Supernova

      Увидеть обнаженного Кэйю — не самая лучшая идея.       И нет, не потому, что Дилюка привлекают мужчины и возможно, это могло бы спровоцировать некоторые переживания в причинных местах — тело Кэйи истерзано, и сейчас, стоя за его спиной и видя полосы шрамов, становится некомфортно.       Его плечи, спина, бока и пресс, который Дилюк также увидел случайно, когда тот немного повернулся, выглядели как настоящее поле битвы, с весьма неутешительным исходом.       Сжимая в руках чистую рубашку Эрнста, Дилюк не очень хорошо понимает свои чувства. Одно дело видеть зажившие порезы на руках юного Кэйи, что еще не смел говорить о том самом, другое — видеть глубокие шрамы на теле старшего. Разница есть, по крайней мере потому, какие чувства это вызывает. Юного Кэйю будто подсознательно хочется защитить, тот выглядит невинно и незаслуженно проклятым, старшего же хочется ударить по голове, взять за волосы и вытрясти ответ на вопросы, которые так и хочется задать. Взять, намотать самую длинную прядь на кулак и хорошенько огреть чем-то тяжелым, чтобы отрезвить, как-то привести в чувства из полудремы сарказма, смеха и какой-то отвратительной усмешки.       Дилюк злится.       Но также, почему-то он чувствует печаль и сожаление — всегда ли так было? Кажется, нет. Он стоически убеждал себя, что Кэйа не заслуживает даже толики его внимания, но отчего-то все еще временами беспокоился, считая, что тот перегибает палку. Мол, негоже такое поведение для капитана кавалерии, да?       Капитаном кавалерии Кэйа был в Мондштадте. Капитаном он был на улицах города, в Ордо Фавониус, в глазах рыцарей и простых граждан. Капитаном кавалерии он был везде, но почему-то, не здесь, не на винокурне. В глазах Дилюка, теперь он был обычным человеком и да, сколько бы желчи он не вливал в Кэйю, и сколько бы тот послушно не впитывал ее, ругаться сейчас Рагнвиндр не может.       Откуда такое милосердие? Дилюку внезапно становится противно за свое лицемерие, но оно ли это вообще? Почему маленького Кэйю хочется обнять, как прежде, а взрослого — ударить?       Потому что маленький Кэйа ничего не сделал. Он еще не успел.       А взрослый — сделал, успел, да еще и в такой, черт возьми, момент. Момент, когда на глазах Дилюка умирает его отец, когда само небо оплакивает смерть человека, момент, когда Дилюк впервые берет меч отца и пронзает его тело, прекращая смертельную агонию. Момент, когда Крепус в последний раз сжал руку сына.       И Кэйа обязан был быть рядом. Обязан был разделить с ним эту боль, но вместо этого — вывалил слишком много, и это сработало как искра на фитиле. Дилюк не смог сохранять холодный разум. Пламя разжигалось в его теле, пепел летел в глаза, в нос и рот, заставив задохнуться вспыхнувшей злостью.       Скрещенные мечи стали последним взаимодействием, искренние слова, сказанные дрожащими голосами — последнее, что они услышали друг от друга. А сейчас? Сейчас ничего — прохладные вежливые разговоры, саркастичные укусы, ядовитые фразы.       Сожалеет ли Дилюк?       Возможно, временами. Иногда. И так бы продолжалось дальше, если бы не буквально ожившие воспоминания, что ходят по его дому. Юноши, держащиеся друг за друга так крепко, что Дилюку хочется разнести все к чертям, лишь бы перестать вспоминать. Он смог закрыть сердце и выбросить ключ, но почему пламя топит замок? Почему его разум, его будто помутневший рассудок, буквально горит мыслями о том, что может быть, все должно быть не так? Может, они все еще способны разгрести то дерьмо, что складывали между друг другом, образовывая зловонную стену?       — Я принес тебе рубашку.       Кэйа вздрагивает от неожиданности.       Сейчас он гол по пояс. По медленным движениям, Дилюк понимает, что его голова кружится. Мужчина пытается подняться с кресла сам, но Рагнвиндр кладет горячую руку на ледяное плечо.       — Тебя может стошнить снова. Сможешь надеть сидя?       Кэйа не смотрит на него.       Вообще, Дилюк понимает, что не знает этого Кэйю. Этого — полуголого, с разбитым лицом, покрытого шрамами и не смотрящим в глаза. Кэйе вообще нравилось смотреть в глаза — Дилюк просто знает это, да и не заметить было крайне трудно. Взглядом, полным вызова и какой-то скрытой силы, но вряд ли эта сила была направлена на Рангвиндра.       