ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

Англия, 1835 год. Осень. Кэмерон свободно развалился на кровати, наблюдая в окне небо, тлеющее в лучах заходящего светила. Ничто, казалось, не могло сейчас беспокоить молодого кадета Королевской военной академии. Он прибыл этим утром. Занятия ещё не начались, а потому юноша был предоставлен сам себе. В комнате он один. Кровать у противоположной стены, предназначенная для другого курсанта, пока не занята, и Кэмерон очень надеялся, что соседа у него и вовсе не будет. Там, в прошлой жизни, он не имел своей комнаты — только пыльный чердак. Целые дни проводил в работе, а вечера — в таверне за игрой в покер или на самопальных тренировках по стрельбе и фехтованию. Он никогда не оставался один, но недоставало то ли значимости, то ли стремления, или даже цели. Отец слишком рано погиб на службе, оставив жену и четверых детей без кормильца и средств к существованию. Кэмерону пришлось быстро взрослеть. Несмотря на то что он младший из четверых детей, Кэмерон осознавал, что теперь является единственным мужчиной в семье. Чем же мог зарабатывать двенадцатилетний мальчишка? Он продавал газеты, натирал обувь, чистил трубы в старых засаленных поместьях, ну и, естественно, подворовывал у богачей. Однако больше всего прибыли получал в местной таверне, играя в покер. Никто и не рассчитывал, что какой-то мальчишка играет воистину искусно и легко сможет обчищать проезжих снобов до подтяжек. В своё время ему пришлось научиться лгать и притворяться, а ещё — приобрести пару колод для махинаций. В конце концов, он ведь не делал ничего дурного, всего лишь пытался обеспечить сносную жизнь семье, чтобы сёстрам удалось выйти замуж, а не продавать свои молодые тела в домах терпимости за краюшку хлеба и стакан молока. Потому совесть не мучила Кэмерона до того самого вечера, когда в таверне по пути в Саундхерст остановился молодой барон из Челмсфорда. С собой у того был увесистый кошель и сундук с вещами. И хотя сопровождения, по странному стечению обстоятельств, этот дворянский отпрыск не имел, сразу заметно, что голода он точно не знал. Однако мало кто мог подумать, что барон не ведал и родительской любви, к своим восемнадцати годам став сиротой. Кэмерону на днях тоже исполнилось восемнадцать, с бароном он был ровесником, а потому легко получилось расположить к себе этого человека. Ко всему, барон оказался довольно азартным и весьма неумелым выпивохой — пьянел с полкружки. Кэмерон без труда выиграл все его деньги, а затем и вещи. К глубокой ночи барон был уже настолько пьян, что отдал на хранение новому другу и свои документы. Среди бумаг, подтверждающих титул, оказалось письмо — приглашение на экзамен в военную академию. Кэмерон просиял. Как свезло! Ведь больше всего на свете ему хотелось стать военным, как и давно почивший отец. Но откуда взять денег безродному мальчишке? И вот держал он в руках эти бумаги, словно манну небесную, и смотрел, как пьяный барон с трудом залезает на стул и машет саблей, даже не вынутой из ножен, пытаясь продемонстрировать, каким будет славным кавалеристом. Но для демонстрации своей удали стула барону показалось недостаточно, он вышел из таверны и забрался на деревенскую кобылу, привязанную на заднем дворе, вопреки всем уговорам Кэмерона не трогать животное. Пьяному море по колено! Пришпоренная лошадь, недовольная таким самоуправством, заржала что было мочи и встала на дыбы, скидывая с себя барона. Но стоило тому нетвёрдо подняться на ноги, как она со всей дури лягнула его в грудь, да так сильно, что бедняга отлетел в сторону, падая ничком в грязь. На этом бравада молодого аристократа и окончилась, впрочем, как и его короткая бесславная жизнь. Итак, впервые мучимый совестью, Кэмерон Блэк, избавляясь от трупа молодого барона в ближайшей канаве, принял судьбоносное и главное решение в своей жизни — теперь он будет Адамом МакКинзи, бароном из Челмсфорда. Судьба подарила ему шанс стать офицером, снискать известность и деньги, освободить свою семью от бремени нищеты. А ещё, прославив новое имя, он сможет сделать смерть юного барона не такой бессмысленной и позорной. Кроме всего, как юноша понял по документам, в академии платили стипендию! Кэмерон поспешил сообщить обо всём матери и сёстрам, сочинив историю про то, что, дескать, проезжавший мимо офицер, имеющий связи в академии, по счастливой случайности пригласил его обучаться за «выдающиеся способности в стрельбе и фехтовании» совершенно бесплатно. Да, эта