Supernova

      Посмеиваясь над странной шуткой Эльзера, Кэйа покачивает ногой.              Он сидит на диване, закинув ногу на ногу.       Не то чтобы ему не хотелось пройтись — возможно, он бы с удовольствием погулял бы где-нибудь в Вольфендоме, посидел бы у Каменных Врат, но оставлять винокурню… Кхм, Кэйа немного слукавил. Ему хотелось бы побыть здесь. Возможно, в своих потаенных мыслях он все еще называет это место своим домом, несмотря на то, что Дилюк и его слуги многое переделали. Например, некоторые комнаты сейчас совсем не для гостей и больше походят если не на склад, то на какие-то кладовые, где обычно хранят разного рода ненужные вещи. Исключением стал только второй этаж, на котором сохранились все комнаты. Даже его собственная.       Вообще, она заперта.       Кэйа пробовал войти туда, но ломать замок не осмелился: они и так не в лучших отношениях с Дилюком, и пусть раздражать его было некой целью, это не значило, что ему стоит дергать мужчину даже дома. Хотя, ему почему-то кажется, что и сам Дилюк редко здесь бывает.       За беседой с Эльзером Кэйа поймал себя на мысли, что совершенно не слышит то, что говорит мужчина. Он настолько увлечен своим рассказом о планах на винокурню, что капитан лишь улыбается и кивает, изредка переспрашивая для вида активного слушателя.       На самом деле, Кэйа чувствовал себя весьма странно.       Он плохо спал ночью, настолько, что Глаз стал нервировать сильнее. Эта штука возбуждается каждый раз, стоило Кэйе пустить в свою голову не самые холодные мысли, касающиеся его жизни. Когда мужчине удалось немного поспать, всего лишь три часа к ряду, его встретил кошмар. Очередной.       Как-то он обсуждал это с Альбедо, что знает об этом недуге. О Глазе и проклятии, что буквально сводит с ума. Алхимик нарёк это скверной, но сказал, что не уверен, что в случае с Кэйей скверна выглядит так, ведь при таком раскладе, она должна была настигнуть и Альбедо тоже. Но этого, пока что, не происходит.       Хотя мужчина и не исключал возможность того, что в его ситуации все идет по-другому. Кэйа плохо помнил о своей жизни в родной семье, просто потому, что он был еще очень мал и толком-то не понимал, не осознавал дом домом, настоящим, а людей вокруг — как близких подчиненных, как тех, кто в любом случае пойдет за ним. Но случившаяся трагедия перечеркнула все, а также и его воспоминания, в каком-то смысле.       Кэйа не помнит, сколько ему лет.       Когда Эльзер внезапно встрепенулся и, схватившись за книгу учета, ушел, Кэйа выглядел удивленным и обескураженным. Мужчина промямлил что-то, неразборчиво, и капитан просто пожал плечами. Если так торопится, то может, так и нужно.       Устроив руки замком на своем животе, Альберих размеренно покачивал ногой. Прикрыв глаз, он старался применить одну из техник медитации, которой научился у воришки сокровищ, но выходило из рук вон плохо: Дилюк так и не вышел из спальни, где были дети, в то время как младший весьма грубо захлопнул дверь.       Кэйа заметил, что Дилюк направляется именно туда минут, кажется, десять-пятнадцать назад, но с ним не здоровались. Тот решил ответить тем же. По началу он искренне не обращал внимание на неугомонного рыжего юношу, что подобно собаке сторожил дверь спальни, пока не ощутил, как тот сел к нему на диван.       О, подумалось ему, неужели.       Лениво приоткрыв глаз, капитан искоса наблюдает за юношей. Внезапно он кривится.       — Архонты, дорогой, не грызи ногти. Ужасная привычка.       — Да-да, — саркастично соглашается юный Рагнвиндр, и Кэйа понимает, что его слова снова пролетели мимо ушей. Они не ссорились, в юности, по этому поводу, так как у каждого было достаточно такого рода действий, странных и призрачно успокаивающих.       — Дилюк там давно, и тебя прогнал. Он ничего не говорил? — Кэйа мягко интересуется, не нарушая образовавшуюся дистанцию. Хотя, признаться, видеть такого Дилюка снова — приятно. Особенно в таком настроении, ведь Кэйа нечасто видел его настороженно-нервным, просто потому, что при нем тот таковым никогда не делался.       — Сказал, что хочет о чем-то поговорить с моим Кэйей, и чтобы я этого не слышал. Дурацкие секреты, не находишь?       Кэйа рассмеялся.       Блестящая формулировка, от которой открывается шрам за шрамом.       Мой Кэйа. Мой Дилюк.       Они так часто обращались друг к другу именно так, что сейчас, когда в свой адрес Кэйа слышит больше пафосного официоза, подобные слова звучат странно, но очень приятно, где-то в глубине души.       — Мы соблюдаем правило, которое дала Лиза. — Кэйа склонил голову к плечу, смотря на юношу. — Не говорим о том, что произойдет, чтобы не предотвратить и не сбить уже имеющуюся историю. Иначе проблем… станет больше. Кто знает, что случится, если ты не поступишь в своем времени так, как поступил в прошлом взрослый Дилюк. Как это отразится на нем.       Дилюк вздохнул.       — …я слышу, как он плачет.       — Он часто плачет, не переживай за это.       Юноша возмущенно-удивленно смотрит на мужчину, внезапно схватив его за запястье.       — Что?       — Это всего лишь часть жизни, которая была, есть и будет. Не бери в голову, малыш.       — Подожди, что? Как понимать, он часто плачет?       — Я не помню, что творилось в моей голове, когда мне было шестнадцать. Кто знает, может, надумал себе ерунды и рыдал, как нежная дева, — легкомысленно пожав плечами, Кэйа смеется. Дилюк сжимает его руку крепче.       Капитан обращает на это внимание, и чувствует невероятную боль. Душевную. Обманывает, снова и снова. Но, в этом случае, подобное оправдано и он не должен чувствовать себя виноватым или так, словно он опять делает больно намеренно. Правда ведь?       — Все хорошо, — Кэйа вздохнул. — Будьте вместе, хорошо? Поверь, ты очень помогаешь ему просто тем, что ты рядом.       — …а тебе? Он тебе помогает?       Юный Дилюк это просто что-то, Кэйа борется с желанием закатить глаза. Рагнвиндр в принципе довольно сообразительный человек и обмануть его крайне сложно, но видимо, в юности этот своеобразный дар проявлялся куда лучше и больше, просто потому, что… он был чист. Чист и открыт.       — В каком-то смысле, да. — Кэйа кивнул, пожав плечами. — Мы… мы не близки так, как раньше, но тем не менее, то, что я здесь — уже говорит о его благосклонности ко мне.       Дилюк задумался. Кэйе показалось, что он слышит звук шестеренок, крутящихся в его голове.       — Я… Я все же не могу понять, — юноша беспомощно откинулся на спинку дивана, запрокинув голову. Он косится на дверь, явно нервничает, но отчего-то старается довериться взрослому. Но это сложно, ведь этот Дилюк — едва ли то, каким видел себя шестнадцатилетний спустя пару тройку лет. — Не могу понять, что же мой Кэйа может сделать, чтобы я отказался от него?       Альберих поджимает губы.       И правда, что?       …на самом деле, Кэйа не знает, что чувствует Дилюк.       Он видит стойкое отторжение, отвержение и явное пренебрежение, однако, были ситуации, которые Кэйа не мог интерпретировать никак, кроме простой фразы — он просто сошел с ума, с чего бы он это делал? Когда Кэйю знатно потрепали Фатуи, после неудачной сделки и стычки с ними, куда он пошел один, без поддержки, Дилюк был одним из тех, кто какое-то время даже навещал его в лазарете. Не считая милой Барбары, в чьи заботы входит лечение таких же сумасшедших, как Альберих, Сахарозы, что носила ему разного рода снадобья Альбедо, сам алхимик и Джинн, с Лизой, что навещали в лекарне.       Дилюк появился всего два раза.       