. Очевидно, он просто не хочет больше оставаться здесь.       Порывшись в кармане, он вытащил горсть сияющих речных жемчужин, схватил ренджунову ладонь, чтобы ссыпать их туда:       — Посмотри, что у меня есть для тебя. Не придется скучать по мне, если мы сможем в любой момент встретиться?..       Ренджун надеялся, что когда покинет «Сосновый бор», оставит здесь эту жуткую нежность, и страх, и принятие, и тишину — всё то, чем успел стать для него Джемин, далёкий и невыносимо близкий.       — Да, — сказал он, сжимая подарок крепче. Жемчужины были холодными и гладкими, тяжёлыми, и держать их было удивительно приятно. — Мы обязательно ещё увидимся.       Джемин улыбнулся — широко и солнечно, так, будто не ожидал такого ответа. Он всё ещё не выглядел человеком, но был искренним, сочувственным и очень одиноким.       — Я смогу найти тебя, если ты привезёшь их домой, — тихо пробормотал он. — Я был бы так счастлив, Ренджуни. Снова увидеть тебя.       На водные процедуры Ренджун окончательно опоздал. Он поправил сумку на плече, Джемином заботливо очищенную от налипших иголок и хранящую драгоценный груз, вышел на главную аллею. Ренджун как раз успевал к началу обёртываний — по расчетам, Джено уже должен был ждать его у кабинета. Замешкавшись в дверях лечебного корпуса, Ренджун не успел уклониться от маленького розового смерча, врезавшегося в него — девочка с большим бантом на макушке ойкнула, звонко рассмеялась, едва не шлепаясь на пол.       — Извините, пожалуйста! — вежливо протараторила она, улыбаясь.       — Не ушиблась? — спросил Ренджун, не скрывая ответной улыбки, и малышка помотала головой. — Как быстро ты бегаешь.       Он шагнул в открытую дверь, но девочка вдруг склонилась, поднимая что-то с пола.       — Вы уронили, — в её ладошке-звездочке лежала перламутровая жемчужина. — Красивая. У меня у мамы есть бусы жемчужные. Я, когда вырасту, тоже такие куплю.       Ренджун машинально взял её, раскрыл широко неплотно застегнутый боковой карман сумки, где лежали остальные жемчужины. Если Джемин был плодом его больного сознания, то откуда они взялись? Откуда он в начале октября в лесу нашёл горсть жемчуга?       «Тебе не кажется».       Что, если Донхёк был прав? Если Джемин действительно существовал, просто был не человеком.       «Донхёк хотел для тебя счастья, но Джемин — совсем другая история».       «То, что ты видишь — не Джемин».       «С кем ты говорил, Ренджун? Пожалуйста, это важно!»       Ренджун упал на скамейку во дворе, вытащил горсть жемчуга и до боли в глазах уставился на него. Нет, в этот раз ему определено не казалось. Он держал в ладони то, чего не могло существовать так же, как не мог существовать Джемин.       Джемин был реальным. Всё это время Джено обманывал его.       Сердце гудело в груди, словно разбуженный колокол, и всё тело наливалось чутким волнением. Решительно поднявшись, Ренджун сложил жемчуг обратно, закинул сумку на плечо и направился в здание корпуса. Затормозил он у самой двери в попытках отыскать ключ, и застыл. За стеной слышались голоса. И они были Ренджуну более, чем знакомы.       — Не трогай его, — Джено почти кричал. В тоне его был металл и яд, и Ренджуна пробрало крупной дрожью. Он никогда не слышал, чтобы Джено так разговаривал. — Джемин, я ни о чем не просил тебя…       — Ты просил не убивать никого, — хмыкнул Джемин негромко.       Повисла тишина. С грохочущим в голове пульсом Ренджун припал ухом к двери, чтобы услышать:       — Я заплатил за это.       Это был плевок. Словесная пощёчина. Но Джемин только холодно рассмеялся.       — Не было похоже, что тебя это слишком обременяло, — процедил он. — Напротив, тебе всё нравилось. Но мне это больше не нужно.       