новость стала громом среди ясного неба для родных, но что оставалось делать? Выезжать нужно немедленно! Когда Кэмерона провожали, уже брезжил рассвет, пахло росой и сладко-горьковатой календулой, что бережно взращивала возле дома его матушка, а где-то на окраине города, из канавы, полицейские выуживали голое тело неизвестного парнишки. *** К обеду следующего дня ни разу не сомкнувший глаз Адам МакКинзи прибыл в академию в нанятом экипаже. Здесь было множество курсантов примерно его возраста, но друзей он заводить не собирался, ни к чему — лишний риск, вдруг кто-то знаком с почившим бароном? Следовало привыкнуть к новой роли, новому имени и быть крайне осторожным и осмотрительным. Кэмерон вновь и вновь перечитывал бумаги, чтобы не попасть впросак. Ему снова повезло: среди вещей в сундуке он нашёл потёртый дневник молодого барона. Там, как на духу, юноша рассказывал о своей безбедной жизни, о трагической смерти родителей, о похождениях с куртизанками и о некой прекрасной Офелии, на которой он непременно женится после окончания обучения. Кэмерон решил, что стоило бы написать этой Офелии о разрыве отношений, а то, чего доброго, влюблённая барышня наведается в училище к своему избраннику, и тогда жди беды. Солнце лениво закатилось за горизонт, оставив после себя лишь ярко-алую полосу. Всё вокруг окрасилось мягким розовым и загадочно фиолетовым, а в быстро наступающих сумерках густо проявлялись тени, бегущие подальше от зажжённых фонарей и светильников. Несмотря на бессонную ночь и тяжёлую дорогу, сна у новоиспечённого Адама не было ни в одном глазу. Поэтому он решил прогуляться по территории, осмотреться, а заодно ещё раз подумать о том, в какую жуткую историю ввязался. Территория академии оказалась просто огромной! Несколько кадетских корпусов соединялись между собой аккуратными дорожками, образуя литеру «П», а прямо перед ними простирался большой плац для построений и физических упражнений, также служивший площадкой для верховой езды, а уже за ним расположились несколько отдельных манежей, просторная конюшня с собственной кузницей и крошечные домики денщиков и обслуги. Всё это хозяйство окружено глухим лесом, часть которого вплотную подступает прямо к кадетским корпусам и слегка облагорожена в парк с озером и идеально ухоженными клумбами. Имелась у академии и своя часовня. Кэмерон медленно прогуливался по парку и остановился у сонного пруда. Воздух чист и по-осеннему прохладен, редкие облака, набухшие влагой и никак не желавшие пропускать свет уже проявляющихся звёзд, забавно рябили в отражении. Свежий воздух согнал с лица юноши мрачность и надел лёгкую приятную улыбку, которая так ему шла, сражая городских красавиц. Ни души. Весь парк словно заснул, а время остановилось. Даже ветер нехотя и безумно лениво колыхал ветви деревьев, нещадно срывая с них стремительно желтеющие листья. Пританцовывая, они падают на гладь пруда, почти не тревожа её, и только невесомо кружатся в своём осеннем вальсе, возвещая о конце лета. Кэмерон присел на корточки у самой кромки воды, что едва заметно слизывала дорожную пыль с сапог. Осторожно вглядываясь в своё отражение, он коснулся его ладонью. — Брр… холодная, — пробурчал он, чуть наморщив нос, и тут же отдёрнул руку, стряхивая капельки в сторону. Кто-то тихо приблизился к молодому человеку со спины, наблюдая. Немного постояв так, стараясь не привлекать к себе внимания, незнакомец подошёл ближе. — Конечно, холодная. Осень как-никак. От неожиданности Кэмерон аж подскочил, проехавшись подошвой по осклизлому берегу и едва не шлёпнулся в воду. — Чёрт! — выругался он и отшатнулся от нежданного собеседника, переводя дух. — Зачем так подкрадываться?! Чуть сердце не выскочило! — выдохнул он и начал с любопытством разглядывать курсанта. Взор застыл на бледном лице собеседника, объятом завитками серо-русых волос, на миндалевидных изумрудных глазах, обрамлённых длинными светлыми ресницами. Кроме красивых глаз, ничего примечательного в юноше не было. Он на полголовы ниже Кэмерона, хрупок строением и скромно одет в длинное серое пальто, изрядно поношенное. — Прошу прощения. Не хотел вас напугать. — Думал, я здесь один. И не выкай мне, пожалуйста, — поморщился Кэмерон. — Давай на «ты». Не такого уж я высокого положения, да и вряд ли старше тебя. — Хорошо. Надеюсь, я не помешал твоему уединению. — Парень улыбнулся, словно извиняясь. — Нет, конечно. Гость посмотрел на пруд, под зеркальной гладью которого сновали юркие рыбки, но их почти не разглядеть