В первый раз он явно боролся с желанием бросить в Кэйю сменную одежду, которую принес из его дома, потому что Джинн попросила. Да, капитан тогда высказался, саркастично и немного похабно. Во второй раз Дилюк явился внезапно и с пустыми руками, что отметало предлог «я просто передал тебе эту вещь». Мужчина был в палате всего лишь несколько минут — спросил, на месте ли все кости Кэйи и как удачно они срослись. Капитан был немного удивлен такому поведению, но не растерялся, демонстрируя ноги, от лодыжки до колена: они были раздроблены, в первые часы вообще походили на отбивную с костями, но тогда были пусть и синюшными, но привычно стройными, с сухим рельефом мышц.       Дилюк не выглядел удовлетворенным или обеспокоенным. Словно выполнив миссию, мужчина оставил его в полном замешательстве.       В сердце Кэйа подумал, что о нем беспокоятся, в голове же — он просто проверил, живой или нет. Ничего такого странного, ведь его вновь могли попросить.       Альберих старался избегать мыслей о том, что Дилюк все же не зол на него, и где-то по-своему, но вряд ли оставит одного. Это ужасно гложет: Кэйа считает себя недостойным этого. Дилюк все еще важный человек в его жизни и да, черт подери, он изводит. Изводит словами, действиями и постоянными попойками у ангелов. Зачем? Кэйа не любит думать об этом, но порою мысли настигают и его, будто шквальным ветром.       Он хочет, чтобы Дилюк ненавидел его.       Но не потому, что сам испытывает это чувство к нему, нет. Скажи ему кто, что Дилюк опять отправился в опасное место совершенно один, Кэйа действительно сорвется с места, сбросив все на плечи Хоффмана. Сорвется и побежит, заставит трепетать ледяной коркой все, что будет на пути.       Просто, Кэйа ненавидит себя за то, что сделал. За то, что вообще оказался обреченным на такое жалкое существование.       Когда родной отец, чьего лица Кэйа не припоминает из-за хлопковой ткани на лице, бросил его одного, Альберих почувствовал предательство, первое и самое разрушающее, что скажется на его жизни. Вопреки ложным воспоминаниям, его никто не готовил к такой отважной миссии. Скорее, это выглядело так: вот, маленький Кэйа истекает кровью из-за Глаза, что проявился, когда ему было года четыре, может быть, пять. Вот его родители, истощенные, но с извращенным блеском в глазах. Вот остальные взрослые, пришедшие взглянуть на Спасителя.       Вот, маленький ребенок, на которого возложили груз, привязывая к шее веревку. С каждым новым узлом становится все больнее и тяжелее. Кэйе говорили — ты должен заставить их страдать, ты должен заставить их умереть, хотеть умереть, разве ты не скучаешь по дому, который у тебя был отнят? Ты должен уничтожить, стереть, испепелить, разрушить так, как они разрушили твой дом.       Чей дом? Кэйи, что был рожден невесть где? Кого заставить? Людей, что приняли его как родного и заботились о нем? Людей, которые никогда и не знали, что совершили их предки?       Дилюка, который обещал защищать его от ночных кошмаров? Крепуса, что оставался с ним до самого утра, когда у него поднималась температура?       Альберих старался жить ненавистью. Старался — он был похож на дикого волчонка, когда Крепус привел его в дом. Ему говорили — ненавидь так, как ненавидят тебя, но почему-то ребенок этого никогда не чувствовал. Крепус никогда не бросал его, в отличие от кровного отца. Так кого нужно наказать?       И это звучит парадоксально, но Кэйа так жил. И живет.       Иногда Глаз ноет. Сперва это похоже на мигрень, которая встречается у многих людей. Потом — все, что Кэйа видит и здоровым глазом, плывет. Смешивается в чудаковатые образы, от которых по ночам он кричал белугой, пока был мал. Да и не мал, тоже. Немного погодя, у него звенело в ушах, и ему казалось, что он слышит чьи-то крики. Душераздирающие крики, просьбы и мольбы, и вскоре он видел невообразимого ужаса картинки, словно это — напоминание о том, что случилось сотни лет назад.       …но почему ради тех людей Кэйа должен так мучить себя?       Когда Кэйа рассказал Дилюку всю правду, за исключением Глаза, он понимал, что делает. Ему казалось, что так будет правильно: Дилюк наконец-то освободится, освободится и Кэйа, но последний понесет праведное наказание, в виде ненависти самого любимого человека. Кэйа заслуживает этого, по его мнению.       