Supernova

      Аделаида оповестила, что ужин будет готов в течение двух часов.       Дилюк принял это весьма равнодушно, как и Кэйа. Дети же почти не отличились — Кэйа был уставшим и немного голодным, Дилюк поспешил поблагодарить женщину.       Взрослых не было в поле зрения — старший Дилюк, кажется, закрылся в своей спальне, Кэйа — в своей. О чем думают мужчины известно лишь им самим, и юноши и представить не могли, что же может твориться в их головах.       Ребро Кэйи зажило благодаря магии девушки по имени Барбара, но та строго наказала — не напрягаться до тех пор, пока боль не уйдет окончательно. Лечить перелом довольно сложно, и с учетом необычной ситуации, она не смогла излечить мальчика от неприятной остаточной боли в мышцах.       Дилюк сидел рядом с ним, но уже на веранде. Оба были уставшими и довольно молчаливыми, но со стороны никто и не скажет, что между ними тяжелая или неловкая тишина. Скорее, закономерная — Дилюк ласково поглаживал Кэйю по руке, пока тот слабо пытался ответить на его заботу, легко сжимая мизинчик.       Их стулья были придвинуты очень близко, а на плечах растянулся большой плед, скрывающий обоих юнцов. Дилюку немного хотелось спать, в то время как Кэйа то ли подремывал немного, то ли действительно уснул, слабо качая головой.       Проведя даже те крохи минут со взрослым Кэйей, Дилюк все же не может понять: похожи они или нет. Такое ощущение, неприятное и заставляющее болезненно сжиматься, что нет, ни разу. Его Кэйа, мягкий и нежный, но при этом невероятно стойкий и даже упрямый, в то время как другой Кэйа — холодный, красивый до безобразия мужчина, что явно не обременен какими-то связями, предпочитая держаться в одиночестве.       По крайней мере, такое впечатление он создавал.       Отчего-то Дилюк дергается, вспоминая тот его тихий шепот: извинения, вперемешку со словами о любви. Это смущало, но прежде всего — крайне настораживало. С чего бы Кэйе так обращаться с Дилюком, если они в разладе? Для людей, которые друг друга недолюбливают, они ведут себя немного странно, к тому же, делают явно не то, что хотели бы. Вряд ли они даже думали, чего бы хотели друг от друга на самом деле, если простой разговор, простое действие для этих мужчин равносильно подвигу? И почему взрослый Кэйа не говорит все то, что нашептал юнцу, ровеснику-Дилюку?       Дилюк зевнул. Прижавшись щекой к макушке Кэйи, он прикрыл глаза. Погода была чудесная — легкий вечерний ветер немного холодил, а земля не успела остыть, казалось, что сама почва опаляла. Сонливость накатила еще в момент, когда он сидел и обнимал взрослого Кэйю, крепко держась за его шею. Интересно, а став старше, они вообще пытались хотя бы подержать друг друга за руку, как раньше?       Некорректно, да и с чего бы им так делать, думает Дилюк, с грустью поглядывая на красивые руки ровесника. Кэйа все еще слабовато держит его за мизинец.       Внезапно у Дилюка появился табун различных мыслей — от той, что говорила о намеренном перемещении во времени для решения своих проблем, до мысли о взрослых, как о совершенно других и даже нехороших, людях.       Не хотел бы Дилюк, чтобы они и вправду оказались такими, какими видятся сейчас.       Как-то он подумал, что было бы неплохо изменить будущее, ведь скорее всего, он в больших силах это сделать. Но — нужно знать, что менять и не станет ли от этого только хуже? Вдруг то, что разъединит их с Кэйей может одному стоить жизни, если изменить? Даже пинок случайной собаки, в их прошлом времени, может повлечь за собой невероятные последствия.       Скорее всего, окажись бы взрослые в прошлом, опасности было бы больше, разве нет? Они явно знают, все-все, и могли бы распоряжаться этими знаниями, однако сейчас другая ситуация. Может, тогда это все приобретает другой эффект — эффект переосмысления?       Кэйа лениво завозился.       Его тревожный сон по-тихоньку рассеивался, и Дилюк, захваченный своими мыслями, немного не уследил за этим. Кэйа встрепенулся и, попытавшись потянуться, схватился за бок. Призрачная боль дала о себе знать.       — Все нормально, — с плеча Кэйи скатывается плед. Он вздрагивает от неприятной пульсации и тяжело вздыхает, когда та успокаивается. Мышцы, мышцы, все дело в мышцах, так бормотала та девушка. — Ах?       Дилюк неудобно обнимает его за плечо, устроив руку на бедре, чуть давя.       — Мне показалось, что у тебя судорога, — рыжий просто выпал из реальности на какое-то время, всего-то. — Прости.       Кэйа кивнул.       Накинув край пледа на свое плечо снова, он чуть развернул свой стул — так подлокотники их кресел мешали меньше, освобождая немного места. Дилюк все понял и поступил также, разве что, развернув кресло чуть больше из-за выступающего камушка на кладке. Они крепко обнимаются. Сложный день.       Юношам сложно сказать, что они чувствуют — очень многое они стараются притупить, отчего-то ощущая сожаление и жалость к себе взрослым. Разве не должно быть наоборот?..       Их прервала Хилли, пригласив на ужин.       Поблагодарив ее, юнцы поднялись и неспешно пошли за ней. Кэйе было неспокойно, как и Дилюку — они раскрыли пусть и самим себе, но совсем другим, свои иные стороны.