в густеющем сумраке. Золотисто-багряные деревья отражаются по кромке ажурным кантом. Уже надвигающаяся ночь превращала воду в чёрное зеркало, отчего пруд выглядел таинственным и немного сказочным. — Красиво. Я ещё не был здесь в это время суток. — Юноша теперь внимательно наблюдал за собеседником. — Позволь, я представлюсь. Дрейк Константин Эллиот, первый курс. — Он протянул тонкую ухоженную руку для рукопожатия. — А тебя как зовут? Откуда родом? — Кэм… кхе… Адам. Барон Адам МакКинзи. Приехал этим утром и ещё никого здесь не знаю. — Кэмерон выдавил скупую ухмылку задиры, довольно крепко пожимая предложенную ладонь. — Рад нашему знакомству, Адам. — Взаимно. Я из Челмсфорда, если слышал о таком. — Он всё ещё неловко потряхивал руку Эллиота, а тот не решался её убрать, посчитав, что может обидеть нового приятеля. — Ты хотел сказать «из Челмсфорда»? — деликатно поправил юноша. — Да! Точно! Знакомые места? — Кэмерон с трудом отпустил руку собеседника, его глаза нервно забегали по сторонам. — «А что, если он был там? Что, если он был знаком с бароном?! Я пропал!» — Никогда. Адам звучно выдохнул и улыбнулся. — И не стоит, ничего интересного там нет. — Скоро отбой, думаю, нам пора возвращаться в свои комнаты, пока нет караульных. — Эллиот спрятал руки в карманы пальто, оглядываясь на горящие, потихоньку угасающие огни спален в жилых корпусах. — Дисциплина здесь суровая. В лучшем случае отделаемся замечанием. — А в худшем? — Придётся отработать повинность в туалете или на кухне. А могут определить и в карцер. — Прямо тюрьма. — Грустно хмыкнул Адам и вновь присел у воды. — Мне, признаться, просто стало немного не по себе. Я не очень привык к скуке и одиночеству. Думал вот развеяться. — Поверь, скучать тебе не придётся. — Хмыкнул Эллиот. — Но здесь не так дурно, как может показаться на первый взгляд. Есть где спрятаться, уединиться ото всех. — Мне вот здесь нравится, я всегда любил водоёмы. Вода успокаивает, отвлекает. — Понимаю. — Задержимся на минутку и пойдём. Эллиот только кивнул. Адам засмотрелся на поблёскивающую гладь воды, прикусив слегка нижнюю губу. Эта его маленькая привычка обычно выражала некое смущение, неловкость, но об этом знали только самые близкие люди, которых сейчас нет рядом. Будучи впервые так далеко и оторванным от родных, он как никогда прежде чувствовал тоску по дому, и сердце его обливалось горечью, не в силах унять грусти. — А ты не знаешь, где можно перекусить чего-нибудь? — вдруг спросил Адам, ставя приятеля в тупик. — Бессонные ночи, помимо тоски, могут вызывать ещё и дикий голод. — Боюсь, что это невозможно. — Тихо отозвался Дрейк, посмотрев на Адама как на чудака. — Почему же? Ты должен знать, где здесь кухня, и там наверняка осталось что-то с ужина. Повара уже спят, посему, я думаю, никто не будет против, если мы немного перекусим. Уверен, ты тоже слегка голоден, да и бледноват. Если мы всё сделаем тихо и быстро, то никто ничего не узнает. — Дурная идея. Если нас словят, то наверняка отведут к коменданту, и придётся объясняться. Могут и отчислить за нарушение комендантского часа. Видя замешательство Эллиота, Адам свёл всё на шутку. — Конечно, конечно. Я же шучу. Достойный дворянин никогда себе не позволит ничего подобного. Эллиот заметно расслабился. — И всё же, в какой стороне столовая? Чтобы я не заблудился и вовремя попал туда утром на завтрак. — Мягко поинтересовался Адам. — Она располагается за жилыми казармами. Прямо напротив, не ошибёшься. Если хочешь, могу завтра тебя проводить, а сейчас, извини, я устал. Можешь вернуться в казармы со мной. — Благодарю, но я немного посижу. — Не задерживайся, вот-вот пробьёт колокол, а после него никого из курсантов не должно быть вне своих комнат. Барон благодарно кивнул. — Я это запомню. Мы ведь и не курсанты ещё, экзамены только завтра. Дрейк легонько поклонился в знак прощания и побрёл в сторону казарм под тихое урчание пустого желудка Адама. На мгновение он обернулся. Адам всё так же сидел у воды, спиной к нему. Губы Эллиота медленно растянулись в хищной, ломаной улыбке. *** Поместье Бертол Агнес Холл, графство Йоркшир, Англия — Королевская военная академия? — Франсуа был поражён и теперь с трудом сдерживал гнев, стоя перед отцом. Тот поставил его перед фактом, что утром следующего дня он уезжает. Без предупреждения, не спросив, есть ли у него на то желание! Эта новость буквально выбила землю из-под ног юноши. — А что тебе не нравится? — Граф раздражённо отложил бумаги на письменный стол