Он не может оправдать ожиданий кровной семьи, променяв ее на названную. Он не может оправдать ожидание названного брата, которого любит больше жизни — не потому, что не может или не хочет, а потому, что должен не оправдать. Он не должен был быть рыцарем, Кэйа вообще не должен был быть счастлив с этими людьми, которых обязан был ненавидеть. Но как ненавидеть тех, кто не виновен? Ни в чем?       Каждый раз, когда Дилюк обнимал его, каждый раз, когда Кэйа чувствовал себя счастливым рядом с ним, ему казалось, что он предает. Предает с каждым мигом все больше, ведь за спиной Дилюка — Крепус, отец, дом, Мондштадт. За спиной Кэйи — озлобленные остатки народа, движимые скверной и ненавистью ко всем, кто хоть как-то связан с погибшей страной. Каждый раз, когда Дилюк целовал его в лоб, а Кэйа отвечал нежными объятьями, крепкими-крепкими, Глаз ныл все сильнее. Он не должен быть счастлив с теми, кто построил счастливый город на костях других людей, вторило ему подсознание. Но он не мог не чувствовать себя счастливым.       Кэйа ненавидит себя так сильно, что кажется, его легкие живы лишь благодаря целебным настойкам и волшебным рукам Барбары. Ненавидит себя настолько, что в юношестве и правда оставлял множество следов на своем теле, не понимая, зачем оно ему вообще нужно, если ничего полезного, черт подери, его чертов Глаз не дает.       — Мы разочаровали вас, да?       Кэйе не то, чтобы важно знать.       Он предполагает, что да, разочаровали, потому как он помнит. Помнит то, как эти двое желали стать рыцарями, быть в одном отряде и вообще, кто бы посмел их разлучить? Варка часто посмеивался над этим стремлением быть вместе. Посмеивался и тонко намекал Крепусу, что ему следует быть осторожным со своими сыновьями, но в его голосе никогда не звучало осуждение. Скорее, мужчина ставил Крепуса перед фактом, который также мог бы случиться. О мнении отца Кэйа не знает, так как во время подобных разговоров мужчины предпочитали остаться либо вдвоем, либо вообще замалчивать и шутить.       — Да, — Дилюк довольно честен, однако, Кэйа замечает проблеск страха. — Я… Я хочу, чтобы вы помирились. Сложно принять такую реальность.       Кэйа кивает и легко смеется.       Больно.       — Но, в одном я уверен точно, — юноша немного смущается, отводя взгляд. Он что, собирается сказать что-то, что взрослый Дилюк точно бы в лицо не посмел? Упрямец. — Он вряд ли ненавидит так сильно. Скорее, ты просто раздражаешь его. Ну, знаешь, вы… Эм, странные. Зная его, точнее, себя, я бы ударил такого как ты несколько раз, да так, что этот человек вряд ли захотел бы встречаться со мной снова.       — Ты уверен? — Кэйа подпирает голову рукой, упираясь локтем в бедро. — Откуда ты знаешь, что он не бил меня?       — Я уверен в том, что он этого не делал.       В точку.       Дилюк никогда не бил его, даже в ситуации, когда Кэйа явно напрашивался. Напрашивался — Кэйа хотел, чтобы Дилюк ударил его. Он бы даже не сопротивлялся.       — Еще… Мы не говорили с моим Кэйей об этом, но не думаю, что ему вообще стоило бы знать об этом, — Дилюк явно настроен на разговор, и Кэйа вполне не против. Просто потому, что он явно ожидает чего-то плохого или хуже, как впрочем, всегда. — Когда я обрабатываю его раны, скажи, ты ведь сам их делаешь?       — Какие раны?       Дилюк кривится.       Кэйа чувствует, что тому тяжело.       — На руках. Ногах. Животе. Вот эти… наверное, у тебя должны быть шрамы?       — Есть.       — Так скажи мне, — Дилюк поднимает на Кэйю алые глаза, отчего взрослый чувствует, как его дыхание прерывается. — Почему ты это делаешь? И почему никогда не разрешал мне помогать тебе?       — Я не не разрешал, — мужчина поджал губы.       — Я никогда не видел их свежими.       — Ну, я же мог спра…       Дилюк всхлипнул.       — Я в чем-то виноват? Я как-то обижаю тебя?       