ИЗУМРУД ДЬЯВОЛА

На следующий день состоялись вступительные экзамены. Вопреки ожиданиям Адама, от них не потребовалось особых физических способностей. Абитуриентам академии раздали чистые листы бумаги и чернильницы с перьями, каждый вытянул билет с двумя вопросами: по истории и английскому языку. Всё, что было нужно, так это за полтора часа отведённого времени написать ответы и сдать результат. Уже к концу дня новичков собрали в строй и объявили имена поступивших. Как ни странно, из дворян и кандидатов на службу в Индии поступили все, чего не сказать о низших слоях — потомках офицеров. Так, Адам понял, что не только титул можно выиграть в карты, но и купить своё будущее благодаря этому титулу, ведь обучение для дворянства стоило в три раза дороже: академии нужно на что-то существовать. Конечно же, и Франсуа был зачислен, к неподдельному огорчению Адама. В свете утра он смог, наконец, как следует разглядеть своего нежеланного соседа. «Темноволосый, стройный, вполне хорош собой, но излишне гордый и сдержанный, будто он пуп земли, причём даже во сне. Типичный богатенький сынок, ничего не добившийся своими силами в этой жизни», — хмыкнул Адам утром, наблюдая за спящим Франсуа, но стоило тому открыть глаза, как внутри у Адама что-то неожиданно вздрогнуло. Глаза виконта, чёрные, как сама ночь, уставились на него. «Взгляд такой глубокий и пронизывающий до костей. Сколько ему лет? За двадцать? Или больше? Откуда у него такой взрослый взгляд? А природа его одарила… густые волосы до плеч, неглубокая ямочка на подбородке… и всё равно, он всего лишь пустышка!» Адам сморгнул и отвернулся, даже не пожелав доброго утра или удачи на экзамене. Вечером, после того как новоиспечённых кадетов оповестили о зачислении, им выдали форму, учебники и расписание занятий с распорядком дня, а также список запрещённых действий и наказаний за ослушание. Все их дни отныне расписаны буквально поминутно, и это откровенно пугало новобранцев, и единственной радостью и просветом в этом учебном кошмаре оставались два еженедельных выходных, в которые кадетам разрешалось покидать пределы академии и проводить время в городе или с родными. Подъём в 6 утра, в 6:30 — построение, 7:00 — завтрак, а в 7:30 уже начинались занятия, продолжающиеся практически до самого вечера, далее снова построение и в 22:00 — отбой, и так ежедневно, по кругу. — Я хочу домой, — простонал пухленький первокурсник по имени Джон, зачитав расписание. — Поддерживаю, — вторили ему другие ребята. *** В столовой утром очень людно. Франсуа непривычно видеть столько лиц. Молодые кадеты расслаблены и охотно общались, знакомились с новичками или игнорировали их, словно показывая, кто здесь настоящие хозяева. Сразу стало понятно, где среди студентов старшекурсники. Они чаще всего ходили в сопровождении некой свиты из подмятых под себя младших курсантов — только зачисленных, желторотых птенчиков. Были и изгои, держащиеся позади и в стороне, забияки, и те, кто считали себя столь прекрасными и родовитыми, что никто им не указ. Новички собирались вместе, поддерживая некий негласный оплот между собой, дабы снискать невидимую защиту от усмешек и порой жестоких шуточек старших товарищей по учёбе. Франсуа сразу почувствовал на себе много внимательных взглядов. Старшекурсники никак не поддевали его, держались на расстоянии, хотя никому из них он пока не успел представиться. За трапезой виконт обнаружил, что сел прямо напротив своего соседа по комнате, чему крайне не обрадовался. «Какой же он всё-таки дерзкий. Столько самомнения. Глядит украдкой, словно невзначай посматривает, но стоит взгляд поймать, как тут же отворачивается или притворяется, что не смотрит. Что ему нужно?» Франсуа тоже напустил виду незаинтересованности, но всё же разглядел его получше. Юноша по всем меркам оказался собой пригож и хорошо сложен. Даже сквозь форму проступал рисунок мускулов на его руках, хотя он был высок, изящно тонок и