***

      — Они отказались?       — Да, господа. Прошу вас, приступайте к ужину, пока горячий.       — Благодарю.       Кэйа так и не покинул выделенную ему спальню, несмотря на приглашение поужинать. Дилюк тоже предпочел остаться наедине с самим собой, и неважно, что хотят их тела.       Кэйа не знал как реагировать на слова Дилюка.       С чего это он так резко предложил побыть в одной комнате, на ночь? С чего так быстро отдал ключи, о которых Кэйа даже не просил? Для чего вообще он… Нет, не так.       Чего Дилюк пытался добиться от юного Кэйи и почему старшему Кэйе так неспокойно на душе? Это слишком отличалось от того, что обычно Рагнвиндр предпринимал в попытке общения. Точнее, в попытке ответа на общение, ведь Дилюк давно не заводил с ним разговоров в весьма нейтрально-дружеском подтексте.              Это заставляло волноваться и почему-то, испытывать какой-то иррациональный страх. Дилюк не поступает так, как обычно — следует ли Кэйе бояться? Звучит абсурдно и Кэйа даже постыдился бы этого, если бы не его особые отношения с самим собой.       Отголоски дружелюбия заставляют надеяться.       Надежда — ужас любого человека.       Надежда заставлять ждать того, что может даже уничтожить его, но совсем не понимает этого. Всех, кто надеялся, проклял Глаз, который изматывал Кэйю с детства.       Разве ему нужно слышать чужие крики древнего бедствия?       Разве ему, черт подери, нужно носить этот груз, разрывающий на части?       Почему ему нужно жертвовать собой, ради тех, кто бросил его невесть где, но с величайшей мыслью отмщения?       Кэйа перевернулся на бок.       Постель заскрипела.       Когда Крепус заботился о нем, Альберих, уверенный лишь в своем имени, пытался вспомнить и отца. Удивительным образом, мужчина исчез из его головы, словно его никогда и не существовало. Возможно, его рассудок решил забыть эти эпизоды, возможно, какое-то время организм Кэйи и правда пытался выжить сам, путем таких простых способов самозащиты.       А то, что снится в кошмарах — слишком тяжело, чтобы подавить.       Альберих чувствует пульсацию в Глазе, но старается не обращать внимание — иногда это случается в течение всего дня, но правда, успокаивается почти сразу. Сейчас же такого не происходит ни через три, ни через пять, ни через десять минут. Пульс только нарастал, медленно и тягуче, заставляя дрожать все тело, словно под кожей с десяток тончайших элементальных нитей. А над его головой — таинственный мучитель, дергающий за них, да с таким остервенением, будто желает услышать последний вздох Кэйи.       Сжав подушку, мужчина запыхтел.       Зеркал в этой комнате нет — Кэйа вежливо попросил от них избавиться, отшутившись по поводу невероятной красоты девочек-горничных. Те выполнили его просьбу и вообще, должно было стать легче.       Зеркала — жестокая пытка, ведь стоило Кэйе взглянуть на него проклятым Глазом, то отражало все те мучительные видения. Казалось, что из-за зеркал голоса громче, картинки ярче и поглощают мужчину живьем, и на мгновения ему даже казалось, до осознания этой связи с зеркалом, что он обращается во времени назад, в свое трепетное детство.       И становясь таким маленьким, такие большие вещи как страдания, мучения других людей и груз ответственности за них, кажутся еще более непосильными, а сам Кэйа — слабее в несколько тысяч раз. Слаб и беззащитен.       — Блять… Блять, блять…       Сползая с кровати, Кэйа ощущает приступ тошноты — корень языка уже обжигает противная желчная слизь. Капитан не пытается подняться на ноги: его цель лишь доползти до декоративного ведерка, вывалить из него цветы и землю и очистить желудок туда, чтобы не запачкать пол. Но планы идут иначе — Кэйа не смог зацепиться рукой за тумбу верно, отчего при попытке встать, он ее роняет и падает сам, все же не в силах сдерживать рвоту.       Голова кружится, болит и черт возьми, как же сейчас ему больно от света, что источают настенные лампы. Кэйа старается придерживать повязку на Глазу, но он плохо контролирует свои пальцы.       Больно-больно-больно.       В ушах звенит, в висках стучит так, будто сам мозг воспален. Из носа течет кровь, а в рвоте — темно-коричневые сгустки и кровяные прожилки.       — Я могу только помочь подлатать твое тело, но о причине… Мне жаль, но ты же понимаешь, когда это закончится?       — …просто дай мне снадобье.       Альбедо вздохнул.       Кэйа не хочет это совершать.       В голове шумят голоса, сотни, тысячи голосов — все чего-то хотят, все чего-то ждут, но Кэйа не может ни ответить, ни даже попытаться сконцентрироваться. Слишком громко, слишком болит голова, о, архонты, на него будто давят сотни килограмм тяжелейших каменных блоков.       При попытке снова забраться в постель, Кэйа обречен на поражение: он упирается руками в край и, пытаясь поднять тело, едва не переворачивает ее. Кажется, будто в стене все же появилась вмятина — так громко красивый угловой декор кровати впился в нее.       Кэйа не слышит настойчивого стука в дверь — ему кажется, что это стучит и в голове тоже. Капитан пытается сохранить остатки разума, надеясь, что Глаз хоть на немного утихомириться, но это лишь мечты. Кэйа бьет себя по лицу, по стороне повязки, в желании хотя бы потерять сознание, но когда промахивается — решается прибегнуть к старому методу. Собравшись с последними силами, Кэйа бьется лицом о край кровати, разбивая свой нос. От удара хлынула кровь, и кажется, он умудрился задеть верхнюю губу.

      Прекрати, прекрати, прекрати!

      Кэйа не слышал своих мыслей, настолько они казались проклятью бесполезными и жалкими. Мужчину вырвало еще раз, прямо на постельное белье, на котором вмиг образовались специфические пятна. Но его немного отпустило. Голова все еще нещадно кружится, уши — заложило, лицо пульсирует, но ничего.       Это — пустяки, не так ли?       Когда он был моложе, приступы не так часто атаковали его с такой силой.

***

      Странный звук привлек его внимание.       Выходя и своей спальни, Дилюк хотел было спуститься вниз, ради чашки чая, но когда упало что-то тяжелое, а дверь в выделенную спальню для Кэйи оказалась заперта, мужчина… Несколько растерялся.       С одной стороны, на его разум давил юный Кэйа — мальчишка, что лежал под его боком, сопел и выглядел настолько беззащитно, разбито и жалко, что Дилюк невольно примерил все это на своего, взрослого, Кэйю.       С другой стороны, он не обязан за него волноваться. Какая разница, что это могло быть? Кэйа мог неаккуратно зацепиться своей шубкой, которую, зачем-то носит постоянно, за тумбу и уронить ее. Или же, просто споткнуться, правильно? Нет причин для беспокойства.