На тот раз настала очередь смеяться Джено. Задыхаясь, словно в истерике, он выплюнул:       — Из-за Ренджуна? — собственное имя обожгло, Ренджун закусил губу, уложил ладонь на дверную ручку, но войти не успел. Голос Джено упал на пару октав, когда он сообщил:       — Вот тебе факт, Джемин: для него тебя не существует, — торжество и насмешка сделали его голос жестоким. — Ты просто фантом в его голове. Такой же, как его погибший друг. Ренджун видит Донхёка. Думаешь, иначе он принял бы тебя таким? Ты чудовище, Джемин. Убирайся. И не смей приближаться к нему.       Ярость ошпарила Ренджуна кипятком, он ввалился в комнату, взглядом ища говоривших, но наткнулся лишь на ошарашенного Джено, стоящего около распахнутой двери на балкон. Неровные пятна румянца шли по его коже, и вены вились на сжатых в кулаки ладонях.       — Где он? — прошипел Ренджун, в два шага преодолевая расстояние между ними.       — Кто?       О, нет. Сейчас Ренджун был слишком зол для того, чтобы терпеливо уточнять детали о том, что он слышал и продолжать врать было бесполезно. Но вот Джено, кажется, собирался придерживаться своей позиции. Он натужно улыбнулся и попытался коснуться плеча, но Ренджун хлестко отбил его руку.       — Ренджуни, я был один, — пробормотал он неуверенно, опуская глаза вниз. — Не знаю, что ты слышал, но тебе показалось.       Он продолжал бессовестно врать, даже когда оказался пойманным с поличным. Джено, человек, которого он любил, ударил его в самое больное место — в незаживающую рану, в его воплотившиеся воспоминания о Донхёке. Единственную слабость, о которой знал. Скользкий комок застрял в горле, и глаза начало щипать. Рванув молнию кармана на сумке, Ренджун выхватил несколько сияющих жемчужин, сунул их Джено в лицо.       — Это мне тоже кажется?       — Откуда… — чужие глаза расширились, и плечи словно разом поникли. — Только не говори, что Джемин дал тебе это, — его лицо исказилось брезгливо, Джено подцепил пальцем одну из жемчужин, и Ренджун отступил назад, прижал ладонь к груди. Джено не имел права касаться их.       — Вот как, теперь ты не отрицаешь его существования? Скажи, тебе нравилось смотреть, как я всё больше убеждаюсь в том, что схожу с ума? — Джено побледнел, и глаза его заблестели. — Не думал, что ты способен на такую жестокость: продолжать поддерживать во мне эту иллюзию помешательства. Забавно было играть со мной? Я так люблю тебя, Джено, а ты сделал мне больно. Ты знал, что я вижу Донхёка. И соврал, что Джемин мне тоже кажется.       — Я пытался защитить тебя, — пробормотал Джено, и слеза прочертила дорожку по его щеке. — Ренджун, ты не понимаешь: если взять что-то у этого существа и привезти домой, он сможет прийти к тебе.       — Я знаю, Джено. Джемин рассказал. Он не сделал мне ничего плохого, хотя и выглядел пугающе. Он не обманывал меня. А ты… — голос предательски надломился, и Ренджун закусил до боли губу. Нельзя было плакать сейчас. Оставаться слабым.       — Я боялся, что он сделает с тобой то, что сделал со мной.       Чужие ноги словно подломились, Джено осел на постель и уставился на свои дрожащие руки. Он был так разбит, что гнев в Ренджуне зачадил потухшей спичкой. То, что Джемин ничего плохого не сделал ему, вовсе не означало того, что он был таким же с Джено.       «Ты — моё наказание за то, что я сделал с Джено».       — Джемин пришел ко мне на следующую ночь после того, как утонул, — пробормотал вдруг Джено. Он поднял на Ренджуна слезящиеся глаза. — Вернее, пришло то существо, которым он стал. Дух озера, русалка. Называй как хочешь, но эти создания опасны. Я искал информацию о том, во что Джемин превратился, даже в городском архиве сидел. Данных мало. Одни легенды и былины, но того, что я прочитал, было более, чем достаточно. Русалки топят людей, заманивают их к озеру своим зовом. После летнего солнцестояния у них начинается сезон охоты. Люди для них или источник секса, или игрушка, которую можно долго топить. В них нет ничего человеческого.       