строен. Лебединая шея, длинные аристократические пальцы, слишком пушистые для юноши светлые ресницы и вихор таких же светлых, пшеничных непослушных волос, торчащих сейчас во все стороны. И всё же было в нём нечто, притягивающее взор, заставляющее им любоваться, но Франсуа никак не мог понять, что именно. Когда их взгляды ненадолго пересеклись снова, он смог рассмотреть глаза Адама. Светлые и миндалевидные, будто кошачьи, они были жёлто-зелёного колера, очень глубокие, бархатистые и выразительные. Но этот его горделивый взор, вскинутый острый подбородок и слишком дерзкая мальчишеская усмешка шли вразрез с прочим изяществом и разом портили о нём всё впечатление. Такие юноши очень нравятся девушкам своей дерзостью и недоступностью, однако каждая сочтёт долгом укротить необъезженного жеребца. Франсуа украдкой наблюдал за ним и тем, как тот общается с другими. Всё же характер у него ужасный, но он не показался ему жестоким или надменным. Адам не старался угождать кому-то или выпячивать свои несомненные достоинства, и не было в нём ничего излишнего, приторного или отторгающе-грубого. Словно невзначай Адам прошёлся рукой по волосам, только больше взлохмачивая их. Говорит с соседом, и вдруг его губы расползаются в дерзкую улыбку, такую по-детски игривую и задорную, что невозможно не улыбнуться в ответ. Франсуа поймал себя на мысли, что слишком пристально следит за ним, и его собственные губы уже безвольно ползут уголками к ушам. Наваждение. Сморгнул и сразу отвернулся. Он здесь не за тем, чтоб заводить друзей, а ради учёбы, и от приложенного им усердия зависит судьба его родных. — Приветствую. Франсуа только сейчас обратил внимание на сидящего справа от него светловолосого юношу, прервавшего ход его мыслей, желая познакомиться поближе. Он был младше Франсуа, примерно возраста Адама или его брата Ричарда. Назвать его красавцем можно с трудом, хотя он очарователен настолько, что буквально источает флюиды красоты. Немного худощавый, с весьма бледной кожей, что не было такой уж невидалью в Англии, он глядел на Франсуа большими голубыми глазами. Ухоженные руки, длинные светлые кучерявые волосы тщательно и аккуратно уложены. От него тянется приятный аромат духов, отчего виконту стало ясно, что юноша крайне любит себя и избалован любовью родителей. — Доброе утро, сэр. — Я Густав фон Кремер, — с очаровательной улыбкой представился молодой человек. — Очень приятно. Франсуа Добиньи. — О! Так ты, выходит, старший сын графа Добиньи? — Да, — Франсуа смутился. — Откуда вы знаете? Мы уже встречались? — Мой отец занимает высокий пост в мэрии. Он знает всех знатных особ и хорошо знаком с вашим отцом. Можно на «ты»? — и, не дожидаясь ответа Франсуа, Густав продолжил: — Да ты не тушуйся, я и сам многих здесь знаю! Мой отец вообще-то покровитель этой академии, и сам комендант, Виктор Грант, частый гость в нашем доме, так что я могу делать что хочу. Держись меня, и у тебя никогда не будет неприятностей! — Неприятности как-то очень часто находят меня сами. Боюсь, ты устанешь отгонять их от меня, — вежливо улыбнулся Франсуа, косясь в сторону Адама. Он невольно сравнил его с Кремером. Тот тоже не робкого десятка, самовлюблён и не привык держать язык за зубами, но его дерзость несколько иная. — Ха, а ты мне нравишься! — Густав по-свойски приобнял Франсуа за плечи. Пока все ели, Густав успел рассказать Франсуа всю свою жизнь, упивался звуком собственного голоса. Оказалось, что он сын известного политика и тоже первокурсник. Он носит титул князя, его отец, Фридрих фон Кремер, обладает огромными поместьями в Германии, Италии и Империи Габсбургов, а состояние оценивается в полтора миллиона годового дохода. Есть ещё два младших брата, а в Вене и Берлине у семейства свои дворцы. Густав получил блестящее домашнее образование, прекрасно стреляет и фехтует, разбирается в поэзии и знает три языка: немецкий, французский и английский. Франсуа про себя успел пожалеть, что