— Я хочу думать, что даже после многих лет ты будешь любить меня.

Что?

— Тебе необязательно говорить что-то…

— …я знаю, что сделал тебе больно. Я сделал что-то ужасное, что-то, что так сильно заставило тебя ненавидеть меня. — Кэйа всхлипнул. Его глаза снова краснеют, а удивительного цвета радужка размывается. Блики становятся еще ярче, и Дилюк невольно думает о драгоценных камнях. — Но мне жаль. Он сожалеет, я… я хочу. Я хочу сожалеть о том, что причинил тебе боль.

      Дилюк вздохнул.       Он застопорился у двери в комнату. Звуки из кухни, что словно специально цепляла место под лестницей, где Рагнвиндр стоял, и всю комнату Кэйи в целом, немного перебивали шум из комнаты. И лишь когда кухня утихла, очевидно, вынося на стол горячий ужин, Дилюк прислушался.       Какого черта там происходит?              Прижавшись ухом к лакированному дереву, он хмурится.       Четко слыша какую-то возню, он удивленно охает, когда признает сдавленные хрипы и что-то, что должно было быть криком, но почему-то это напоминает рык и жалкое подобие визга. Мужчина стучит — ни слова в ответ. Ничего. Он стучит еще и еще, понимая, что чувствует волнение. Неужели сегодня, черт подери, все решили сойти с ума?!       Дергая ручку, Дилюк понимает, что дверь закрыта на щеколду, а не на замок — немудрено, у Кэйи просто нет ключа от комнаты, и конечно же, он будет пользоваться щеколдой. Ломать двери совершенно не хочется, но Дилюк смиряется с этой необходимостью: ударив коленом под ручку, вся дверь по инерции смещается вверх и у него появляется возможность сбить рычажок.       Пламя выжигает дерево в месте крепления щеколды и Рагнвиндр низко рычит, чувствуя, как раскаленное железо течет по пальцу — если бы не пиро-элемент, его рука тут же бы превратилась в горелый кусок мяса с торчащей костью. Широко распахнув дверь, он отряхивает руку и замирает.       Он явно не ожидал увидеть ничего подобного.       Торсом Кэйа лежит на постели. Его лицо багрово-красное, отечное. Из носа течет кровь, и кажется, верхняя губа разбита тоже — та стала в разы больше и кровь стекала также и по зубам, попадая в рот. Капитан тяжело дышал, его глаз закрыт. Вокруг него — зловонные пятна рвоты, нетипично темной, ядреный запах кислоты, а тумбочка — перевернута. Кровать немного сдвинута и Дилюк видит след от удара на стене. Вся кровать заляпана кровью, рвотой и чем-то еще, отдаленно напоминающим грязь.       Поборов желание опустошить желудок, он прикладывает перчатку ко рту и, смотря на это безобразие, почему-то не решается войти. И не потому, что противно — черт, эй, он работает в таверне, там происходят разные ситуации — и неприятно, а потому, что Дилюк откровенно растерян и не знает, что делать.       Кэйа жив — как минимум, он тяжело дышит и его руки подрагивают, словно он пытается их поднять. Рагнвиндр пытался позвать его снова, но капитан совершенно не отреагировал, но шевелил сбитыми губами, что-то хрипло шепча. Совсем непонятно, и вообще, он говорит на ясном для Дилюка языке?       Переступая через рвоту и беспорядок, скатившуюся простынь и одеяло, что оказалось погребенным в этой желчи и крови, Дилюк несмело касается плеча мужчины. Тот дергается, но глаз — не открывает. Может быть, у него нет сил? Убирая пряди волос, что растрепаны и где-то слиплись от пота и крови, Дилюк замечает, что у того сломан нос. Явно смещен.       — Кэйа?       Чуть громче, но очевидно, недостаточно.       — Блять, — осмотревшись, Дилюк отвернулся, унимая рвотный позыв. Стянув с того шубку, он пытается поднять Кэйю на ноги, но тот обмяк, будто тряпичная куколка. — Блять, что же…       Сколько раз Дилюк позволил себе выругаться? Достаточно для того, чтобы взять Кэйю на руки и поспешить в ванную комнату. Ближайшая была в его, Рагнвиндра, спальне — гостевая была в самом конце этажа. Аделаида вышла к лестнице, но Дилюк, кивнув ей, удалился прежде, чем та вернулась в кухню.       Рагнвидр думает, что ему следует позаботиться о нем должным образом.       Кэйа что-то мычал и даже, хах, будто пытался сопротивляться. Дилюк едва не заскрипел зубами, когда тот попытался отпихнуть его от себя, упираясь плохо пахнущей рукой в щеку. Альберих точно пытался подавить приступ рвоты, закрывая рот. Положив мужчину в ванну, он дернул за позолоченную веревочку, и Кэйю окатило почти ледяной водой. Тот задрожал и попытался вылезти, но Дилюк давит на его грудь, продолжая держать веревочку. Вода забивает нос, уши, больно стекает по сломанному носу и провоцирует тошноту, но рвоты не последовало — очевидно, там уже ничего не осталось. Словно вместо этого, Кэйа закашлялся, так, будто еще немного и на его бедрах окажутся легкие.              Дилюк чувствует, как Кэйа конвульсивно дергается и плюется кровавыми сгустками, ляпая ванну. То ли от паники, то ли от откровенного непонимания происходящего ему привиделись кровавые разводы на стенках ванны в таком количестве, что на миг ему самому вновь стало плохо.       Когда Кэйа перестал дергаться и вырываться, Дилюк несмело убрал руку с его груди. Промокшая рубашка, жилет и обтягивающие штаны — рыжий удивлением обнаруживает на одежде небольшие кусочки ледяной корки. Очевидно, непроизвольно Глаз Бога сработал вместе с попыткой Кэйи вырваться.       Отпустив веревочку, Дилюк упирается в бортики ванны по обе стороны, нависая над мужчиной.       Кэйа прерывисто дышит; его губы дрожат то ли от холода, то ли от общего напряжения тела; под глазом образовались кровоподтек и синяк, как и на лбу, с одной стороны он был больно пережат повязкой. Дилюк поджимает губы и рассматривает лицо капитана кавалерии — некогда красивый, по-лисьему вульгарный мужчина, вот, совсем недавно нервно курил рядом с ним, а сейчас — истощенный, уставший и с синим лицом лежит в ванной, одетый, с пятнами крови и рвоты.       Когда он перестал дергаться окончательно, Дилюк проверил пульс. Сердце, на удивление, билось откровенно нормально, словно ничего не происходило. Прижавшись ухом в чужой груди, Дилюк отмечает, что пальцы на шее ему не солгали — Кэйа успокоился.              …и по-тихоньку пришел в себя.       Открыв глаз, мужчина видит размытые пятна. Он не признает светлых каменных стен и дергает рукой, пытаясь найти опору, но та соскальзывает; ванна была мокрой и очень скользкой. Ванна? Неужели, у него получилось дойти до гостевой ванны и не попасться никому на глаза? Но почему ему так давит грудь?       — …мхм, — Кэйа не очень хорошо видит, из-за удара по лицу и болезненно яркого света. Рыжее пятно — в этом доме только два рыжих, огненно-красных волосами человека. Руки не слушаются, но Кэйа старается занести ладонь над чужим затылком. Не с первого раза, но у него получается. Тепло. Мягко. У Дилюка что, всю жизнь был шелк вместо волос? — Малыш…       Дилюк задержал дыхание.       Что? Какого черта?       — …ты будешь не в восторге, — Кэйа хрипит и говорит очень медленно, что Дилюк едва успевает сохранять нить его мысли, — если он найдет нас так.       — Кто? — шепчет Дилюк, в надежде, что Кэйе не признает голоса.       Так и случается: в ушах Альбериха стоит шум и он слышит свой собственный пульс громче, чем этот шепот, который он различает сквозь какофонию звуков не сразу.       — Ты. Большой ты, — большой? Ты в своем уме?! — Будет… не рад.       