и воззрился на сына, не понимая, в чём кроется истинная причина его недовольства. — Но отец, я… — Не смей перебивать! Франсуа замолчал, внутренне сжимаясь под острым, как бритва, взглядом отца. — Думаешь, что до седин будешь почивать на лаврах своих предков и моих заслугах, лелея пустые и глупые мечты твоей матери о великом будущем для тебя в качестве директора или профессора какого-нибудь второсортного лицея для второсортных людей? — Я хочу стать медиком. Хочу приносить пользу людям. — Медиком?! Приносить пользу?! — хрипло взревел граф, впиваясь в сына соколиным взором прищуренных глаз. — Что за чушь ты несёшь?! Мы аристократы, принадлежащие к древнему, уважаемому роду, и должны вести себя соответственно! Наше предназначение в другом, ибо мы вершим судьбы мира сего, а не помогаем кому попало. Мы — образец для подражания. Мы задаём тон. К нам приковано общественное внимание, и наши промахи вызывают ворох пересудов. — Что плохого в изучении наук, отец? — осторожно вставил Франсуа, разбавляя яркую тираду. — Разве познание и саморазвитие — это плохо? — Ты никогда не станешь заниматься какой-то ерундой, — отрезал граф, — я так сказал! — Философия, медицина и история, по-вашему, это ерунда? — не сдавался Франсуа, стараясь достучаться до отца, но уже понимая всю бесполезность своих попыток. — Я слышу в твоих речах слова твоей матери. — Голос графа чеканил холодом. Он брезгливо поджал тонкие губы и, прежде чем сын смог что-то ещё ему возразить, резко встал и стукнул кулаком по столешнице, словно ставя точку в этом разговоре. — Я сказал — ты едешь! Сдашь экзамены и будешь военным! Это откроет перед тобой новые и большие перспективы, возможно, станешь политиком или послом. — То есть новые перспективы появятся перед вами. — Безусловно. — Графа эти слова даже не укололи. — На то и расчёт. А теперь поди вон. — Нет, вы выслушаете меня! — Что-о-о?! Да как ты смеешь, мальчишка?! Хочешь, чтобы я убил тебя, словно паршивого пса?! — Попробуйте. — Процедил сквозь зубы юный виконт, сверля отца суровым взглядом. Лицо графа перекосило от злости. Он подошёл к сыну и замахнулся, чтоб дать ему хорошую оплеуху, но юноша остановил его руку, всем своим видом показывая, что не испытывает трепета перед ним. Стоял ровно, с гордо поднятой головой, ничем не выдавая беспокойства и страха перед этим человеком. И тот отступил, опустил руку. Однако он не привык проигрывать и оставлять последнее слово за кем-то другим. — Наглец! Мать дурно воспитала тебя. Королевская военная академия выбьет из тебя всю эту дурь и спесь. — Я отказываюсь. — Ты не можешь отказаться, виконт. — Франсуа снова поймал себя на мысли о том, что отец почти никогда не обращался к нему по имени. — Я уже договорился и не хочу оказаться в неловком положении из-за тебя! Ты выставишь в дурном свете своим упрямством. Я не позволю такому случиться. Если не будешь послушен, я лишу тебя наследства! — Меня это не страшит, отец. Граф знал, что Франсуа уже не пугливый и нежный ребёнок, он превратился в юношу, и заставлять его подчиняться с каждым годом становится всё сложнее. Но у него есть свои рычаги давления, и они всегда срабатывают как часы. — И ты никогда не увидишься ни с матерью, ни с братом. — Вы не можете мне запретить видеться с ними! — Я здесь хозяин! Это моя земля и мой дом, и я могу делать всё что хочу! — прошипел граф в лицо своего отпрыска. — Запомни это хорошенько, мальчишка. Если ослушаешься меня — другие пострадают из-за твоего упрямства. Семья — это одно целое, если один совершает проступок — страдают все. — Вы не посмеете обижать их! Больше никогда! Я не позволю! Граф от души рассмеялся, окончательно теряя всякий интерес к беседе. Он вернулся к своим бумагам, словно больше не замечая присутствия сына. И всё же он обратился к нему, не поднимая головы: — Я всё сказал. Остальное зависит только от тебя. Ступай, и чтоб утром тебя здесь не было. Спорить было бесполезно. Франсуа слишком хорошо знал отца, чтоб не поверить в то, что он сдержит своё слово и разлучит его с родными, а ещё вернее — причинит им боль. Он не боялся отцовского гнева, готового обрушиться на него, но сердце сжималось, стоило подумать о матушке, которую он оставит здесь, с этим чудовищем, и о младшем брате Ричарде. Он бродил по саду, окружающему поместье, словно призрак, здесь его и нашла матушка. Графиня Николь Гриффит Добиньи — всё ещё цветущая женщина с благородными чертами лица и покладистым нравом, она мягко подошла к нему и коснулась