сел именно сюда, но тут перед его глазами проскользнуло знакомое лицо. К старшекурсникам, сидящим обособленно через два стола от них, подошёл тот самый ночной гость, что грозился им с Адамом карцером. — Кто это? — тихо спросил он Кремера, и тот проследил за его взглядом. — Жильбер Деконтрэ. — Француз? — Да. Французский эмигрант, третьекурсник. Самый успешный кадет в академии, лучший наставник новичков. Водит тесную дружбу с Грантом. Да чего уж там, слышал, его любимчик, так что поосторожнее с ним. — Почему? — Он вроде тихий, но, если надо двинуть в глаз, то он это может. Ребята описывают его как человека замкнутого, сурового, но справедливого. Что он силён, очень крепок и многие здесь его побаиваются. Вообще, загадочный человек. Как попал в академию, непонятно, ведь его родители всего лишь простые торгаши-работяги. — Надо же, — этот человек ему уже нравится. Было в нём нечто неуловимо чарующее, располагающее к себе. Внутренняя сила, благородство и несомненное достоинство. — Его цель — воинское звание. Спокоен, рассудителен и умён. Никто ему здесь не конкурент, хотя многие пытаются затмить его. — Да, я уже заметил, что здесь слишком много «богов», — хмыкнул Франсуа. — Не ослепнуть бы. Густав заливисто рассмеялся, понимая, о чём именно говорит виконт. — На построение! — взревел голос вошедшего в столовую офицера. Это значило, что нужно немедленно закончить с завтраком, убрать за собой посуду и выйти на площадку возле главного корпуса. Старшие кадеты без стеснения подгоняли новичков. Неопытные и ещё не вымуштрованные юнцы выстроились в несколько рядов перед Виктором Грантом и его помощниками, вытягиваясь по струнке. — Приветствую новобранцев в ваш первый учебный день! — сообщил комендант громким командным голосом. Дальше он по списку устроил перекличку, отмечая, что все на месте. Виктор Грант был статным мужчиной примерно сорока пяти лет, с чёрными, как смоль, волосами, армейской выправкой и ростом под два метра. Карие глаза со сдвинутыми густыми бровями всегда смотрели строго и цепко, что делало его похожим на орла, высматривающего жертву. Смуглую кожу его лица, далёкую от бледности аристократии, уже тронули морщины, а довершали образ вояки узкие старые шрамы, венчающие благородное лицо. — С сегодняшнего дня вы являете собой будущее английской кавалерии и инженерных войск, а это, смею вас уверить, не пустой звук! От вас ждут усердия, порядочности и прежде всего дисциплины. Вы станете офицерами, а значит, на ваши плечи ляжет забота о простых солдатах, проливающих свою кровь за Англию. Здесь вы получите лучшее образование, но только ваш собственный дух и осознанность способны сделать из вас достойных воинов и руководителей в бою. А чтобы воспитать этот дух, никто не будет с вами здесь сюсюкаться. Ваши няньки, матери и сёстры остались дома, здесь же мы сделаем из вас мужчин! Густав хохотнул и пихнул локтем Франсуа: — А я думал, мужчин из нас уже сделали куртизанки. — Тихо! — рявкнул Виктор. — Когда говорит ваш командир, вы молчите и внимаете каждому слову! В противном случае у нас достаточно работы, которая смоет с ваших лиц дерзкие ухмылки. Будто в подтверждение его слов мимо построения в сторону садов уныло проплелись измождённые, наказанные курсанты с телегами коровьих лепёшек. Густав поморщился, но тут же замолк. — К новобранцам будут приставлены кураторы со старших курсов. Это кадет Жильбер Деконтрэ, — он кивком указал на молодого мужчину, что стоял от него по правую руку, гордо вскинув подбородок и осматривая своих подопечных. — А также курсант Брюс Фэлкон, — другой парень стоял по левую руку и обладал невысоким ростом и длинными чёрными волосами, собранными в тугой хвост. Узкие глаза и черты лица выдавали в нём явную примесь восточных кровей. — Они перешли на третий курс, последний курс в нашей академии, и, несомненно, обладают достаточными знаниями и опытом, чтобы вести вас по верному пути. Во всём. Вы должны