Альберих давится.       Дилюк набрасывает на его шею невидимую петлю.       — Если… Если делаю что-то не так, скажи. Скажи, пожалуйста. Я никогда не говорил отцу о том, что видел, храня твой секрет.       Это так похоже на них.       Хранить даже такое дерьмо, но вдвоем.       — Ты бы не хотел, чтобы он знал, да?       — Да. Ты очень разговорчив, мне… непривычно, — Кэйа прикусывает губу.       — Да-да, вряд ли вы вообще говорите друг с другом как люди, а не как два идиота.       — Оу, суровая фраза. Сбивающая весь накал страстей, архонты.       — Ты совсем не похож на моего Кэйю. — продолжил Дилюк, вздохнув. — Но теперь я вижу, что похож. Наблюдая за вами, я кое-что начал понимать… Теперь я думаю, что вы оба просто не можете. Что случилось между вами, то видимо, неизбежно, да?       — Неизбежно.       Отец умер.       Дилюк убил его.       А я — Дилюка.       В тот день их сердца сломались. И скрежет мечей — всего лишь звук бьющейся души, когда каждый запирал самые теплые воспоминания в крепчайшей клетке.       — Но скажи мне, — Дилюк всхлипнул снова и отвернулся. Кэйа хотел бы подать ему платок, который всегда носит с собой. Платок, который Дилюк дарил ему в первый день рождения на винокурне. — Ты правда думаешь, что он ненавидит тебя? Мне кажется, что нет.       — Почему? — Кэйа смеется. — Поверь, я сделал много дерьма, чтобы он…       — Но при этом, ты здесь. — резонно заметил младший. — При этом, вот эта хреновая ваза, ты же ее дарил? Безвкусица, бесполезная вещь, но она стоит здесь. Я бы вообще выбросил ее, но это твой подарок.       Дилюк никогда не выбрасывал его подарки.       Юноша явно пытается что-то сказать, но это слишком сложно для него. Он словно боится, убегает от своих же слов, он хочет, чтобы они были сказаны, но что-то мешает. Кэйа не понимает, но каждый раз, когда Дилюк вздыхает, собирается с мыслями, Альберих чувствует дрожь в своих пальцах.       — …я никогда бы не отказался от тебя. Что бы ты ни сделал. Как бы ты ни поступил. Я хочу верить в то, что у тебя были на это свои причины. Но…       — …мой Дилюк очень упрямый. Я не хочу, чтобы что-то менялось, — ложь, — не хочу, чтобы… чтобы все было как раньше. Я заслуживаю того, что происходит. Малыш, я правда был бы рад рассказать тебе, но не могу. Это не то, что ты должен…       — Ты ведь любишь его, да? Все еще? Поэтому делаешь так больно?       Дилюк поджал губы. В его глаза отражается страх и надежда, ярчайшим пламенем переливаясь на дне зрачка. Кэйю застали врасплох. Он должен соврать, должен сказать… Должен сказать хоть что-то, пока висит тишина, пока не слышно даже чертовых шагов горничных, что так и норовили бы испортить.       Но что портить?       — Я уверен, что он тоже любит тебя. Вам бы обняться, знаешь, — Рагнвиндр смеется, и Кэйа чувствует желание обнять его. Плечи Дилюка дергаются, глаза краснеют и мокреют. Еще чуть-чуть, и он заплачет. — Сказать. Рассказать, объясниться. — он опускает голову и судорожно вздыхает. В его глазах стоят слезы. В дрожи голоса Кэйа так и слышит главное — пожалуйста, помиритесь. — Так ведь нельзя.       — Малыш.       Кэйе больно.       У него стоят в горле слезы, ему так сложно смотреть на этого ребенка. Кэйа думает, что этот юный Дилюк — все еще его Дилюк, только меньше в размере. Это тот Дилюк, которого Кэйа сломал.       Старший наблюдает. Смотрит, старается натянуть маску сожаления и какого-то умиления, ведь… Да какое к черту умиление? К чему это все, если еще немного, и Кэйа просто сорвется?       — Чт…       Когда Дилюк обнимает его, мир рушится.       Кэйа не может прикоснуться к нему, он беспомощно расправил руки и кажется, перестал дышать. Юнец висит на нем, крепко-крепко обнимает — Кэйа чувствует биение его сердца. Он взрослый, он старше, он не должен…       Не должен. Совсем не должен, он обязан прекратить это к чертям собачьим, но сила, внутренняя сила и убеждения дали трещину. Живой глаз крепко зажмурен, но лишь для того, чтобы не дать ни слезинки упасть на нежную кожу юного Дилюка. На его душу.       