В свете открывшихся особенностей, благодаря юному Кэйе мужчина теперь понимает.       Возможно, все не так просто и есть что-то, что заставляет Кэйю себя вести подобным образом. Конечно, это может быть и просто дерьмовый характер, но Дилюку нужно знать точно.       Отчего-то хочется, чтобы это был именно характер.       — Спасибо, — Кэйа принимает рубашку, но снова не поднимает взгляд. Дилюк стоит по его левое плечо, все еще держит руку на нем. — Твоя рука..?       Дилюк склонил голову к плечу, пытаясь увидеть хотя бы тень эмоции, чтобы правильно ее истолковать.       — Неприятно?       Кэйа молчит.       Кажется, от удара головой он думает дольше.       — Убери, пожалуйста.       — Почему?       Снова молчит.       Дилюк прищурился: кто еще из них упрямее, черт возьми?       — Вот как? — Кэйа тихо посмеивается. Его голова все еще немного опущена. — Мне и так больно. Зачем делаешь больнее?       — Твое плечо — болит?       Нащупал? Кэйа дал трещину?       — Убери руку. Пожалуйста.       Дилюк хмыкает и убирает ладонь.       Он слишком много хочет. Слишком быстро. Слишком не в то время.       Но мужчина не отходит, а Кэйа будто не собирается надеть рубашку. Стоя ближе, не за его спиной, Дилюк жадно рассматривает пресс Кэйи.       Исполосован. Раны явно глубже, чем на руках. На кубиках Дилюк видит блеклую кожу шрамов, где-то они чередовались, длиннее-меньше, где-то и вовсе напоминали заборчик, будто Кэйа желал вырезать куски кожи.       — Голова болит?       — Мгм.       Дилюк поджал губы.       Он не хочет терять образовавшуюся атмосферу между ними, но также он не может продолжать из-за общего состояния мужчины — тому явно больно даже говорить, но зачем-то он это делает.       — Тебе нужно лечь.       — Я немного голоден.       — Собрался выйти к детям с разбитым лицом?       — Звучит жестоко.       — Именно.       Кэйа замолк. Его голос хриплый и слабый, будто тот и не надеялся даже изводить Дилюка противными фразами.              — Иди сюда.       Не проявление нежности, а необходимость — Дилюк снова берет Кэйю на руки, под колени и лопатки. Тот не сопротивляется, лишь накидывает рубашку так, чтобы та закрывала его руки, грудь и пресс. Точно скрывает полосы.       Уложив Кэйю в свою кровать, Дилюк сперва чувствует прилив отвращения — придется менять все, от постельного белья до самой постели, но пока так. У него нет желания делать все это именно сейчас, да и вряд ли это не произведет хорошее впечатление.       — Ты тоже бился головой?       Кэйа смотрит искоса на Дилюка.       Мужчина усмехается.       — Я не придурок, чтобы биться головой просто так.       Кэйа низко засмеялся.       Придурок.       — Тогда я не понимаю, зачем ты сейчас это делаешь.       — Ты не соображаешь достаточно хорошо. Твоя речь слишком медленная для того, чтобы мы вели тяжелые беседы.       — Вот как.       Кэйа вздыхает.       Какое-то время он смотрит на свою руку.       — Во всем виноваты эти дети, да?       — Виноваты — неправильное слово.       — А какое правильное?       — М-м… — Дилюк придвинул стул ближе к кровати. — Осознание.       — Осознание? — Кэйа сипло смеется. — Архонты, Дилюк, о чем ты?              Вздохнув, тот скрестил руки на груди. Он точно собирается мириться с этим несносным человеком?! Точнее, просто поговорить. Примирение слишком сильное слово, и Дилюк не уверен, что готов к нему именно сейчас.       — Отдохни, — мужчина внезапно прикасается к его плечу снова, — я принесу холодную воду, для компресса, и легкий ужин.       — Господин Дилюк, ваша забота меня ужасно пугает и интригует. Что вы задумали? Неужто убить меня в самом ти…       — Почему ты все время говоришь о том, что я убью тебя? — Дилюк вздохнул. Он не хочет злиться, но кажется, это неизбежно. — Ты что, так сильно хочешь этого?       — Угрозы, господин Дилюк, не следует бросать попусту. Вы что, не знаете этот негласный закон Черного рынка?       — Я не завсегдатай, чтобы знать о таких тонкостях. Но и слов своих на ветер не бросаю, если действительно угрожаю.       Мужчина придвинулся еще ближе. Упираясь локтями в свои бедра, Дилюк склонил голову к плечу. Теперь он может рассмотреть лицо Кэйи.       — У меня складывается впечатление, словно ты хочешь, чтобы я убил тебя. Но тебе следует знать кое-что, — Дилюк качает головой, — я не смогу причинить тебе такой вред, если к этому нет причин. Пока ты слоняешься по городу или просиживаешь штаны в моей таверне, все, что я могу — сказать тебе, что убью, но я хоть раз тронул тебя?       — К чему ты клонишь, братец?       — Братец? К тому, что тебе тоже следует немного разобраться вот здесь, — Дилюк кладет руку на его голову, поглаживая большим пальцем линию роста волос на лбу. Кэйа удивленно замолкает, вздрагивая. — Хорошо? До прихода Барбары, — бедная девушка, как же хорошо, что она великодушна, — тебе нужно поесть, поспать и немного смягчить боль.       Кэйа, словно остолбенев, смотрит на мужчину нечитаемым взглядом. Таким, словно внутри него борются чувства, мысли и эмоции.       — …т-ты… не делай так.       — Почему?       Дилюк немного провоцирует.       У него есть преимущество хотя бы в том, что у него ничего не болит. Однако, правильно ли это? Нет.       Юный Кэйа тоже не мог объяснить свои просьбы. То отпустите, то отстаньте — и судя по тому, как отчаянно он признавался будто самому себе, что ему необходим кто-то рядом, последнее было самым искренним. Так может, сейчас Дилюку удастся провернуть нечто такое и со своим Кэйей?       Нет. Это бесчеловечно.       Тот слишком плох.       — Впрочем, неважно, — Дилюк вздыхает. Убирает руку, замечает, что кончики волос Кэйи прямо на глазах покрываются инеем. — Ты мерзнешь?       Кэйа слабо фыркнул.       Он обескуражен.       — Я скоро вернусь. Не причини себе еще вреда, хорошо?       — Какого черта ты делаешь, Дилюк? — Кэйа внезапно приподнял голову, прищурившись. — Какого черта ты сейчас играешь доброго братца? М?       Бесчеловечно? Может быть.       А может и нет.       — Хм. Вот как ты это видишь.       — Дилюк. Я не понимаю, что ты сейчас от меня хочешь. И зачем это вся мишура… Копия что-то сказала тебе? — Кэйа бы прищурился, если бы не отекший глаз. — Он что-то сказал, и теперь ты пытаешься найти подтверждение во мне? Ты — так это понимаешь?       Почти. Почти прав, ведь на главный вопрос ответа Дилюк не получил, но примерно понял. Если, конечно, его мысли и догадки оказались верными.       — Когда мы были моложе, — Дилюк вздохнул. — Меня настораживали твои раны, но я не знал, как правильно реагировать и что спрашивать. Сейчас, я вижу, как ты тушишь о себя сигареты. Ты же понимаешь, что люди, чья душа и тело в гармонии, даже не подумают о таком?       — Ты плохо знаешь людей, господин Дилюк.       — Их так много, — Дилюк воспользовался замедленной реакции Кэйи, стянув с него рубашку и отбросив одеяло подальше, к ногам. Кэйа успел лишь дернуться, и то, от этого в его глазу в течение нескольких секунд образовалась мутная дымка. — Для чего ты это делал?       — Для чего тебя это волнует? — Кэйа поджал губы, но его фраза, сказанная в желании будто подразнить, выглядит несколько кривой. Дилюк, вглядываясь в его лицо, осознает. Осознает этот взгляд — враждебный, беспомощный и ровно такой же, каким он был в самые первые дни вместе, когда отец привел Кэйю еще ребенком, в дом. Кэйа сторонился каждого, смотрел так, словно все хотят причинить ему боль.       — Возможно… Кхм, я не прав.       — О?       Дилюк накрывает его грудь ладонью, ведя ниже к прессу. Шрамы шероховатые, точно свежие — слишком темные, значит, затянулись совсем недавно. Множество старых шрамов бледными полосами стелились на животе мужчины, цепляя еще и бока с бедрами. Интересно, а сколько шрамов на ногах? Хотя, это сложный и глупый вопрос — когда Кэйа серьезно пострадал, и его ноги превратились в мешанину мяса и костей, вряд ли упругие, подтянутые ноги сохранили самые первые шрамы, которые Дилюк видел еще юнцом, и обрабатывал — тоже.       — Не боишься, что это придает сексуальности этому разговору?       — Глупая попытка смутить меня сексом, — Дилюк вздыхает. Сердце неприятно щемит — Кэйа всегда готов броситься в омут боя, но с умом. Однако теперь Дилюк сомневается, что рациональность Кэйи не покидает его, когда тот берет в руки меч. — Мне не пятнадцать, чтобы это заставляло меня тревожиться.       — Скучный старик.       