слушаться их неукоснительно и выполнять всё, что от вас потребуют, как если бы это приказал сделать я! Через несколько минут вы разойдётесь по классам, и начнутся занятия. После у вас будут свободные часы, однако покидать территорию академии вне выходных дней строго запрещено. Вы можете потратить время на отдых, совершенствование своих навыков или общение, но уведомляю вас, что в академии запрещено распитие алкогольных напитков, курение опиума и прочие непотребства! — А про куртизанок он ничего не сказал, — лукаво шепнул Франсуа на ушко Густав. Адам, тоже услышав его, едва сдержал улыбку. Этот парень ему пришёлся по нраву, сразу видно, что он не такой напыщенный, как Франсуа, и умеет веселиться. А вот стоящее рядом «зефирное тельце», как он про себя окрестил своего соседа, выглядел крайне серьёзным и, кажется, действительно чутко слушал каждое слово коменданта. *** На занятиях Франсуа тоже был крайне внимателен и собран. Преподаватели строги, но уроки оказались ему интересны, и поэтому время проносилось незаметно. Но ещё более он был доволен тем, что получил достойное домашнее образование и смог поддержать беседу, когда преподаватель на одном из уроков по философии начал дискуссию с учениками. Адам, словно соревнуясь с виконтом, бесцеремонно влез в беседу и пытался тоже продемонстрировать глубину своих познаний, чем приятно удивил Франсуа. Стало понятно, что пусть у него и нет особого образования и воспитания, но говорит он довольно умные вещи, причём каким-то простым языком, очищая свои мысли от ненужных слов и фраз, как орешек от скорлупы. Понять его было так легко и просто, что серьёзная беседа стала приятной, а несколько острых шуточек скрасили досуг студентов и повеселили преподавателя. Вне класса они почти не разговаривали. Франсуа везде сопровождал Кремер, а Адам таскался с Дрейком Эллиотом — малоприметным юношей, ничем не выделявшимся среди других первокурсников. Скромный и тихий, Эллиот напоминал Франсуа пугливого воробушка, который вздрагивал всякий раз, когда кто-то с ним заговаривал или просто окликал, всюду таскался с учебниками, прижимая их к себе, словно святыню, и больше помалкивал. И всё же было нечто в этом юноше, что Франсуа не мог себе объяснить. Едва уловимое, проскальзывающее в оленьих зелёных глазах, когда он посматривал на остальных из-за серо-русой, небрежно вьющейся чёлки. Франсуа не понимал их внезапной дружбы. Они такие разные, что странно видеть их всюду вместе, словно братья или знакомы много лет. Своё свободное время Франсуа предпочёл провести в библиотеке, за книгами. Кроме того, вездесущий Кремер только сюда не решился последовать за ним, и теперь Франсуа наконец мог насладиться приятным одиночеством и долгожданной тишиной. Чтение. Для него это лучшее времяпрепровождение. Он сидел у окна, удобно расположившись в уютном, обитом тёмно-зелёным бархатом кресле с высокой спинкой, мягкий свет нескольких ламп точечно высвечивал места за пустыми столами из тёмного благородного дерева, приятно пахло старыми книгами и до блеска начищенным паркетом. *** Адам тем временем избавился от общества Эллиота, с которым он сблизился лишь потому, что тот не был навязчивым, да и не задавал много вопросов, пытаясь выведать о его жизни. А вот самому Адаму требовалось узнать о своей новой личности куда больше, потому, пока сосед отсутствовал, он продолжил читать дневник мертвеца: «…Прошёл уже год, как папенька и маменька почили от холеры, тоска во мне поутихла. Опеку обо мне взял на себя мой дядюшка, барон МакКинзи, хотя сам он к нам в поместье так до сих пор и не прибыл. Как оказалось, моё наследство полностью перешло ему, и теперь он мой законный опекун. И всё же издалека он пересылает мне достойное содержание и даже пристроил в военную академию. Хотя родители и говорили о нём крайне мало и даже запрещали произносить его имя, мне не ясны тому причины. Сейчас я вижу, что он, вопреки всему, заботлив ко