Supernova

      В течение дня они более не разговаривали.       Дилюк не должен чувствовать себя виноватым, по его мнению, но почему-то вина гложет его. Это ужасно, и заставляет признать, что юный Дилюк отчасти был прав — ему не следовало быть таким строгим и даже грубым с юным Кэйей, который сломал ребро, а не разбил что-то важное.       Крепус и правда никогда так не кричал. Вообще, увидеть мужчину кричащим было редкостью, и скорее, это распространялось на нерадивых слуг и помощников, но сам Дилюк не был объектом такого наказания. Что же заставило его действительно накричать на юнца? Все просто: он переволновался. И причин у его волнения было много, начиная от сохранности их секрета, заканчивая действительно возможной смертью Кэйи. Пробитое легкое, это же не чертовы шутки.       Хотя он также понимает, почему юный Дилюк старался сгладить углы — его взгляд, взгляд загнанного волчонка, говорил о тотальном переживании и возможно, если бы ему предложили чудо-эликсир, юнец бы отправился первым. Он же спасет его брата, как не пойти?       Дилюк усмехается, вспоминая, как категорично тот высказался по поводу взрослого Кэйи. Это было весьма смешно и забавно, однако также прекрасно говорило о ситуации. Юные не ассоциируют себя с ними, старшими. Совершенно. Плохо ли, обидно ли — Дилюк не знает, стоит ли ему вообще думать об этом пустяке, но примечание достаточно важное.       Также, он не ощущает вины относительно ровесника-Кэйи, который, как считает Дилюк, виноват сам. Он снова провоцирует, снова делает так, что тот готов буквально закопать его живьем. Зачем раздражать разговорами, которых быть-то не должно было? Как он вообще может быть настолько безответственным, и…       — Вы двое, — Аделаида вздохнула и, скрестив руки на груди, сурово взглянула на обедающих мужчин. Дилюк, замерший с вилкой и погруженный в свои мысли, нервно дернулся. Кэйа почти не притронулся к еде, осушая уже третью чашку чая. — Ужасное поведение. — женщина качает головой и, отправив суматошных Моко и Хилли в гостиную, закрывает дверь на щеколду. — Мне не жаль, я не чувствую себя виноватой за то, что сейчас вынужденно вмешиваюсь в ваши дела, но вам необходимо хотя бы пытаться ужиться вместе.       Кэйа молчит, покосившись на Дилюка. Тот снова молчалив, что совершенно на него не похоже.       — Пока вы отсутствовали, — она присела на стул, поправив фартук, — они помогали нам с уборкой. Мне необходимо было занять их хоть чем-то в доме, чтобы дети не слонялись и не привлекали лишнее внимание. — женщина сразу объясняет свое побуждение привлечь юношей к помощи, однако, ее взгляд достаточно осуждающий. — Где же были вы? В такой ситуации, нужно сообщать о каждом шаге.       — Для горничной ты позволяешь себе слишком много, — Кэйа прищурился.       — Она — вторая, кому я могу доверить свою жизнь, и я позволяю ей вести себя так. — Дилюк поджал губы. — Не смей говорить что-либо о моих людях.       — То есть, мои рыцарские отряды тебя не устраивают, и ты — можешь говорить разного рода вещи, порочащие мою репутацию, а я — нет? Почему же это, господин Дилюк?       — Ты снова провоцируешь меня. В чем твоя проблема?       — Полагаю, — Аделаида покачала головой, — вас беспокоит поведение этих детей. Они слишком близки, верно? Вы были такими же, и кажется, вас обоих это задевает. Мне неведомы истинные причины пропасти между вами, но следует быть строже к самим себе. Господин Альберих, господин Дилюк — в вашем доме сейчас происходят вещи, которые могут изменить все, и не в лучшую сторону. Вместо того, чтобы сохранить секрет, вы буквально разрываетесь. Либо проглотите, либо выплюньте.       — Звучит… ужасно, — Кэйа усмехнулся. — Ужасно вульгарно.       — Твоя одежда еще более вульгарна.       — Тебя беспокоит моя грудь?       Дилюк вздохнул.       — Вы выглядите вульгарно и совершенно нездоровым человеком, господин Альберих. Если у вас недостаточно времени, поверьте, я с радостью пришью вам еще три пуговицы собственными руками.       — Очаровательная Аделаида, вы провоцируете меня на принятие предложения.       — Ты выглядишь как блядь.       Аделаида удивленно охнула. Кэйа, замерший и смотрящий крайне обескуражено, кажется, не мог поверить своим ушам. Как его назвали?.. Капитан искренне пытался найти хоть что-то, чтобы он смог ответить, что-то равносильное по колкости и уровню пошлого оскорбления, но на ум ничего не приходило. Конечно, Кэйю часто осуждали за его внешний вид, неподобающий для капитана кавалерии и вообще человека, который крутится в Ордо Фавониус, оставаясь заместителем самого магистра, однако, Дилюк никогда раньше не говорил об этом так… грубо. Вообще не отпускал слов об одежде Кэйи, хотя часто косился на меховую шубку, которую Кэйа сделал из Мага Бездны.       — Теперь вы, наконец-то, замолчали, — Дилюк вздохнул снова и, без тени смущения, принялся за свой обед. — Надеюсь, мы проведем в этой тишине еще какое-то время.

***

      Обед и правда прошел в тишине. Напряженной, но тишине — Дилюк пытался есть и немного думать, однако, это было крайне сложно.       Аделаида умудрилась посеять в его мыслях слишком много противоречий. С одной стороны, она права всецело, с другой — слишком много не знает, на самом деле. Подробности той ночи разделены лишь между Кэйей и Дилюком, что скрестили мечи в первый и последний — на данный момент — раз друг против друга. Тогда-то Дилюк и правда был готов не убить, а покалечить. Покалечить, но каждый раз, стоило Кэйе вспомнить это, тот всегда говорил именно об убийстве, и если раньше Дилюк всего-то раздражался от неправильности самой формулировки, то сейчас он впервые задумался: может ли он действительно убить Кэйю?       Признаться честно, вид раненого мальчишки-Кэйи откровенно растрогал его. Тот выглядел очень виноватым, ему было очень больно и даже Барбара, которая помогла снять перелом, отметила, что Кэйа в юности слишком непохож на себя нынешнего.       Девушка пообещала никому ничего не говорить. Дилюк искренне верит ей, хотя… стоит ли вообще думать об этом, если есть Джинн, пообещавшая помогать и скрывать в тени такие внезапные инциденты, не считая само появление?       Юный Кэйа совсем отличался от себя нынешнего. Всегда ли так было? Или Дилюк просто не хотел видеть в нем всю эту чернь, которой несет от взрослого Альбериха за версту?       Юноша по-тихоньку, постепенно, но все же пробуждал в Дилюке легкие отголоски нежности. Это странно, ведь они-то толком не говорили, а если и говорили, то в присутствии всех четверых. Дилюк не хочет признаваться, что скучал. Не хочет признавать это унижение, ведь только идиот готов принять тоску по человеку, который предал тебя и растоптал, как должное.       Стоявший в своей комнате мужчина уперся руками в стол.       Внезапно, на него сошло озарение. Мысль, что давно росла в его голове, подобно ростку пшеницы. Зернышко осознанности, что пробралось сквозь завесу чернушной обиды, боли и злости. Аделаида нечасто, но говорила о том, что Дилюку следовало бы уделить себе больше времени. Что ему стоило бы больше времени посвятить своим чувствам, которые все же есть, и за какой бы маской он ни прятался, этот взгляд не скроешь. Но Кэйа же скрывает, верно? Почему у него не получается?       Спустившись вниз, Дилюк проигнорировал Кэйю, что сидел в гостиной и о чем-то говорил с Эльзером. Беседа была довольно сырой и кажется, больше вежливая, нежели искренняя.       