Кэйа бы выплюнул что-то жестче и провокационнее, но ему действительно плохо, и кажется, снова немного тошнит.       — Ты режешь тело с таким остервенением. — Дилюк ведет пальцем по одному свежему шраму, что начинался на косой мышце живота и кончался почти у солнечного сплетения. — Это — тревожит. Тебе столько лет, а занимаешься подобной ерундой.       — Ерундой? — Кэйа нервно усмехнулся. Его голос немного сорвался. — Говори, зачем ты это делаешь и иди. Я смогу сам позаботиться о себе.       — А что… Что, если я хочу выслушать тебя?       — Что?       — Когда я говорил с твоей юной копией, он натолкнул меня на размышления. Мы ведь действительно не говорили друг с другом, со… со смерти отца. Ты раскрылся мне, да с таким холодом, так жестоко, что я не мог мыслить рационально. В тот день я решил, что потерял всю семью и был ужасно зол, подумав, что ты — предатель.       Кэйа поджал губы.       Сжался, точно котенок.       — Разве не..?       — Не знаю. — Дилюк опустил голову и тяжело вздохнул. Он потер лицо обеими ладонями, чуть сжимая щеки. — Мне было ужасно больно слышать от тебя то, что ты говорил тогда. Но знаешь, мне совершенно не хотелось в это верить.       — Ты готов довериться мне просто потому, что помял молодое тело юноши? — Кэйа усмехнулся. — Дилюк, тебе не кажется, что ты тоже все же ударился обо что-то головой? Я совершенно не понимаю твоих мотивов лезть мне в душу.       И правда.       — Ты сам подумал, что ты хочешь услышать? И насколько ты уверен, что я скажу то, что ты хочешь? Столько раз мы грозились подраться, и ты все еще считаешь, что это все можно перечеркнуть?       — Когда мы грозились подраться? — Дилюк усмехнулся. — Мне не припомнить ни единого случая. Кроме того, как я вынужденно шлепал тебя по лицу в таверне, помнишь, ты был упит хуже, чем любой другой пьяница.       — Это исключение, да, я действительно перебрал в тот вечер.       Кэйа поджал губы и вздохнул.       Он… Он хотел. Он ждал, что когда-нибудь они смогут поговорить и хотя бы попытаться вернуть все назад, но почему-то сейчас очень страшно. Страшно за то, что будет потом — Кэйа привык отталкивать и сейчас, когда к нему пытаются подойти, совсем не понимает, как подпустить и нужно ли вообще.       Ему кажется, что Дилюку будет гораздо лучше без головной боли в виде Кэйи — тому бы действительно обзавестись красивым партнером, женой или почти женой, провести жизнь как нормальный человек, но вместо этого мужчина кажется очень настойчивым, и совсем не там, где нужно. Кэйа борется с желанием выплюнуть что-то едкое и определенно саркастичное, но. Есть два «но», что сидели в кухне, наверняка за ужином. Эти два «но» заставляют смотреть на себя со стороны, и словно физически страдать от того, что Дилюк и Кэйа потеряли.       Возможно, Кэйе самому следовало бы попытаться найти того человека, которому он будет доверять. Того, кто смог бы разделить хотя бы толику груза на плечах, хотя бы успокоить во время ночных приступов. Дилюку — также, он живет на винокурне, но совершенно один. Аделаида потрясающая женщина и возможно, ему стоило бы поухаживать за ней как за женщиной, а не за прислугой.       Но нет.       Снова — нет, вместо этого эти двое сидят рядом друг с другом, оба — разбиты внутри, они режутся об осколки своего собственного страха, почему-то пытаются убедить себя, что знают мысли другого, как лучше, как хуже. Это ломает, потому что догадки не есть правда, потому что все, что надумывается — чертова пыль, абсолютно ненужная и лишь травмирующая глаза.       Дилюк всегда нуждался в Кэйе.       Ему было невероятно больно, когда тот выложил все подчистую, в такой переломный момент. Дилюка ослепила злость, ярость и глубокая скорбь — вынужденно убив отца, с каплями его крови на своих руках, Дилюк желал утешения от Кэйи, но тот окатил его леденящим душу признанием. И все — реальность треснула, в голове пульсом проносились мысли о лжи, о предательстве, об обмане. Дилюк, нанося удар за ударом мечом, словно слышал в каждом лязге одно-единственное — «все было неправдой». Дилюк, привязавшийся к Кэйе как к родному, считал, что если тот с такой легкостью признался во лжи, то значит, никогда братом-то и не считал. Что все воспоминания, года, дни и часы проведенные вместе — ничего не значат для него, и Дилюк в принципе — пустышка, о которой ему всего-то пришлось вытереть ноги.       