плеча. Конечно, она уже знала новости от служанки и была встревожена внезапным решением графа отослать сына в военное училище, к тому же так далеко от дома. Однако она ничем не могла повлиять на решение мужа. Он давно не прислушивался к её словам и просьбам и держался крайне холодно и жестоко с сыном, хотя тот так на него похож. Младшему тоже доставалось. Ричард всего лишь на два года младше Франсуа, но они такие разные: Франсуа — серьёзный, рассудительный, спокойный, исполненный благородства и созидания, он тянется к наукам, как цветок к солнцу, прекрасно фехтует и уверенно держится в седле. Он не утратил доброты и сердечной участливости, хотя отец растил его в строгости, никогда не баловал вниманием и отцовской заботой, а порой был крайне жесток со старшим сыном. А вот хрупкий и утончённый Ричард больше тянулся к искусству и музыке и был отцовским любимчиком. Граф всячески выказывал ему своё расположение и любовь, баловал и ставил в пример старшему сыну, чем часто ранил его сердце, однако, вопреки ожиданиям графа, братья были очень дружны и близки, что вызывало его крайнее недовольство. Он возлагал большие надежды на Ричарда, а Франсуа скорее терпел, чем любил. Однако два года назад и Ричард потерял отцовскую опеку и любовь. Граф всё чаще стал сурово наказывать его и не раз жестоко избивал на глазах у матери, упиваясь страданиями и мольбами. Никто не смел встать у него на пути. Графа как огня боялись все, от жены и сыновей до служанок и конюхов, и прятались по углам, словно мыши, едва тот возвращался в поместье. Все, кроме Франсуа. Только ему хватало духа кидаться на графа, даже будучи ребёнком, пытаясь защитить матушку от истязаний. Теперь он защищал и Ричарда и очень беспокоился о его будущем в этом большом и таком холодном доме. — Матушка. — Его лицо сразу разгладилось, глядя на неё. Она была прекрасна, несмотря на годы. Глаза, голубые, как безоблачное июльское небо, сейчас глядели прямо в душу, разрушая холодные тиски, сжимающие грудь после разговора с отцом. От неё веяло теплом, которое может дать только искренне любящее сердце. — Сынок. Не спорь с ним. Поезжай. Прошу тебя. — Я не могу оставить вас здесь одних. — Не тревожься о нас с братом. Всё будет хорошо. — Ты забыла, как он в кровь избил плетью Ричарда неделю назад только за то, что он взял его лошадь и она подвернула ногу? — Это всего на несколько лет, да и мы будем видеться с тобой на каникулах. — Она вымученно улыбнулась, но Франсуа чувствовал, как тяжело у неё на душе, как она боится за него и не хочет расставаться. Она коснулась ладонью его щеки. — Дорогой, прошу тебя. Не перечь отцу. Франсуа не знал, как быть. Сердце сдавливал страх за родных. Он понимал, что иного выхода просто нет. Ему придётся согласиться и уехать. Даст ли отец возможность им видеться хотя бы изредка или станет мучить, лишая и этой радости? — Хорошо. Я поеду. Она обняла сына так крепко, как только смогла. Рано утром его уже ждал экипаж, груженный сундуками с вещами. Франсуа вышли провожать матушка и брат, слуги тоже простились с ним как с родным. Только отец не вышел, лишь ненадолго выглянул из окна своего кабинета на втором этаже, почти незримый за занавесками. Франсуа видел его силуэт мельком и был рад, что тот не стал омрачать своим тягостным присутствием эти последние минуты с родными. — Удачи тебе, брат мой. — Ричард старался не разрыдаться от тоски перед матерью. — Не падай духом. — Ты тоже. Береги себя и матушку, — прошептал ему на ухо Франсуа, когда они обнялись. — Будь очень осторожен. — Обещаю! Я буду беречь её! Они распрощались с улыбкой, но стоило экипажу скрыться за воротами, графиня больше не смогла сдержать слёз, разрыдавшись на груди у Ричарда. *** Дорога заняла много времени, и к парадному входу военной академии Франсуа прибыл лишь спустя несколько дней, к тому же очень поздно вечером. Его сразу проводили к коменданту. — Виконт Добиньи. Приветствую вас в нашей академии. — Благодарю. Рад знакомству, сэр комендант. — Ваши бумаги уже прибыли. Граф обо всём позаботился. Комендант Виктор Грант был крайне скуп на слова и всегда серьёзен. Будучи сам наследником древнего и весьма уважаемого рода Англии, он не церемонился с отпрысками богатых семейств и никогда не имел любимчиков среди своих кадетов. Слыл крайне суровым, но справедливым наставником. Его уважали и побаивались, но никто не смел ослушаться, зная, что за каждым его словом стоит действие и наказание за проступок последует незамедлительно, даже если ты младший