Дети были на первом этаже, где была одна из больших комнат для слуг. Кэйа лежал в кровати Аделаиды, рядом, на стуле и с книжкой в руке, был и юный Дилюк. Тот дернулся, услышав, как кто-то вошел, но тут же принял весьма воинствующий вид, когда увидел, кто именно вернулся.       — Что, снова кричать пришел?       Дилюк вздохнул.       Архонты, он что, правда был такой дерзкой занозой в юности?       — Нет. Мне нужно проверить его. — Дилюк снял перчатки и, придвинув низенькую табуретку-подставку, присел по другую сторону от Кэйи. Тот словно инстинктивно чуть отодвинулся ближе к своему брату, стараясь уйти от ненужных, по его мнению, контактов с другим человеком. — Все хорошо. Я больше не буду кричать на тебя.       Дилюк-младший фыркнул. Он отложил книгу, и теперь в его руке — ладонь Кэйи, крепко сжатая. Рубашка, в которую пришлось переодеть юношу, была тому достаточно велика — Эрнест достаточно пухлый мужчина, отчего его вещи смотрелись на юнцах как короткие платья, с очень свободными рукавами.       Рукавами.       — Ты не мог бы выйти?       — Нет.       — Пожалуйста.       — Нет.       Дилюк невыносимый.       Старший вздохнул и чуть подался вперед. Младший сделал то же самое, однако, его взгляд казался более озорным и, черт подери, он все понял.       — О чем ты хочешь поговорить с ним? — рыжий хмыкает. — Почему я не могу быть здесь? Ты хочешь спросить что-то, чего я еще не знаю? Или о том, что случиться, но я снова — не знаю об этом? И не должен?       — Нет. — Дилюк немного лжет. — Я хочу спросить его о вещи, которую он расскажет тебе сам, но немного позже.       Кэйа нервно дернулся. Оба рыжих резко отстранились друг от друга, подумав, что тот решил встать. Однако, нет — взгляд Кэйи был очень испуганным и таким, словно на него вылили ведро ледяной воды, и тут же прижгли раскаленным железом. Тот побледнел, нервно сжал простыни и, дернувшись в сторону своего Дилюка, взволнованно поджал губы.       Дилюк-младший молчит, переводит взгляд то на взрослого, то на своего Кэйю. Последний смотрит невероятно умоляюще, и кажется, это действительно что-то очень важное. Ведь Кэйа вряд ли бы по своей доброй воле решил бы остаться со старшими, они все же выглядят чужими и очень, очень отстраненно. Словно это все едва ли их касается, и они больше заботятся о себе настоящих, а не об этих детях.       — Я буду за дверью. Подслушивать не буду, но если ты что-то сделаешь, я… Я тоже что-нибудь придумаю.       — Я тебя понял.       Дилюк плохо представлял, что мог бы совершить этот ребенок, когда все, что он знает — знает и старший. Но стоит отдать должное: мужчина совершенно не ожидал того, что юноши действительно так сильно привяжутся друг к другу, ведь обстановка, по мнению Дилюка, не такая уж и опасная, внутри дома.       — Кричи, если что? — Дилюк ласково касается щек Кэйи. Тот кивает, крепко держится за запястья брата. Прикрыв глаза, Кэйа тянет его на себя и крепко обнимает за шею. Дилюк-старший хмурит брови. Те недолго смотрят друг на друга, и юноша уходит, оставляя дверь закрытой.       Старший Дилюк наблюдает за этим нежным жестом.       Сейчас он и представить не может, на самом-то деле, чтобы он просто прикоснулся бы к руке капитана да и мало кто поверит, черт возьми, что когда-то они были настолько близки и нужны друг другу. Но наблюдая за этим трепетом, на душе становится еще более гадко.       И не это причина хмурого, тяжелого взгляда.       Кэйа чувствует эту тяжесть и, пыхтя, садится в постели. Подперев подушку удобно, чтобы не саднила спина, он опускает голову. Заведомо виноват. Перебирает пальцами одеяло и, несмотря на неудобно давящую на голову повязку на глазу, даже не пытается ее поправить. Кэйа смотрит вниз, прячет лицо за растрепанными волосами, сжимается, как котенок.       — Я тебя пугаю, да?       Дилюк решил начать издалека.       — Меня пугает то, о чем вы хотите спросить меня.       — Не думаю, что ты догадываешься, какой у меня вопрос.       Кэйа молчаливо кивнул.       Дилюк слышит, как рвано он дышит.       Чего он так боится?       В голове юноши слишком много мыслей.       А что, если старший ему солгал? Что, если он когда-то рассказал Дилюку обо всем? Что, если когда-то снял при нем повязку, рассказал все, все-все что есть и произошло что-то ужасное? Что, если Кэйа виноват в чем-то, что Дилюк ему не простил и, судя по всему, не простит еще долгое время? Что, если Кэйа сделал что-то, и эти действия так больно ударили по их семье? Что, если Дилюк настолько зол? Таит в себе эту злобу и сейчас готов совершить.?       — Эй, — Дилюк мягко позвал его, аккуратно положив руку тому на бедро. Кэйа нервно дергается и вскидывает голову, так, словно он — деревянный солдатик. — Ш-ш, все хорошо. Дыши. Прикрой глаз, по-тихоньку дыши и считай.       Рагнвиндр старается не показывать испуг. Он скрывает не только приступ страха и непонимание того, что сейчас происходит, но и интерес.       К своему стыду, несмотря на крепкую связь в юности, Дилюк до сих пор не знает причин порезов на чужом запястье. Запястьях, бедрах, плечах и животе. Возможно, это странно — почему спустя столько лет Дилюк решил подумать об этом, с учетом их отношений. Возможно, ему следовало бы спросить у взрослого Кэйи, но почему-то он знает, что тот предпочтет ничего не говорить. Отшутится, упрекнет в безразличии на протяжении последних двух-трех лет, и вообще, какого черта ты спрашиваешь меня о пустяках, дорогой братец?       …через некоторое время Кэйа немного пришел в себя.       После приступа паники он выглядит крайне уставшим и немного изнуренным.       Вновь накатывает липкая тишина. Дилюк гладит его бедро, чувствуя дрожь под одеялом, будто одно неправильное движение и тот готов вскочить и бежать, лишь бы подальше.       — Так… кхм, о чем вы хотите спросить меня?       Кэйа говорит немного хрипло, от молчания.       Дилюк вздыхает, немного настраиваясь на разговор. Нет, это не касается предательства, смерти отца, шпионаже, это… не то.       — Ты можешь не рассказывать об этом юному мне, — Дилюк мягко берет того за руку, касаясь большими пальцами юношеского запястья. — Но взрослому мне нужно знать одну вещь.       — М-м?..       — Почему ты причиняешь себе вред?       Кэйа неверяще смотрит на Дилюка, кажется, всего лишь пару секунд. После чего, его глаз нервно дергается и кажется, вот-вот он готов заплакать.       — Почему ты не спросишь у него?       Ох, и правда.       Было бы это так просто.       — Кхм. Мы не можем поговорить об этом честно. За время, вы… изменитесь. Сильно. Мне совершенно не хочется пугать тебя, но говорить с ним довольно сложно.       Покачав головой, подумав, что эти слова могут ранить юного Кэйю, Дилюк замолчал, продолжая мягко гладить Кэйю по руке. Под подушечками пальцев он чувствует несколько рубцов.       — И… что? Причем здесь я?       Кэйа попытался выскользнуть из рук Дилюка, но тот чуть сжал пальцы. Это несколько напугало.       — Мне не так часто удается держать тебя за руку.       — Вы вообще бываете вместе? — раздраженно, Кэйа фыркает.       — Нет. Это первый раз, когда он ночевал здесь с момента, как наши пути разошлись. Прошло много лет.       — Я… м.       Кэйа замолчал. Дилюк ощутил эту недосказанность — слишком очевидно мальчишка прикусил свой язык. В прямом смысле.       