Это больнее, чем телесная смерть.       Кэйа всегда нуждался в Дилюке.       Обремененный чересчур взрослыми чувствами и обязанностями, Кэйа остался совсем один. Он отчаянно желал замерзнуть, в ту ночь, когда шел проливной дождь, и родной отец решил оставить его едва ли не у порога винокурни. Хотел бы замерзнуть и никогда не просыпаться, и когда он присел у камня, дрожа от леденящего ветра, мальчишка закрыл глаза.       И тогда появился Крепус.       С почти распущенными волосами, рыжими, как крылья феникса. С теплыми руками, с приятно пахнущим пальто — Кэйа даже не мог сопротивляться отекшими, замерзшими руками и ногами.       Тогда Крепус о чем-то говорил, но Кэйа не помнит, что именно. Кэйа помнил лишь свои неутешительные мысли: ему бы радоваться, что его хоть кто-то подобрал и обогреет, но мальчишка думал лишь о том, с какой жестокостью ему придется убивать этого мужчину, что нес его в свой дом. А после — его сына, что озадаченно встретил его у дверей.       Кэйа… Кэйа должен был причинить им вред, но он не смог сделать это сразу, и тогда ему казалось, что и не нужно было бы. Крепус был добрым мужчиной, Дилюк — его ровесник — и вовсе, сперва таскался с ним как с прислугой, пока внезапно они не смогли связать свои души так крепко, что им частенько приходилось сдерживать свое странное поведение при ком-то, кто не часть семьи винокурни.       Кэйа смотрел в зеркало и думал — ему правда нужно совершить это? Ему правда нужно причинить боль всем этим людям, что позаботились о нем? Дилюку, что отгонял ночных демонов, будто рыжий благой огонь?       Дилюку, с кем они в первый раз пробовали пить алкоголь, воруя бутылки из погреба. С кем они впервые пробовали курить толстые папиросы, после чего кашляли, будто в припадке тяжелой болезни. С кем они делили постель, охраняя друг друга от всех невзгод.       Тогда Кэйа просто не выдержал. Рагнвиндр сделал для него так много хороших вещей, поселил в нем то забытое чувство — чувство семейности и нужности, и Кэйа просто не мог выдержать давления. Он обязан был страдать, получая по заслугам. Обязан был понести тяжелейшее наказание, что должно было компенсировать все то хорошее, что ему безвозмездно дарил отец, приемный, брат, с десяток дядь и теть, заботившихся о нем.       Кэйа ничего из этого не заслужил — жалкий шпион, жалкое оружие, жалкий человек, что олицетворяет собой сгусток противоречий.              Они… тогда, в ту ночь, они смогли бы поговорить?       Ослепленные разной болью, своими собственными амбициями? Слушали бы они друг друга?       Нет, разумеется, нет.       Это не так просто, как кажется — ты не можешь противостоять оружию, что направлено на тебя и неважно, кто держит это оружие, твой дорогой человек или ты сам.       Кэйа шумно вздохнул, аккуратно укладывая голову на подушку.       У него безумно болит лицо, нос и глаз, обычный — он серьезно приложился, с учетом того, как сильно отечность давит чуть ли не на кости.       — …что ты хочешь услышать от меня, Дилюк? — Кэйа рад, что любой его всхлип можно списать на сломанный нос.       — Когда я пришел поговорить с твоей юной копией, он чуть ли не сразу стал плакать. — Дилюк поежился, это ужасно неприятно вспоминать. Рагнвиндр был слишком беспомощен в тот момент. — Я невольно сравнил его со слаймовой бочкой. Одно касание и — бах, его уже нет. Ты… Ты до сих пор себя так чувствуешь?       — Как бочка? Нет, я вроде бы, толстым-то никогда не был.       — Кэйа.       — Сам как думаешь? — Кэйа невесело усмехнулся. — Когда маленький ты повис на мне, я думал, отдам каждому архонту по куску своей души: настолько я был удивлен, напуган и… Хотел. Ну, обнять его.       — А меня?       Кэйа сипло смеется.       — Ревнуешь?       — Он ребенок, конечно же, нет.       Неправда.       — Я не ревную, просто не могу понять этого. Я вообще мало что сейчас понимаю, и не уверен, что если я захочу снова попробовать продумать эту ситуацию и вынести вердикт, он мне понравится.       — Ты слишком много думаешь, это не так работает.       — Не уходи от вопроса.       Вздох. Тишина.       