Еще чуть-чуть, говорит себе Кэйа, еще немного и малыш сам отпустит его, но почему-то этого не происходит. Почему-то его собственные руки бережно обнимают, прижимают к себе, а голос и вовсе пропадает. Горло выпускает лишь хрип, его ранили в самое сердце. Жалко всхлипнув, Кэйа прячет лицо в плече юнца и крепко обнимает. Его тело холоднее, из-за крио, что течет по его венам, но сейчас все горит. Горит той птицей, которую Дилюк словно всегда таил в своем сердце, но теперь ее крылья оставляют пепел не хиличурлов, а самого Кэйи, его трепетно выстроенной защиты.       — Прости, прости-прости, — шепчет мужчина. — Прости, я так сильно люблю тебя, прости.       Дилюк дрожит. Кэйа чувствует, что тот тоже — плачет, его горячее лицо мокрит рубашку на плече, а руки нервно перебирают самую длинную прядь волос.       — Я так сильно люблю тебя.       Кэйа не может говорить. Он не может сказать этому мальчику все, что черт подери должен, еще не время. А когда скажет… они почувствует изменение? Они вообще запомнят это?       Когда дверь спальни Аделаиды открывается, Дилюк все еще висит на Кэйе. Ему ужасно стыдно поднять красное от слез лицо, поэтому он все еще сидит на крепких коленях мужчины. Кэйа тоже не оборачивается. Он молчит, его глаз широко раскрыт — архонты, а если он услышит? Если увидит? Блять-блять-блять…       Но отпустить не может.       Не может отпустить юношу сейчас.       Хочется украсть еще несколько секунд возродившегося чувства. Чувства, что все хорошо.       По тяжелым шагам Кэйе и думать не нужно — он знает, что это Дилюк. По тому, как крепко — куда крепче? — сжал его шею юный. Но…       Тишина.       Дилюк, может быть, не заметил их?       Заметил.       Заметил, но, утирая собственные слезы, поспешил вернуться в свою спальню.

***

      Кэйа нервно курит.       Его рука дрожит. Ему приходится придерживать запястье.       Юнец умудрился вытянуть всю душу. Вытянуть, вычистить, и сунуть обратно, будто тряпку. Когда Дилюк оставил их вдвоем снова, тот лишь немного погодя вернулся к своему Кэйе. У взрослого не хватило смелости пройти за ним.       Ему неведомо то, что происходило в спальне. Ему кажется, что Дилюк пошел расспрашивать его о каких-то вещах, но мальчик не смог выдержать и, скорее всего, на него накатила паника, а Дилюк всего лишь успокаивал. Иначе объяснить рыдания, что доносились на весь этаж, вряд ли можно, не считая разного рода похабщины.       Но Дилюк никогда. Кэйа уверен. Дилюк никогда не опустится так низко. Да и скорее всего, ему было бы даже противно.       Ха-ха. Это юный малыш может обнять его, Кэйю. Взрослый… Взрослый знает, видел, терпел слишком много, чтобы внезапно взять и прикоснуться даже к его руке.       Порезы на руках и правда зажили, а специфическая мазь, с ужасной вонью, сделала рубцы едва заметными — нужно точно знать, куда направить взгляд, чтобы очертания стали хоть чуточку видимыми. Не зажили лишь бедра и пресс, но это всегда можно списать на битву. Пусть и с самим собой, но для других — так, с кем-нибудь плохим. Иронично.       Кэйа ненавидит себя больше всего на свете. Дилюка же — любит. Любит, и поэтому наказывает сам себя тем, что тот груб с ним. Каждое слово оставляет глубокий след, но Кэйа заслужил это. Он вообще вряд ли заслужил что-то хорошее, и все то, что дала ему винокурня, должно быть отдано. Кэйа омывает каждое воспоминание кровью, считая, что так правильно.       Он вообще хоть что-то делает правильно?       Сигарета за сигаретой; тяжелая смола будто ощутимо стекает по легким в бронхи, и Кэйа закашлялся. Сплюнул странноватого цвета жижу — подумаешь, ничего страшного. Выветрится.       Теперь, косясь на дверь винокурни, ему жутко заходить. Трусит, трусит как чертова мышь, но и поделать ничего не может — окурок за окурком оставляет шрам на предплечье, и он едва не сжигает ткань рубашки.       