брат самого Короля Вильгельма IV. Для него все здесь были равны, и от своих кадетов он требовал такого же отношения друг к другу, однако это было проблематично. В корпусах часто присутствовала скрытая дедовщина. Третьекурсники измывались над первокурсниками, используя их в своих интересах, что тщательно скрывалось, однако иногда Виктору удавалось пресекать очередные издевательства, и тогда он был крайне суров с виновниками. Драки тоже не поощрялись, везде царили порядок и железная дисциплина. Тем, кто хорошо и прилежно учился, оказывались милости в виде внеплановых отгулов, прогулок и поездок домой, а отстающие отдувались в столовых и казармах, помогая обслуге. — Завтра утром для вновь прибывших состоятся вступительные экзамены, прошу не опаздывать. Вас проводят в вашу комнату. К великому разочарованию Франсуа, у него оказался сосед. Его вещи лежали бесформенными кучами на занятой постели, однако комната пустовала. Обустроившись и осмотревшись, виконт хотел лечь спать, но понял, что не уснёт на голодный желудок. В последний раз экипаж останавливался на рассвете, но тогда на постоялом дворе не нашлось ничего, что брезгливый юноша смог бы употребить в пищу. За весь день он и маковой росинки не проглотил, а потому сейчас нутро буквально сводило от голода. Коридоры жилого корпуса пусты: по всей видимости, уже наступил комендантский час, спросить не у кого. Подумав, Франсуа решил пройтись и поискать столовую, чтоб утолить зверский голод хотя бы куском хлеба. *** Мог ли барон МакКинзи, как полночный вор, красться в столовую, чтобы раздобыть еды, при этом точно зная о наказании за такой проступок? Барон — не мог. Но Кэмерон Блэк определённо не намеревался засыпать на пустой желудок, да ещё и ввиду текущих событий и тревог. Низкое одноэтажное здание столовой Кэмерон нашёл довольно легко, поблизости располагался свинарник и курятник, в которых содержали «будущие харчи» новоиспечённых офицеров. Где-то здесь и должен быть второй вход, который наверняка не охраняется. На удивление Адама (а он уже начинал понемногу привыкать к своему новому имени), дверь действительно оказалась общедоступна и даже не заперта. Может, потому что ещё не прозвучал заветный колокол отбоя? Неважно. Пустые и тёмные, словно глазницы в черепе, коридоры смотрели на него, звуча мрачной, холодной тишиной. Мурашки побежали по спине резвыми табунами. Немного переведя дух, он встал и, стараясь особо не шуметь, осторожно направился вглубь, исследуя всё, что попадалось взгляду: портреты, таблички, уставы, развешанные вдоль стен. Вот она, большая двустворчатая дверь в обитель недоеденных супов, пирогов с почками и жирных голяшек! Адам предполагал, что уж в Королевской академии-то точно должны кормить обильно и сытно, и наверняка что-то ещё осталось в кастрюлях от ужина. В предвкушении он облизнулся и, осторожно приоткрыв двери, тенью прошмыгнул внутрь. Было довольно темно, даже слишком. Из широких зарешеченных окон едва пробивался свет от уличных фонарей. Длинные, расставленные в идеально ровные ряды столы и стулья, кричащая чистота полов, тишина. Конечно, порядок и дисциплина. «Где-то в той стороне должна быть кухня», — подумал ночной воришка и на цыпочках пошёл туда, где увидел чернеющий проём распахнутой двери в смежное помещение, как вдруг услышал в коридоре уверенный шаг военных сапог, потом звяканье связки ключей и щёлкнувший в дверях столовой замок. Он замер, стараясь не шевелиться и даже не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Шаги вскоре удалились. Его что, только что заперли?! — Замечательно. — Фыркнул Адам. — Теперь я застрял тут до утра. — Подтверждением его слов стал низкий, но отчётливый звон колокола, возвестившего о наступлении комендантского часа ровно в десять вечера. Франсуа замер где-то в темноте, застигнутый врасплох внезапным появлением чужака. Он мало что нашёл на пустой кухне, кроме разве что нескольких яблок и пучка свежей моркови, и не успел полноценно поесть, когда услышал шаги, а потому предпочёл слиться с тенями в углу, нечаянно наступив в одну из корзин, стоящих прямо на полу, и что-то ему подсказывало, что там, под мешковиной, была дюжина яиц. Скорлупа неприятно хрустнула, выдавая звуком его присутствие. Он зажмурился. Внутри аж всё похолодело, и сердце подскочило к горлу, а потом благополучно упало куда-то в недра высоких сапог. Услышав звуки, замер и Адам. Но кто здесь мог быть, кроме крыс, двери-то закрыты? — «Призраки голодных кадетов, разве что». — И всё