Кэйа перебирает пальцами длинную прядь волос, накручивая ее на указательный.       Он прикрывает глаз.       — Тогда я решил, что так будет лучше. — Кэйа начал тихо и совсем несмело, словно боясь спугнуть птицу, прилетевшую на подоконник его комнаты. — Будет лучше, если я выскажу тебе все именно тогда, когда тебе плохо, ведь в этот момент я заставлю тебя ненавидеть меня больше всего на свете. Чем дальше я оттолкну тебя, тем лучше для тебя это будет, понимаешь? Я совсем не тот человек, о котором тебе следовало беспокоиться.       — Мгм.       — Ты всегда говорил, что… Кхм, поддержишь меня, что не оставишь. Я соглашался, а сам думал — архонты, он действительно это сделает, я такое чудовище, мне ведь нужно убить его. Я… — Кэйа опустил голову. — Мне нужно было найти всевозможные сведения о Мондштадте, мне нужно было выследить всех, включая магистра Варку, доложить куда-то, но я все время оттягивал этот момент. Я должен был, черт возьми, в тринадцать лет выполнить то, на что не все осведомители воров соглашаются. Я правда воровал дневниковые записи из кабинета отца, но у меня не хватало духа отнести их в условное место.       — Почему?       Кэйа усмехнулся снова. Его рана на лице стала больно пульсировать, а живой глаз неприятно пощипывать.       — Вы помогли мне, обогрели, вылечили. Заставили чувствовать себя частью семьи, полюбили и я… Я не смог, Дилюк, понимаешь? Отнеси тогда я эти записи, я не знаю, чтобы произошло. В этих дневниках были карты всех подземелий, карта даже подземного хода под самим Мондштадтом и даже схема Старого Моста, представляешь? Это ценнейшие сведения, и я должен был отдать их и… и предать вас, всех до единого. Как мне, ребенку, нужно было поступать? С одной стороны, я — ужасный и плохой, шпион, через чьи руки должны были пройти десятки документов, что могли бы помочь совершить масштабное нападение на город, перебив всех до единого, с другой — я ужасный мерзкий предатель, который выбрал сторону врага, которого мне всю жизнь твердили ненавидеть, описывали как монстров, убивающих ради удовольствия и я правда, ха-ха, пытался следовать этому наказу собственного отца, но не мог. Я не мог поверить в то, что хоть кто-то из вас способен причинить вред невинному человеку, просто из своего удовольствия. Крепус, ох, ни разу не велел пороть нас розгами, хотя сейчас я понимаю, какие серьезные деяния мы творили, в то время как я даже не помню лиц своих родителей, их голоса. Мне твердили, что любят меня, но почему-то бросили. Твердили ненавидеть каждого тейватца как личного врага, оскорбившего до глубины души, но почему-то, ни один тейватец не делал мне больно.       Кэйа сжал руками кожу на своих бедрах, невольно расцарапывая свежий шрам.       В его голове хаос, как он может ответить на вопрос, черт подери, если он вообще ничего не понимает? В нем слишком много, он действительно как бочка, набитая всем, что кому-то когда-то попалось под руку. Еще и этот чертов Глаз, треплющий и без того помятую, едва живую, душу.       — Ты это хотел услышать? — Кэйа не поднимает головы. По его носу скатывается слеза, но тут же смешивается с запекшейся кровью. — Все? Всю правду? Вот эту правду, которая есть и всегда останется со мной грузом?       Дилюк пораженно смотрит на мужчину.       Кэйа немного сгорбился, его взгляд наверняка пустой — каким еще может быть, если только что он вывалил то, что так долго держал в себе? Дилюк поежился, в груди нарастает паника и то чертово осознание. Самое ужасное, архонты, он не был готов к тому, что придется принять столько всего.       — И…Ах…       — Такой человек, как я, из принципа судьбы не заслуживает быть счастливым. И единственный, кто делал меня счастливым — ты. Я не мог позволить себе еще дольше чувствовать то, что никогда бы мне не предназначалось, и… И решил оттолкнуть. Оттолкнуть как можно дальше, чтобы получить то обращение, которого я заслуживал.       — С чего ты вообще решил, что заслуживаешь всего этого?       Голос Дилюка звучит сердито. На что он умудрился рассердится, черт возьми?       — Разве нет? — Кэйа засмеялся. — Для одних — орудие мести, для других — шпион и предатель. Где здесь есть хоть что-то хорошее? Я жил с мыслью, что мне придется убивать, и неважно, хочу я этого или нет. Неважно, насколько мне больно от этого, ведь моя боль — пустышка, по сравнению с великими целями других людей. Шпион и предатель — змея, пригретая на груди. Крепус бы… бы задушил меня своими руками, узнав, что я тащил его записи. Да, я возвращал их на место. Но сам факт, Дилюк, понимаешь?.. Ха-ха, я даже шпионом-то быть не могу. Что я вообще такое?       — …моя семья.       — Ах?       Кэйа шумно всхлипнул. Из его глаза текут слезы, смешиваясь с кровью. Его лицо исполосовано следами кровавых слез, и кажется, еще немного, и из его носа потечет кровавая слизь. Кэйа не верит тому, что услышал.       Дилюк не верит в то, что говорит.       Кэйа и правда единственный, кто у него остался. Кэйа разочаровал его, причинил невыносимую боль, обиду, которую Дилюк пронес сквозь года. Но именно это и заставило его задаваться вопросом о причинах произошедшего. Ведь злодеи всегда раскрывают свои злобные планы, верно? И Кэйа в том числе.       Дилюк ожидал чего-то… Менее трогательного, чего-то, что не заставит чувствовать и свою вину в том числе.       Что все, что делал Кэйа — холодно продуманный план, который просто пошел не в ту сторону, когда Крепус оказался мертв. Что все это, звание капитана также — вынужденная мишура и вообще, Кэйе следовало бы вернуться восвояси, но вот беда, все слишком долго идет не так, и при любой возможности он сбросит с себя ношу, повешенную на него Варкой, и уйдет.       Но… Какого черта?       Дилюк не может его ненавидеть. Да, он думал, он хотел ненавидеть, но не может. Это не такое простое чувство, оно никогда не появляется на пустом месте. В начале, смешанное с обидой и злостью, Дилюк и вправду ненавидел его. Но потом, когда рана переставала кровоточить, ненависть утихала. Была обида, чувство дичайшей несправедливости, но не ненависть. Конечно, все, кто видел или знал об их специфических взаимоотношениях так и норовили использовать это слово, но они едва ли были правы. Хоть на крохотную каплю.       Дилюк не ненавидел Кэйю. Он злился, обижался, хотел ударить, вытрясти все, что можно и нельзя, но ненавидеть — нет. Ненавидеть всегда значит убить, всегда значит издеваться и причинять страдания, самые нечеловеческие. Дилюк так не может.       В глубине души он всегда помнил юность, которую они провели бок о бок. Здравый смысл подсказывал, что это все лишь идиотское, наивное наваждение, которое рассудок воспроизводит лишь для сохранности разума Дилюка, а сердце горько ныло: не может человек, говоривший, что считает его семьей, предать с таким хладнокровием. С таким взглядом — взглядом человека, пережившего с десяток смертей и относящийся к ним всего-то как к очередной, следующей.       Не надумалось ли Дилюку? В порыве своей злости, безысходности и скорби по отцу, что Кэйа выглядел вот так? Каким же он был в ту ночь на самом деле?       Было ли ему также больно от того, как Дилюку пришлось лишить жизни отца? Их общего отца.       — Ты все еще остаешься моей семьей. — Дилюк набрался сил. Его голос немного дрожит, и еще немного, он действительно даст слабину. Его глаза выдают это — еще мгновение и он точно заплачет. — Мне очень жаль, что в порыве своего эгоизма я так и… И никогда не спрашивал тебя об этом.       Дилюк виноват.       По-хорошему, они виноваты оба — черт подери, даже такое чувство сводит их вместе, — и их молчание, усердное молчание и надумывание себе различных вещей, которых может даже и не существовало в принципе, привело к такому печальному исходу.       …первым человеком, который сподвигнул Дилюка на подобные размышления, все же была Аделаида, которая внезапно спросила его — отчего же Кэйа, которого он так терпеть не может, так часто проскальзывает в их разговоре. Дилюк склонен делиться с ней своими мыслями, так как та всегда представляла собой совершенно незаинтересованное лицо. По началу, Рагнвиндр не совсем понял ее вопрос, пока она не сказала, что Дилюк действительно часто упоминает Кэйю, настолько, будто у них и нет разлада вовсе. И черт, она ругалась не только по поводу этой дурацкой вазы, на которой свет клином сошелся, но и по поводу комнаты Кэйи. Дилюк категорически запрещал ее трогать. Но если он настолько отдалился от названного брата, что мешало ему просто взять и выбросить часть вещей, часть — раздать, кому что нужно, и все, у него была бы еще одна комната — для гостей, или же, просто пустая.       