Какое-то время Кэйа смотрит на относительно чистую кожу. В голове снова пульсирует мысль — возьми, надрежь, посмотри. Полюбуйся.       Кэйа сопротивляется, но облегчение, приносимое таким простым, казалось бы, действием, также крайне заманчиво и устоять сложнее, чем перед порошками с Черного рынка.       — Кэйа.       Кэйа вздрагивает. У него всего пару секунд, чтобы обернуться и очаровательно улыбнуться, но это выходит слишком криво; юноша слишком сильно ударил по этой маске, Кэйа не успел ее склеить       — Дилюк.       Мужчины смотрят друг на друга какое-то время, молча.       Кэйа хотел бы спросить что-то, что явно выведет его из себя — это в его стиле. Что-то похабное, мол, эй, почему моя юная копия так плакала, неужели в тебе такой зверь, братец?Но это так мерзко, что от самой мысли Кэйе становится не по себе.       Он не хочет делать больно себе. Точнее, тому ребенку. Он и без того страдает.       Дилюк смотрит на нервно подрагивающую руку. Сигарета догорает, еще немного и коснется уплотненной губки-фильтра. Мужчина достает свой портсигар и подкуривает одну, подойдя поближе. Упирается локтями в перила и, не смотря на капитана, говорит:       — Они невыносимы, да?       — Невероятно.       Они снова молчат.       — Не делай так.       Дилюк на него даже не смотрит. Кэйа, долго смотрящий на горящий фильтр, поджал губы.       — Пожалуйста.       Какого черта?       В глубине души Кэйе вторит эгоистичная чертовщина — какая тебе разница, ха, тебя это не касается. Но крупица разума внезапно пульсом плюет одну мысль — а если касается? И касалось все это время? Юноша ведь говорил об этом.       Это не должно быть правдой.       Кэйа поднес окурок ближе к запястью, но след остается не на смуглой коже. Дилюк выбивает его из пальцев прежде, чем Кэйа прижимает его.       — Нам нужно… что-то сделать. Наверное.       — Эти дети наговорили многое, не правда ли? — Кэйа неловко смеется, но Дилюк, на удивление, просто кивает.       — Я еще не готов к этому. Мне стоит выпить несколько пузырьков настойки озерной лилии. Ты ведь тоже их пьешь.       — Тяжело спать.       — Хочешь… лечь со мной? В одну комнату?       Кэйа удивленно смотрит на мужчину.       Этот вопрос застает его врасплох.       — …ах, — все, что может произнести капитан, чувствуя, как ноги немного подкашиваются. Нет. Не может быть. — И что скажут твои слуги? Два взрослых мужчины, спят вместе…       — Я не предлагаю тебе делить мою постель. Она слишком маленькая, да и… ты храпишь.       — То есть, в другой кровати, но в твоей комнате, я не буду храпеть?       — Не в мое ухо.       Кэйа дергается крайне нервно и отворачивается.       Дилюк, словно тот малыш, не унимается. Черт, этот засранец выбрал подходящий момент. Кэйа ломается изнутри, а тот словно специально продолжает.       — Я… Я не пью, но мы могли бы… Эм, поужинать. С вином.       — Предлагаешь мне алкоголь? — Кэйа хочет усмехнуться и сплюнуть что-то вроде оу, господин Дилюк, вы так великодушны ко мне, неужели я на правах гостя, но это слишком долго, слишком сложно, и его голос крякает , и это сперва немного пугает. А вскоре, и сбивает с мысли. Кэйа, неожиданно для Дилюка, и себя самого, опускает голову.       Он не хочет.       Ничего.       — …нам нужно побыть одним немного, не думаешь?       Дилюк вздыхает.       — Да. Не без этого.       Какое-то время мужчина держит сигарету в пальцах и, хорошенько затянувшись, начинает хлопать себя по карманам. Кэйа не обращает внимание. Выудив крупную связку ключей, Дилюк немного крутит один неказистый ключик в пальцах. Со вздохом, Дилюк протягивает его Кэйе.       — Это от твоей комнаты. Я… я там ничего не трогал.              — Почему? Наверняка там скопился хлам и пыль.       — Там твои вещи.       — А, ну, я ведь ска…       — Я не выбрасываю твои вещи.       Кэйа поджал губы.       Он принимает ключ.