Отчего-то, этот Кэйа напомнил Дилюку большую бочку, наполненную слаймом: от любого перепада давления, от любого неаккуратного касания тот взорвется, разлетится на несколько десятков кусков, причиняя боль другим людям. Ненарошно, может быть, случайно, но тем не менее, это точно произойдет.       Бочка.       Кэйа молчит. Он вновь опускает голову и, наклонив ее немного вбок, старается не смотреть на Дилюка. Он все еще не хочет отвечать на его вопросы, но понимает, что следует сказать хоть что-то. Но в голову ничего не приходит: паника снова настигает его, цепляясь будто лапами голодного зверя, в попытке разорвать.       Кэйа не понимает, Кэйа не знает, Кэйа ничего не понимает, он не знает, что можно говорить, что нет, что произошло, что будет, почему так, где семья, где папа, где Дилюк, его Дилюк, где хоть кто-то, кто… ох.       — Иди сюда, — Дилюк полушепчет; его голос сейчас вряд ли хотя бы немного походит на звонкий юношеский, но кажется, это немного помогает. Он аккуратно обнимает Кэйю, наступая коленом в край кровати. Тот сперва висит на его плечах, словно тряпичная кукла, но стоит тому лишь попытаться отстраниться, Кэйа цепляется.       Кэйа цепляется за него и сжимает с такой силой, что даже под слоем двух тканей, рубашки и домашнего жилета, точно образуются алые полосы царапин. Дилюк удивлен, но продолжает держать Кэйю. Тот дрожит, будто маленький котенок, шипит и, когда мужчина стянул одеяло к стопам, дабы взять Кэйю на руки, мальчишка ломается.       Сидя на коленях у чужого человека, с таким похожим на родной голосом, Кэйа рыдает. Закрывая лицо руками, пачкая кожу слюной, слизью из носа и слезами, Кэйа плачет навзрыд — Дилюк, пусть того не желая, взорвал слаймовую бочку внутри этого ребенка.       Со стороны покажется, что мужчина никак не тронут происходящим. Но на самом деле, все намного хуже.       Дилюк держит крепко — боится уронить. Дилюк не открывает глаз, устраивая подбородок на чужой макушке. Дилюк вслушивается в неразборчивый поток слов, да такой, что даже отъявленные пьяницы ангелов могут позавидовать такой речи. Он слышит что-то о страхе, благодарности, беспокойстве, панике, о желании вернуться домой, слышит, как Кэйа тараторит, зовет кого-то еще и черт подери, это совсем не то, что ожидал Дилюк от этого разговора.       Как такой простой вопрос мог сломать юного Кэйю? О чем тот, в таком случае, думал, стоило Дилюку войти и дать понять, что разговор будет не простым? Неужели есть что-то еще, о чем тот молчит? До сих пор, черт побери, молчит?       Или… Или это уже было? Просто Дилюк не видел. Никогда не видел. Кэйа будто не пытался показать ему эту сторону. Ведь даже бесконечные царапины, порезы, которые Дилюк видел и которые он сам обрабатывал, всегда казались… уже обработанными, даже где-то начавшими затягиваться, и иногда Дилюк видел, что тот будто не хочет, чтобы кто-то его трогал, его руки, но отказать именно ему не в силах. Он будто позволял заботиться о себе, не считая это нужным.       И да, узнай он, Дилюк, об этом в шестнадцать, он был бы обижен и оскорблен до глубины души. Он бы и не подумал о том, что есть еще более весомые причины нежелания Альбериха получать заботу, а решил бы, что это так, неприятно просто, и Дилюк его начинает раздражать, когда настаивает на настойке-другой, повязке иной.       Сейчас, зная больше, чем кажется, думая немного иначе, переоценивая некоторые вещи, Дилюк приходит к пониманию, что все не так просто. Возможно, он действительно не хотел бы… Того, что произошло. Они не дали друг другу и шанса выяснить, сразу рискуя спалить и заморозить все вокруг.       Истерика Кэйи не прекращалась довольно продолжительное время. Дилюк укачивал его, как ребенка, шептал какие-то случайные вещи, лишь бы тот слышал его голос. Кэйю трясло, словно от холода — он то и дело хватался то за плечи, покрытые мурашками, то за голову, словно в попытке вырвать повязку вместе с тем, что осталось от глаза под ней.       