Отчего-то Дилюку стало нехорошо.       Поджав губы, он приподнимается, взяв Кэйю за руку. Это случается в первый раз за столько лет, но эмоции — не самые радостные.       — Я не в восторге, ты прав, — Дилюк говорит также медленно, видя, как взгляд Кэйи становится более осмысленным с каждым его словом, — но и радоваться тут нечему. Ты похож на живой труп со сломанным лицом.       Кэйа как-то вопросительно охает, жмурится, пытаясь сфокусироваться. Голос грубее, более жесткий. Это не юный Дилюк, нет. Да и с чего бы ему взяться здесь, если его Кэйа не в порядке? Неужели?..       — Не может… быть.       — Посмотри на меня, — Дилюк присаживается на колено и, вкрадчиво рассматривая раненое лицо, старается не кривится. — Сколько пальцев ты видишь?       — …у тебя глаза стали меньше. — Кэйа хмыкает, но видимо, это должна была быть усмешка. — С возрастом, у тебя появились щеки. Маленький ты похож на куколку.       Он в порядке.       Дилюк закатил глаза, резко встав. Повернувшись, внезапно он остановился.       Он в порядке.       Или хочет показать, что все в порядке, когда на самом деле это — не так?       — Ты в себе? — Дилюк спрашивает немного равнодушно. — Я подниму тебя.       — Вы так любезны… Я сам.       — Сам — не сможешь. — Дилюк был категоричен; он прекрасно знал, насколько его большая ванна скользкая и если тот еще раз приложится обо что-то крепкое, кто знает, может, Джинн придется повышать другого человека на должность капитана кавалерии. Мужчина закидывает его руку на свою шею и, когда Кэйа пытается встать на дрожащих ногах, Дилюк подхватывает его под колени, словно девицу. — Весь мокрый, в крови… У тебя есть сменная одежда?       Кэйа молчит. Его голова немного закружилась, когда Дилюк так резко поднял его.       — П-подожди, где ты меня… мне помог?       — Я вошел в комнату.       Кэйа побледнел. Показалось, что даже его раны поблекли.       — Там… ничего страшного. Почти. Хилли и Моко уберут. — Дилюк прокашлялся, посадив Кэйю в кресло-качалку, но со сломанным механизмом — без него это было обычное кресло, но немного длиннее. — Ты точно можешь говорить? Тебе нужно отдохнуть.       — Одежда.       — Где она? В шкафу?       — Я не взял.       Дилюк скривился.       — Ты что, не..?       — Я хотел пойти ночью, чтобы остаться незамеченным. — Кэйа закрыл глаз. У него безумно болит голова и лицо — ему не следовало идти на поводу у своих же методов, с легкостью позволяя себе раскрошить нос.       — Дам свою. Рубашку — Эрнст, он тучный мужчина, тебе в самый раз. Мои тебе будут жать, а вот низ должен подойти.       Кэйа ничего не понимает.       Точнее, понимает, но слишком медленно, чтобы отвечать на вопросы.       — Госпожа Барбара сейчас на вечерней службе, обратимся к ней ранним утром, — Дилюк достает из своего шкафа облегченные брюки для домашнего ношения на винокурне. Встряхнув их, проверив резинку, мужчина оборачивается. — Тебе нужно раздеться.       — Высохну.       — Придурок.       Кэйа усмехнулся.       Дилюк вздохнул.       Он не был силен в заботе о ком-то еще, после трагедии, поэтому был весьма смущен. Единственное, что его по-настоящему не беспокоит — их юные копии. Аделаида наверняка не позволит им подниматься наверх, пока Дилюк не спустится, что даст им немного больше времени.       — Хочешь посмотреть на обнаженного меня?       — Да. — ответ Дилюка застигает Кэйю врасплох. Он даже приоткрывает заплывший глаз, пытаясь понять — серьезно ли тот это, или шутит. Но Дилюк не выглядит так, как будто пытается ответить шуткой на шутку, скорее, он выглядит чересчур уверенным.

      Чересчур.