же для верности он спросил: — Кто здесь? Кем бы ты ни был — выходи, и тогда я поделюсь с тобой добычей. — Адам принялся шуршать по пустым кастрюлям как ни в чём не бывало. Крыс он не боялся. — Неужели всё съели?! Так мало здесь кормят, что ничего не остаётся? Франсуа обрадовался, что это не охрана, а всего лишь такой же голодный курсант, как и он сам, однако стоит ли выдавать себя перед незнакомым человеком? — «Что же делать? Тихо ждать, пока найдут, или нырнуть вон за плиту, чтоб не засекли, и потом спокойно вернуться в комнату? Но прятаться, словно вор, как-то недостойно…» — Он решил более не скрывать своего присутствия и деликатно откашлялся, а после вышел из темноты, словно тень отца Гамлета, с пучком обгрызенной морковки в руке. — Простите, сэр, — он не знал, как обратиться к юноше, не ведая о его положении в обществе, да и, как его предупредили, здесь нет баронов и виконтов — все курсанты равны. Неважно, на каком ты курсе, ко всем одно обращение — вежливое «сэр». — Чтоб тебя! — подпрыгнул от неожиданности Адам, роняя медную крышку. — Могу поделиться с вами своими трофеями. Боюсь, более здесь ничего нет. — Франсуа протянул гостю половину добычи и меж делом стряхнул с сапога прилипшую яичную скорлупу. Адам выдохнул и тихо рассмеялся. — Вот как, значит, кадеты действительно недоедают, раз я тут не один такой. — Он без лишних благодарностей взял предложенную морковь и незамедлительно захрустел. — Тебя как звать? Какой курс? — поинтересовался парень с набитым ртом, совершенно забывая о приличиях. Франсуа был весьма удивлён слишком фривольной манере общения. Этот юноша прямолинеен и скор на крепкое словцо, что совсем не вязалось с образом наследника порядочной и благородной семьи. Франсуа сделал скидку на то, что до сих пор мало с кем общался, да и в принципе не выезжал далеко из Бертол Агнес Холла, и не все родители, должно быть, вдалбливали в своих сыновей хорошее воспитание так, как делал его отец. — Я пока не зачислен, приехал на вступительный экзамен. Виконт Франсуа Эрон Ленард Добиньи, старший сын графа Эрона Леонарда Арундела Добиньи, из графства Йоркшир. Рад нашему знакомству. — Он вежливо склонил голову. Выслушав внушительное многословное представление из десятка имён всех родственников, Адам нахмурился, покивал и добавил: — Так как тебя звать-то в итоге? Я Адам. — Франсуа. — Снисходительно ответил виконт. — Будем знакомы. — Адам подал ему руку. — И кстати, мы здесь застряли до утра, двери закрыли. Франсуа пожал предложенную руку, ещё раз отметив, что это странно. В высшем свете рукопожатия не распространены; наверное, юноша хочет выглядеть дружелюбным. Что ж, он совсем не прочь завести друзей, а потому не возражал против рукопожатия. — Не страшно. Я знаю, как попасть в жилой корпус. — Сознался виконт, помня, как вошёл через чёрный ход, что на его счастье был открыт. — Следуй за мной. А ты откуда, кто твои родители? — Я барон МакКинзи из… — тут он замолк, пытаясь вспомнить трудное название, которое никак не хотело осесть в памяти, — …издалека, вряд ли ты знаешь, так что неважно. — Махнул он рукой. — Ясно. — Франсуа вывел его, миновав часть заднего двора, они незаметно вернулись в жилой корпус. Здесь оставалось так же тихо и пусто, но это не означало, что нет охраны. Франсуа был крайне осторожен, не хотелось влипать в неприятности в первую же ночь и быть позорно изгнанным ещё до зачисления. — Так значит, завтра мы вместе будем сдавать экзамены. — Прошептал Адам. — В курсе, что там будет? Может, надо пробежать дистанцию на время? Или переплыть озеро? Это я мигом, ты не представляешь, как хорошо я плаваю! — хвастанул Адам. — А ещё могу белке в глаз попасть с двухсот ярдов! А если и ты сдашь, то могу и тебя научить. — Я не знаю, что там будет завтра, но уверен, что справлюсь сам. Благодарю. Надеюсь, что это будет экзамен по истории, литературе или философские беседы. Адам покривился. Литературу он знал, хоть и посредственно, историю тоже. Но вот уж чего вовсе не хотелось, так это заунывных бесед ни о чём. Листал он как-то одну философскую книжульку, чуть не помер со скуки! О чём там можно разговаривать?! Они дошли до двери комнаты, куда заселился Франсуа. — Я пришёл. Ты найдёшь свою? — Что значит «пришёл»? — не понял Адам. — Это моя комната. Спасибо, что поделился, за компанию, а теперь дуй в свою. — Он отсалютовал ботвой от моркови. — Прости, но я хочу спать. Доброй ночи. — Адам весело подмигнул Франсуа и, зайдя внутрь, бесцеремонно захлопнул дверь