мне…» «Дядя», — прошептал Адам, его охватило беспокойство, что этот самый дядюшка легко мог решиться проведать своего любимого племянника во время обучения, и вот тогда Кэмерон отправится под трибунал или прямиком на виселицу. Представив себе всё это в красках, он даже побледнел и вспотел. Он уже начал сожалеть о своём поступке. Быть может, лучше бы он и дальше сидел себе в Лайтвотере и начищал сапоги офицерам? Чем больше он читал этот дневник, тем больше страха закрадывалось в его сердце. Сколько он так протянет, прежде чем его тайну раскроют? Пару месяцев, год? Впору начинать молиться, чтобы дядюшка оказался старым хрычом, который вот-вот отдаст Богу душу. Адам захлопнул дневник и заткнул его поглубже под матрас. Стоило ещё порыться в вещах барона, чтобы иметь представление, чем теперь Кэмерон обладает. Он раскрыл сундук и принялся вытаскивать оттуда вещь за вещью. Сорочки, штаны, нарядные мундиры, всё это добро оказалось чуточку велико Кэмерону, но не настолько, чтобы слишком бросаться в глаза. Он примерил праздничный камзол из плотного тёмно-синего бархата, с вышивкой на воротнике и манжетах, покрасовался в отражении перед зеркалом. Нарыл свежие портки и туфли для приёмов. В небольшой шкатулке на шёлковой ткани лежали броши и украшения, маленькие портреты тех самых родителей, что умерли от холеры. В том же сундуке лежали аккуратно сложенные ночные сорочки и исподнее. И кое-что ещё, вызвавшее у Кэмерона недоумение, потом улыбку и, наконец, смех, когда он приложил это к себе. Это оказалась нижняя сорочка, причём вовсе не мужская, потому как была вся в ажурных прозрачных узорах, рюшах и бантиках, а также с вытачками по форме женской груди. — Вот так барон, а ты был полон сюрпризов! — похихикал гаденько Адам, крутясь перед зеркалом. — Неожиданно, — раздалось тотчас у него за спиной. В дверях стоял Франсуа, явно в приподнятом настроении. — Боюсь тебя огорчить, но к моему приходу ты мог бы не готовиться, так тщательно подбирая туалет. Сорочка выпала из рук Адама, он резко обернулся, пытаясь найтись и объяснить происходящее. — Вот ещё! Стучаться не научили? — гаркнул раздражённо Адам, но тотчас вспыхнувшие краской щёки выдали его стыд. — Стучаться в собственную дверь? К чему. Я волен заходить сюда, когда хочу, без стука. — Это не моё, — бубнил Адам. — Должно быть, это случайно ко мне попало. Слуги, знаешь ли, собирали мои вещи, наверное, положили что-то своё. Он сгрёб сорочку с пола и отправил прямиком в помойное ведро. — Я так и понял, — деликатно спрятал улыбку Франсуа, укладывая книги на свою тумбочку и вполоборота стоя теперь к Адаму. — Не переживай, я не осуждаю. И никому не скажу о твоих… вкусах. — Лучше заткнись! О каких ещё «вкусах», это просто бельё одной из служанок! Ко мне многие женщины проявляли внимание, вероятно, хотели, чтобы я и здесь долгими ночами вспоминал их жаркие тела и ласки! — гордо вздёрнул нос Адам. — Да-да. — Но тебе не понять, ты, вероятно, и вовсе не имел близких отношений с женщинами. Уж слишком изнеженный и лощёный, тебе впору другие отношения, — Адам дерзко усмехнулся. Франсуа оценил попытку Адама подколоть его. Адам угадал, он не был столь опытен в делах любви и знал мало женщин, хотя одну из них ему уже прочили в невесты. Настоящая любовь ещё не опаляла его сердца, в коем было место пока что лишь для матери и брата. — Можешь не бояться. В любом случае ты не в моём вкусе. — Что? — брови Адама удивлённо взметнулись вверх. — Ты и вправду из «этих»? — тон его сменился, в нём был одновременно интерес и отвращение. — Из содомитов?! — последнее он уже прошептал, чтоб ненароком не услышал кто-то из коридора. Вместо ответа Франсуа лучезарно улыбнулся и стал переодеваться, готовясь ко сну. Он не собирался ничего доказывать наглому мальчишке и уж тем более мусолить свои любовные похождения и пристрастия. Франсуа знал, что при дворе эта тема всегда была большим табу, ибо подобные отношения не просто осуждались, а