Джемин был не таким. Джено словно говорил о совсем другом существе — вовсе не том, что утешало Ренджуна сегодня утром, рассказывало о своих цветах и тосковало по потерянной дружбе.       — С чего ты…       — Это факты, Ренджун, — шепнул Джено. — Джемин утонул. Он мёртв. В нём нет ничего от того человека, которым он был когда-то. Знаешь, что он сказал мне, когда пришёл на следующую ночь после своей смерти? «Мне страшно. Я хочу убивать». Он выглядел умоляющим и жутким, будто просил разубедить его, простить. Я был так напуган, Ренджун!.. — он обхватил голову, с отчаянием вцепился пальцами в волосы. — Я был на всё готов, лишь бы он ушёл. Мы заключили сделку: я приезжаю в сентябре, на месяц-два, а он вместо этого никого не трогает. Но, как оказалось, Джемину нельзя было верить. Он пытался пойти со мной. Сунул в чемодан какую-то речную гальку, а потом объявился в моей ванной. Я ни за что не пожелаю пережить это тебе. Чудовище, разгуливающее по твоей квартире, сидящее на диване и заглядывающее в экран монитора. Я выкинул весь чемодан разом, со всеми вещами — он стоял неразобранный в коридоре, и больше Джемин не смог проникнуть ко мне. На следующий год я приехал и сказал, что если он сделает подобное ещё раз, больше мы не увидимся, и гори оно всё синим пламенем. И Джемин словно понял. Затих. Даже перестал меня часто звать к озеру по ночам для того, чтобы… — он сглотнул судорожно, сжался весь, каменея. — Я думал, смогу так существовать, что всё будет в порядке, пока соблюдаю соглашение. А на этот год Джемин нарушил обещание. Он не должен был никого трогать — а попытался получить тебя. Тебя, Ренджун! Из всех людей. Как жаль, что я так поздно понял, что интерес его намного серьёзнее, чем банальное любопытство. Нужно было увезти тебя отсюда сразу.       — Ты говорил с ним, хоть раз? — шепнул Ренджун, обессиленно роняя сумку на пол и садясь рядом на кровать. Он ощущал беспомощность и усталость, а ещё щемящее сопереживание. Если бы он не знал Джемина, то и правда поверил бы. Счёл бы его чудовищем, водяным духом, охотящимся на людей.       — Что? — Джено непонимающе моргнул, и в лице его отразилось смятение. — О чём я мог говорить с ним? Ренджун, он пришёл весь в речном иле, с этими ужасными когтями и абсолютно чёрными глазами. Джемин не дышал. А ты спрашиваешь, говорил ли я с ним?       Отравленный ужасом и неверием, Джено даже не попытался. Он не дал Джемину и шанса, поставил на нём клеймо мертвеца. Что чувствовал тогда Джемин, утонувший, очнувшийся в чужом теле, без пульса и сердцебиения? И как одиноко, должно быть, ему было там, в ледяной озёрной воде, среди таких же холодных существ, в какое он сам превратился? Да, он изменился, стал другим. Но он всё ещё оставался Джемином. В нём были воспоминания. Любовь. Отчаяние. Он вынудил Джено остаться, и хотя твердил, что совесть его мертва, глубоко сожалел о том, что сделал. Он думал, что сломал их дружбу, хотя Джено сделал это до него, отказавшись даже выслушать. Да, ему было страшно. Но разве Джемину не было страшно тоже?       Злые, ядовитые слёзы защипали глаза, и Ренджун часто заморгал, хватая ртом воздух. Если бы Донхёк пришёл к нему в таком виде, он не отверг бы его, никогда. Даже если бы поплатился за это после. А Джемин был чутким, полным сопереживания и тоскливой, страстной потребности любить. Он готов был отдать своё сердце по первому требованию. Но оно оказалось никому не нужным.       Никому, кроме Ренджуна.       — Джемин помнит тебя, — Джено медленно поднял голову, посмотрел на него. — Он помнит своего брата, Джисона, ваши тренировки и эти чёртовы кактусы на подоконнике. Ты знал бы всё это, если бы позволил ему рассказать. Боже, Джено, зачем ты врал мне!.. Я продолжал думать, что Джемин всего лишь плод моего рассудка, и позволил ему стать ближе. Если бы я только знал с самого начала. Джемин бы принял мой отказ, он намного более чуткий, чем ты думаешь. Но теперь слишком поздно. Я думаю, что испытываю к нему чувства.       