прямо перед его носом. Франсуа опешил. Вот это наглость. Должно быть, он не понял, что живёт в комнате не один. Виконт деликатно постучал в дверь. Впрочем, до Адама быстро дошло, что в комнате он будет жить не один, так как вся она была заставлена сундуками, саквояжами и сумками. Но соседняя постель отчего-то была пуста. — Что ещё? — Адам открыл дверь, на лице его были недовольство и досада. — Кажется, у меня теперь есть сосед, шмоточник и гуляка… а ты разве не собирался идти к себе? Время позднее, здесь наверняка бывают обходы, так что поторопись. — Если позволишь, я войду. — Не дожидаясь ответа и приглашения, Франсуа деликатно отодвинул юношу с дороги и вошёл. Адам ошеломлённо проводил его взглядом в спину, прикрыл дверь. — Я не шмоточник и не гуляка. — Менторски пояснил Франсуа. — Я лишь привык к опрятности и чистоте, а вот тебе, — он жестом указал на бесформенные кучи вещей, рассредоточенные по всей комнате и не нашедшие себе должного места, — не помешало бы стать более аккуратным со своими вещами, ведь одежда — это лицо дворянина. — Это я-то неаккуратный? — взъелся Адам. — Да это просто у меня порядок такой, тебе не понять. И для чего тебе эта куча вещей? Что, решил здесь поселиться на двадцать лет, безвыездно? Да из-за твоих сундуков теперь не пройти. Вот что, мы разделим комнату! — он с усилием сдвинул все сумки и сундуки к кровати виконта и провёл ногой незримую черту. — Вот отсюда начинается моя территория. А там можешь жить на своих шмотках. — Хорошо, тогда это всё пусть будет на твоей территории. — Франсуа сгрёб в охапку все кучи, что только были по всей комнате, и зашвырнул на постель Адама. — А вообще, если тебя что-то не устраивает, то можешь попросить у коменданта другую комнату. Я не против. Не хочу жить с грязнулей. — Вот ещё! Я первый сюда приехал, это ты ищи себе другую комнату! И не смей трогать мои вещи! — повысил голос Адам. — Даже пальцем не прикасайся! — он стащил всё с кровати на пол и подпихнул к своему сундуку. Запрятал дневник почившего барона под подушку. — «Угораздило меня… если б я знал, так и попросился бы сразу в другую комнату. Интересно, может, у Эллиота свободно? Ну уж нет, это моя комната, пусть сам проваливает, я сделаю его жизнь здесь невыносимой, и он сам уйдёт! Ха!» — Что у вас тут происходит?! — в незапертую дверь без стука вошёл высокий и крепко сложенный юноша с копной тёмных, слегка взлохмаченных волос. Его каменное лицо, не выражавшее ровным счётом ни капли радушия, устремилось на встрепенувшихся юношей. Адам и Франсуа инстинктивно выпрямились под суровым взглядом. Ни один, ни второй не знали, кто этот человек, но держался молодой мужчина крайне уверенно и грозно. — Я спросил, что происходит. Уже звонили отбой, а у вас шум и гам. В карцер захотелось? — Всё хорошо. — Произнёс Адам, быстро смекнув, что это важный человек и с ним лучше не нарываться. — Я уже спать хотел, а он недавно заехал, вещи передвигал, должно быть, немного пошумел. Но мы закончили, да, Фрэнсис? — Я Франсуа. — Холодно зыркнул на него виконт, но того было не остановить. — Да без разницы. Или ты хотел ещё пару сундуков притащить? У него столько вещей, — не преминул доложить визитёру Адам, — должно быть, платья с кринолинами не влезают в один. Нельзя ему выделить отдельную комнату с гардеробом размером с Вестминстерский дворец? — хихикнул Адам в кулак. — Ты закончил? — сухо спросил гость и, не дожидаясь очередной яркой тирады от Адама, посмотрел на Франсуа. — Свои кринолины утром разбирайте, сейчас все спят. Если через четверть часа не будете оба в кроватях, я лично обоих провожу в карцер на сутки, и мне плевать, что у вас завтра экзамен, вам ясно? — Да, сэр. — Франсуа кивнул и виновато потупил взор. Гость воззрился на Адама, ожидая послушания и от него. — Так точно, сэр! — «Как некстати было засветиться в первый же день. Надо быть тише и осторожнее». Гость, не прощаясь, вышел вон и закрыл за собой дверь. — Видишь, что ты наделал? — шикнул Франсуа, начиная раздеваться. — Сам виноват, мог бы сразу сказать, что ты мой сосед. — Шёпотом огрызнулся Адам, пока стягивал сапоги и разматывал портянки, зевая во весь рот. Усталость навалилась на него только теперь. Два насыщенных дня без сна. Он лёг прямо в одежде и, уткнувшись лицом в подушку, сонно пробубнил: — Лампу погаси. — Я тебе что, лакей? Сам гаси! — полушёпотом проворчал Франсуа, но, уже слыша нарастающий храп с соседней постели, всё же встал и потушил огонь. Небольшая комната погрузилась в полумрак.