будучи уличённым в подобной связи, можно было легко лишиться имени и титула, став всеобщим посмешищем, или угодить в тюрьму, а в худшем случае и вовсе оказаться на виселице. И всё же при всём этом данная тематика имела место и вызывала огромный интерес у всех, вне зависимости от пола и возраста. Он был далёк от всего этого, как ему казалось, присущего только порочным и испорченным людям. Главные ценности мужчины — его долг перед Родиной, его честь и его семья! Но дразнить Адама ему было так приятно. Адам занервничал, что значит эта его улыбка. «Да? Нет? А если да… а я здесь с ним в одной комнате сплю, ни перегородки, никакой защиты. А если ночью он ко мне пристанет?» Барон нервно сглотнул. — Ну-ка ответь! Не улыбайся мне тут! Чётко скажи, ты по джентльменам или по леди? — Я по книгам. Успокойся уже и спать ложись, — ворчливо отозвался молодой виконт. — Завтра с утра будет большое построение и выездка, надо хорошо отоспаться. Красный мундир кадета перекочевал на спинку стула. Франсуа аккуратно скрутил ремень и стянул сапоги. Адам напряжённо смотрел на него, и это уже начинало подбешивать, а Франсуа недовольно покачал головой, видя его замешательство. Ну никакого чувства юмора. — Ты так и будешь на меня глядеть? Я не кусаюсь. Успокойся. Не нужен ты мне. Что с тобой не так? Одни лишь проказы и женщины на уме. Подумай лучше об учёбе. От этого точно будет проку больше. Франсуа демонстративно переоделся в ночную рубашку и улёгся спать, отвернувшись к стенке. Почему-то барона его тирада не успокоила, но он ничего не ответил. То и дело поглядывая в сторону соседа, он решил всё-таки лечь в штанах, а не в ночной сорочке. Время шло. Давно отбил колокол и перевалило за полночь, но Адам никак не мог уснуть. Терзали мысли о дядюшке и соседе непонятных нравов, мирно сопящем в десятке футов от него. Он весь измаялся и извертелся, пару раз вставал «на горшок», нервно блюдя, чтобы Франсуа точно спал. «Гад, теперь я и спать перестану!» Было где-то в районе двух часов ночи. Кампус мирно спал. Ночные тени окутали кадетские корпуса и двор. Охрана тоже дремала, стоя на посту. Под окнами в кустах заливался полночный соловей, баюкая дивными трелями уставших за день курсантов. Франсуа спал крепко, но беспокойно. Ресницы дрожали, руки сжимались в кулаки. Пред его взором предстала матушка, ещё совсем молодая и такая нежная, словно только что сорванный цветок белой лилии, но красивые черты лица исказила гримаса страха. «— Эрон, опомнись! Он ещё дитя! — Не встревай! — взревел высокий, темноволосый мужчина, вскинув обнажённую шпагу. — Он должен уметь отстаивать себя и свою честь! Он дворянин! В его возрасте я уже мог запросто выколоть кому угодно глаз! Ты так и будешь подтирать ему сопли до самого совершеннолетия?!» Стоящий напротив него мальчуган лет семи, с большими перепуганными глазами, тёмно-карими, почти чёрными, как и у его отца, двумя ручками пытался удержать перед собой клинок, что было для него ой как не просто… руки ныли и немели, а взмокшие от волнения пальцы впились в эфес. «— Он ещё мал для твоих занятий, ты слишком строг с ним… — не унималась мать, боязливо беря мужа за плечо, но тот резко отпихнул её, да так сильно, что она не устояла на ногах и упала на колени, пышная юбка платья смягчила удар. — Он будет учиться фехтовать!» От крика мальчуган аж втянул голову в худенькие плечи, но, увидев, как тот поступил с матерью, вдруг ринулся на отца, замахнувшись шпагой, словно топором. Он не позволит отцу так обращаться с ней! Звон стали, шершавый графский смех, и мальчуган поднимает с дорожки легко выбитый из рук клинок, делая новую попытку наступать. И опять провал. «— Ещё раз! — не унимается граф.» И снова неудача. Малыш настырно встаёт с колен. «— Давай! Не с той руки замах! Нет, всё не так! Теперь вес тела на другую ногу! Ещё! Куда ты смотришь?! На меня глаза! Следи за выпадом… парируй! Так! Смелее! Ну что за несмышлёныш?! Откуда руки