Чужой рот шокировано приоткрылся, и глаза распахнулись. Джено даже перестал плакать, и там, в его тёмных глазах, словно в застывшей воде, Ренджун разглядел своё собственное отражение.       — Чувства, — повторил он эхом. — Ты любишь его?.. Но, подожди, почему Джемин больше ни разу не попытался поговорить со мной? Он всегда молчал, когда мы виделись.       — А ты стал бы слушать?       В воздухе повисло молчание. Джено побледнел, и вина исказила его черты.       — Ты уверен? — тихо переспросил он. — Джемин и правда всё ещё… Джемин? Но как он смог все эти три года провести там, в озере, совершенно один? Я же оставил его… А сейчас я сказал, что ты думаешь, будто его не существует. Я сказал ему убираться. Ренджун, что же делать теперь?       — Пойдём, — Ренджун поднялся, протянул ему ладонь. Даже если это была не его ошибка, исправить её он мог помочь. — Нам надо найти Джемина.       На самом краю пляжа сидела сгорбленная фигурка в темном. Она показалась Ренджуну крохотной, хрупкой — он застыл внизу лестницы, отчаянно вглядываясь в неё. Вспомнилось вдруг, как той страшной ночью он пришел сюда, к озеру. Джемин представлялся ему тогда воплощением худшего ночного кошмара, но теперь Ренджун понимал: Джемин был очень, очень одинок. Словно звук из прошлого, его слуха коснулся щелчок зажигалки, вывел из ступора. Ренджун ступил на влажный, прохладный песок, и Джено молчаливо последовал за ним. Они остановились у самой воды. Джемин всё так же продолжал смотреть на мерно накатывающие волны. В ладони его была зажженная зажигалка.       — Ты пришёл попрощаться? — пробормотал он.       Губы его дрожали так, словно он вот-вот собирался заплакать. Ренджун покачал головой, опустился с ним рядом, подвернув под себя ноги. Джено сел с другой стороны, в полуметре от Джемина, и тот вздрогнул, но ничего не сказал, и плечи его опустились.       — Нет, — улыбнулся Ренджун. — Мы пришли, чтобы сказать тебе привет, — он протянул ладонь, накрыл ей джеминовы безжизненные бледные пальцы.       Он не знал, не совершает ли сейчас ошибки, и что из всего этого выйдет, но оставить Джемина здесь, в ледяном одиночестве, не мог. Бросив короткий взгляд на Джено, Ренджун поймал его растерянную, тёплую улыбку, и тот вдруг придвинулся ближе, коснувшись своим плечом чужого:       — Я очень скучал по тебе, Джеминни. Все эти три года не мог перестать думать о том, что должен был не оставлять тебя в ту ночь, что всё произошедшее — моя вина. А теперь я узнал, что не потерял тебя тогда окончательно. И мне так жаль, что вместо того, чтобы позволить тебе рассказать, я оттолкнул. Ты ведь мой друг, а я поступил как настоящий трус.       — Это ничего, ДженДжен. Я понимаю. Не скажу, что мне было просто это принять: я был так расстроен и зол, что решил сделать тебе больно в ответ. И всё ещё продолжаю делать это, — он повернулся, бросив на Ренджуна тоскливый, нежный взгляд, от которого всё внутри сжалось болезненно и сладко. — Я уйду. Не буду вам мешать. Только пообещай, что ты будешь счастлив. И сделаешь Ренджуна счастливым.       Он поднялся, и сжатая пружина внутри Ренджуна будто выстрелила, он вскочил, хватая чужую ладонь.       — Тебе не обязательно уходить. Мы хотим, чтобы ты остался.       Джемин медленно поднял голову, обернулся на лучшего друга, и тот удивлённо охнул, кивнул, расплываясь в робкой улыбке.       — Пойдем домой, — тихо, уверенно сказал он.       И когда Джемин снова взглянул на Ренджуна, лицо его было всё таким же бледным, но расширенные глаза кристально чистыми, голубыми, словно озёрная ледяная вода.