Когда тот, кажется, устал, и все же смог хотя бы начать успокаиваться, Дилюк продолжал покачивать его. Правда, теперь он задумывается и над тем бредом, что наговорил Кэйа, в момент истерики.       — Тебе стало немного легче? — Дилюк мягко трогает его щеку ладонью. Горит, да так, словно его били по лицу. — Кэйа?       — Не… не знаю… ах, — тот обессиленно обмяк в руках Дилюка. Слезы всегда отнимают много сил. — Я… Отпусти, отпусти пожалуйста, отпустите…       — Ш-ш, я понимаю. — привстав, мужчина кладет Кэйю в кровать обратно, принимаясь поправлять одеяло. В мыслях он ужасно сильно винил себя за то, что оказался таким сильным раздражителем и буквально причиной подобного инцидента.       — Останься. Ненадолго.       Дилюк удивленно взглянул на опустошенного юношу.       — Я хочу думать, что даже после многих лет ты будешь любить меня.       Что?       — Тебе необязательно говорить что-то…       — …я знаю, что сделал тебе больно. Я сделал что-то ужасное, что-то, что так сильно заставило тебя ненавидеть меня. — Кэйа всхлипнул. Его глаз снова краснеет, а удивительного цвета радужка размывается. Блики становятся еще ярче, и Дилюк невольно думает о драгоценных камнях. — Но мне жаль. Он сожалеет, я… я хочу. Я хочу сожалеть о том, что причинил тебе боль.       Кэйа оказался слишком… не таким, каким его видел Дилюк.       Все эти года.

***

      Дилюк не смог оставить его одного.       Лежа рядом, гладя его теплой рукой по спине, Рагнвиндр смотрел в потолок и размышлял.       Он хотел бы думать, что порезы, которые до сих пор, Дилюк уверен, присутствуют в жизни Кэйи, это тот самый вопрос, на который ему хотелось бы получить ответ. Конечно же, не без этого, но главная причина крылась в потаенных местах души самого мужчины.       Этот юноша уверен в том, что сделал что-то ужасное. Да, это действительно так. В будущем он сделает вещь, за которую Дилюк позволит себе ненавидеть его. Оправдывать это он будет предательством, но задумывался ли Дилюк, что испытывал при этом сам Кэйа? Нет. Эгоистично, но нет, и не должен, он и не обязан был думать о нем, когда на его руках умирал отец.       Но Кэйа любил Крепуса, в этом нет и тени сомнения. Кэйа иногда называл его не отцом, уважительно, а папой. Сам Дилюк также грешил таким нежным словом, но Кэйа — намного чаще. По началу это было причиной шуток и острых подтруниваний, которые всегда задевали Кэйю, но вскоре младший Рангвиндр просто принял это, в какой-то мере, даже жалея Кэйю. Он помнит, каким мальчишку привел отец. Мокрым от дождя, босым, в каких-то непонятных тряпках вместо одежды и единственное, что выглядело прилично и как-то даже отличительно хорошо — повязка на глазу, из-под которой ничего не было видно. Ни бинтов, ни шрамов, но Кэйа заверил, что это — подарок вора, который спас его и принял мальчика на какое-то время к себе, пока того не убили другие, более влиятельные люди с Черного рынка.       Дилюк помнил всю эту жизнь с Кэйей — когда они сблизились, Дилюк испытывал очень много эмоций, о которых сейчас-то вспоминать довольно постыдно и даже неловко. От первого в юношеской жизни возбуждения до откровенного желания съесть, в приливе внезапной любви и заботы к брату.       Брату.       Считал ли Дилюк его братом? Больше да, чем нет. Почему-то он не хотел впускать Кэйю в свою душу до последнего, и когда Крепус уехал, мальчишки были предоставлены Ордо и себе. По большей части, себе, отчего тогда Дилюк и впервые задумался, брат ли Кэйа ему, или кто-то больше.       