у тебя растут, скажи!» И граф впал в раж. Видя старания сына, нарочно взвинчивая его резкими словами, он перестал делать поблажки и в какой-то миг забылся. Раздался свист клинка и сдавленный детский вскрик. Франсуа резко проснулся от собственного крика, часто дыша. Сон. Как много раз он видел его за последние годы. Рука легла на шрам, что на груди. Он так и не простил отца за ту его ошибку. Виконт даже не успел отдышаться и понять, где он, как в рот ему сунули кляп, а чьи-то руки вдруг схватили его и грубо выволокли из постели. Его кисти стянули верёвкой. Он пытался вырываться, но их было куда больше, и все его потуги остались тщетны. Та же участь постигла и Адама. Он видел, как юношу скрутили точно так же и волокут следом люди в тёмных одеждах, скрывающих их с головы до пят. Не было видно лиц или мундиров. Лишь всхлипы, шорохи одежд и стук голых пяток по деревянному полу тех курсантов, кто ещё пытался отбиться. Их вытащили во двор, провели по влажной рыхлой земле. Начинался дождь. Осенняя ночь была ещё и довольно холодной, но никто не озаботился об одежде для них. Курсантов просто завели в конюшню и кинули на пол возле небольшой кузни, где обычно меняли лошадям подковы и чистили копыта. — Что происходит?! — Кто вы? — Мой отец с вас шкуру спустит! — заверещали курсанты, как только им удалось выплюнуть кляпы. — Тихо! — взревел один из похитителей. Это был высокий, крепкий мужчина, но, когда он скинул тёмный капюшон, все признали в нём старшекурсника Деконтрэ. Затем капюшоны сняли остальные. Все они были кадетами третьего курса. Первокурсники затихли, удивлённо рассматривая своих похитителей. — Сегодня вы, жалкие птенцы, будете причащены к священному званию кадетов Королевской военной академии! — уж больно серьёзно, торжественно и немного таинственно произнёс Деконтрэ. — Разве мы уже не сдали вступительные экзамены? — не понял Адам. — Молчать! Вы не имеете права даже что-то спрашивать, пока не пройдёте испытание! — произнёс Фэлкон. — Благодарю, Брюс. Да, господа, вы должны пройти трудное испытание, чтобы заслужить своё звание кадета. Кроме того, это делается ещё и для вас самих. Новобранцы непонимающе переглядывались. — Пять дней вы будете единым целым со своим соседом по комнате и всё будете делать вместе, ибо выбора у вас нет. Адам мельком глянул на Франсуа, с ужасом представляя себе их «единое целое». — А может, есть альтернативы? — тихо поинтересовался молодой барон. Старшекурсники засмеялись, но Деконтрэ жестом их утихомирил. — Уверяю вас, альтернатива не столь привлекательна. Перед первокурсниками поставили ведро, полное вонючих помоев, приготовленное для свиней. — Если вы не хотите проходить испытание, то придётся съесть эти помои, и тогда вас освободят сию же минуту. Но после вы уже никогда не сумеете восстановить свою честь, даже если закончите обучение с самыми высокими баллами за всю историю академии. Эллиота от запаха помоев сразу замутило, а стоило ему представить, каково это — их есть, то его тут же вывернуло наизнанку прямо себе под ноги. Кадеты отшатнулись и поморщились. Вопросов больше ни у кого не было, кроме одного: — Что же нужно делать? — Я вижу, все готовы к испытанию, начнём, — Деконтрэ жестом пригласил первую пару к наковальне. На трясущихся ногах и под сочувственные взгляды собратьев по несчастью кадеты подошли к наковальне. Через минуту на их запястья надели железные браслеты, соединённые цепью длиной примерно в ярд. Затем и другие пары обзавелись такими же. К несчастью Адама и Франсуа, им досталась самая короткая цепь, всего в пол-ярда. На их возмущение Деконтрэ ответил лишь, что цепей длиннее просто не осталось, но, если им не нравится, ведро с помоями всё ещё на своём месте. Возмущения сразу были сняты. «Всего пять дней, ничего сложного, правда? Так… а как же мы будем спать, а мыться? Чёрт, он же "зелёный"!» Вот тут до Адама и дошла вся сложность их совместного бытия в текущих обстоятельствах.