Это бы с лихвой объяснило ту боль, которую Дилюк испытал от… тех слов. Слов о шпионаже, о том, был рад быть в семье, но Дилюк никогда ею для него не становился. Слов о том, что Дилюк милый, но ему следовало не привязываться к Кэйе так сильно, ведь теперь, когда Крепус мертв, их ничто больше не держит рядом.       Дилюку было больно.       В тот день его оставили два самых близких человека, и тогда, когда разгорелся пожар и его тело едва не вспыхнуло как спичка, когда сама Селестия даровала ему Глаз Бога, Дилюк был полон гнева. Ненависти и невероятного желания, черт возьми… отомстить. Причиняя ответную боль, такую же, равную той, что разорвала его сердце и душу в клочья.       И возможно, если бы Селестия не одарила его пиро-элементом, Дилюк бы взялся за Глаз Порчи, и кто знает, чтобы произошло с ним. Поглотило бы его тело агония и страдание? Был бы он в силах противостоять этому желанию, отомстить, но не убить?       Дилюк… Дилюк никогда не хотел убивать Кэйю.       Возможно, он правда грозился этим так часто, что сам перестал предавать этим словам истинное значение, не подразумевая вполне реальные ощущения и последствия. Дилюку не нужно было бы это — еще больше проблем, для чего? Сделай больно, но не причини большого вреда. Парадоксально, но правдиво.       Лежа в постели с юным Кэйей, чей сон все же беспокоен, Дилюк ловит себя на мысли, что… Тоже поступил не очень хорошо, по отношению к нему. Он не видел многих вещей, не задавал вопросов, считая, что это не нужно. В тот день Кэйа говорил все те ужасные слова с таким лицом, словно… Словно с его плеч падает невероятных размеров гора. Камнем за камнем, будто сам Гео Архонт наложил на него проклятие окаменелости и сейчас он болезненно оживает.       Конечно, Дилюк принял это так. Легкомысленно, однобоко, односторонне.       У Кэйи могли быть причины не говорить этого раньше. Как тараторил этот ребенок, сопящий у него под боком, он хочет, чтобы Дилюк любил его. Чтобы ни случилось, как бы он ни поступил.       Если он говорит о каких-то поступках, о которых уже сожалеет, но которых в своем времени еще не совершал, вероятно, Дилюк не знает огромного груза за спиной такого вульгарного и легкомысленного капитана кавалерии. Его мнение могло бы и не меняться, его вообще может это не трогать так глубоко, ведь это дела прошедших дней, однако.       Кэйа — часть жизни Дилюка.       Часть, которую он не может вычеркнуть, которую не может выжечь будто старую страницу. Слишком значимая часть.       Странным образом, но Дилюк осознал, что после произошедшего Кэйа, по большому счету, не был груб с ним. Точнее сказать, он был груб только в ответ на грубость, но и то, начитанный человек назвал бы это попыткой ответить так же, на уровне, но у Кэйи получалось относительно хорошо. Дилюк в сердцах говорил, что Кэйа будто выглядит так, что желает, чтобы его ударили. Кэйа отшутился о каких-то наклонностях молодого мужчины, однако в его взгляде была тяжелая горечь, что легко смел озорной огонек, зажженный наспех, для того, чтобы скрыть даже дымку своих истинных чувств.       А что, если по какой-то причине Кэйа действительно хотел, чтобы Дилюк ударил его?       Что, если Кэйа действительно хочет, считает нужным, чтобы Дилюк ударил его? И почему, с тех самых далеких пор, никогда не пытался предотвратить даже импульсивные замахи не то бокалом, не то бутылкой в свою сторону?       Дилюк нахмурился и хмыкнул.       Вновь взглянув на свернувшегося в комочек юношу, Рагнвиндр лишь прошептал себе под нос с десяток ругательств.       Архонты, какой же он идиот.       — Что же тебе сниться, что ты так дрожишь?       Дилюк склонил голову и, чуть повернувшись, крепко обнял Кэйю. Тот дрожал всем телом, словно через него пропускают электро-элемент не пульсом, а постоянно. Холодно… Вряд ли, Дилюк достаточно теплый, в комнате также тепло и даже немного душновато. Кэйа дрожит от внутреннего холода, но у него еще нет Глаза Бога. Есть ли что-то еще, что так сильно мучает его тело?       Кэйа обнимает его в ответ, пряча нос в изгибе шеи. Мужчина поджал губы, ощутив легкое смущение: если сейчас кто-то войдет, это будет явно весьма щепетильная ситуация. Хотя бы потому, что в его руках не просто случайный юнец, ищущий тепла в чужом теле, а буквально, Кэйа. Да еще и такой беззащитный.       Беззащитный.       Дилюк подавил смешок: Кэйю редко увидишь без своего кремниевого доспеха. Думается, только Розария могла бы видеть его примерно в таком же состоянии, но эта мысль немного противна Дилюку. Он ничего против этой девушки не имеет, не доверяет, но она явно не плоха и к Кэйе относится крайне снисходительно, хотя порой в ее взгляде Дилюк видит далеко не романтическую заинтересованность.       Мужчина чувствует, как руки Кэйи, сжимающие на спине рубашку, чуть расслабляются. Он вновь успокаивается, но явно не собирается отстранятся, несмотря на взмокшую челку. Дилюк аккуратно убрал волосы с его лица.       И тут же нахмурился.       Нахмурился и мысленно обругал себя — лицо юноши еще было скривлено из-за неспокойного сна, но постепенно также расслаблялось. Брови, скулы, нос и губы — его щеки не были так натянуты, морщины разглаживались, переставая резать нежное лицо. Кэйа и правда был очень красивым, даже миловидным юношей. Необычная внешность — от глаза, что отличался даже зрачком, до строения самого лица, какое-то немужественно мягкое, совсем не грубое, хотя у мальчиков его возраста уже давно как появлялись первые изменения. Дилюк ласково гладит его по щеке, чувствуя сильную, тяжелую вину. Он же даже не пытался понять его. Видя, что на протяжении всех тех лет Кэйа страдал, видимо, от своей ноши, немудрено, что он испытывал в тот день такое облегчение.       Но действительно ли ему стало легче? Намного ли?       Дилюку кажется, что все эти мысли всего лишь плод того, что он уже больше часа лежит в обнимку с очаровательным юнцом, что сопит во сне. Хотя, зачем убеждать себя снова в чем-то, что не является правдой даже наполовину?       — Отоспимся, — Дилюк нервно прикусил язык. Кэйа нервно дергал пальцами — мужчина мягко взял его руку в свою, чуть сжав. Слова, которые он хотел было сказать, так и не вырвались из его горла, застряв где-то на языке.       «Я буду с тобой.»       Поцеловав Кэйю в лоб, прижавшись к горячей коже губами, Дилюк прикрыл глаза.       Он не желал признавать себя еще худшим человеком, каким может быть, был и сам Кэйа. Ему всегда казалось, что он больше справедлив, нежели жесток, но видимо, это ложь. Ложь, придуманная для того, чтобы оберегать самого себя.       Юный Кэйя едва приоткрыл глаз, когда ощутил поцелуй.       О, черт возьми.       — В-вы.?       — Ш-ш, — Дилюк легко отстраняется. — У меня нет возможности снова целовать тебя в лоб. Всего лишь один раз.       — Папа будет недоволен, если узнает.       — Но его здесь нет. К тому же, я достаточно взрослый, чтобы он не ругал меня.       Кэйа слабо хихикнул.       Из-за немного отекшего после плача лица, Дилюк даже не заметил его румянец.       Кэйа не должен думать о таких вещах. Не должен даже допускать мысли, но… Ох. Ему всего шестнадцать.       Им было по шестнадцать, когда Кэйа попросил Дилюка не целовать его в щеки.       Дилюк, помнится ему, тогда немного обиделся, но возмущаться не стал. Они оба понимали, но не обсуждали первые переживания.       Возможно, они вовремя поставили границу, иначе бы это точно привело бы к тому, что могло бы испортить все.              Или нет?