Но нет.       Дилюк никогда не выбрасывает его вещи. И ключ, который он сделал сам, всегда хранил в своей личной связке, временами позволяя себе войти. Войти, пройтись, словно в крошечном парке. Унять тоску, грызущую изнутри.       — Ты невыносим, Дилюк. — Кэйа тихо смеется. Он сжимается, снова, и на его коже образовывается ледяная корка. — Что ты несешь? Т-ты вообще соображаешь, что ты говоришь, понимаешь?       — Понимаю. Ты… Ты думаешь, мне не было плохо? Я так привык к тому, что ты все время рядом со мной, что я даже… — Рагнвиндр всхлипнул и, нервно усмехнувшись, опускает голову. Ему невероятно стыдно признаваться в этом. — ...мне все еще трудно уснуть одному.       — Это звучит очень нехорошо, вульгарно и…       — Когда ты попал в засаду, я бросил все дела на Эльзера и Чарльза, и первым прибыл на место. Мне нужно было знать, что ты еще живой. Когда ты остался в лазарете, у меня не хватило смелости прямо поговорить с тобой, но то, что ты был живым и все так же раздражал меня, успокоило. Я видел, что ты в порядке, и не посмел больше приходить.       — Дилюк.       — Джинн слала мне письма на винокурню, где подробно описывала твое самочувствие. Только после этого я мог лечь спать и действительно уснуть, а не проваляться просто так, в мыслях, что ты вот-вот можешь умереть.       — Дилюк, пожалуйста.       — Да, мне было чертовски больно слышать от тебя те слова. Мне было чертовски обидно, больно и я был так зол на тебя, не за то, кем ты оказался, а за то, что так долго от меня это скрывал. Я злился именно на это.       Кэйа всхлипнул.       — Дилюк, пожалуйста, я… Я не могу так больше, и так нос… Он же сломан, ха-ха…       — Мы такие идиоты, Кэйа. Я должен был заботиться о тебе, но в итоге делал только хуже. Ты же вредишь себе поэтому, да? Потому, что считаешь, что это — заслужено? Но почему? Ты ведь носишь их так долго, и если ты не выдерживаешь… должен ли я…       Конечно, Кэйа не выдерживает.       Многие бы люди не выдержали бы.       Дилюк бы не выдержал даже половины того, что свалилось на Кэйю. В еще, судя по всему, детском возрасте. Крепус всегда любил своих детей и Дилюк не понимает, как можно иначе. Можно ли вообще — иначе?       — Мне так жаль, Кэйа, — он кладет одну руку тому на затылок, поглаживая по волосам. — Я должен был извиниться перед тобой еще раньше, я должен был повзрослеть, а не… не допустить того, что сейчас происходит.       Кэйа лопнул.       Его кремниевая маска трескается, да так громко, что могла бы оглушить и Дилюка. Альберих беспомощно цепляется за мужчину — его глаз широко раскрыт, слезы причиняли жгучую боль от каждого движения, от каждого скольжения по ранам. Он отчаянно пытается схватиться как можно крепче за его шею, словно путник, принявший оазис за мираж.       Дилюк обнимает бережно, но его руки дрожат. Сердце бьется так быстро, что еще немного и пробьет ребра. Мужчина накрывает его затылок ладонью снова, как только до его уха доносится жалобный всхлип.       Кэйа никогда при нем не плакал — да, Дилюк видел его грустного, печального, видел, когда ему больно, но слез, горьких и тяжелых, ни разу. Тот малыш, мальчик, оказавшийся здесь по воле алхимика, не считается.       Юный Кэйа принадлежит юному Дилюку.       А этот Кэйа, надломленный, исполосованный, будто тигр, его. С поломанным лицом, с отекшим глазом, со всеми демонами, что пожирают изнутри и рвут душу на мелкие кусочки — его.       Сам Дилюк… ох, он тоже ни черта не лучше.       Они вообще, черт возьми, друг друга стоят, так зачем было отталкивать, если все равно они вновь обнимают друга друга? Вновь плачут, вновь признаются в том, насколько же глупыми они были.       — У меня… У меня все так болит, Дилюк, — Кэйа хрипло шепчет, — у меня так болит лицо, я уже… Уже не могу.       — Я найду обезболивающую сыворотку, — Дилюк чувствует, как на его плече, на белой ткани рубашки, остаются влажные следы. Кровь ли, слизь из носа ли, слезы или все вместе — не имеет значения, если, черт возьми, ее все равно что сжигать. — Пожалуйста, дорогой, не говори ничего.       Кэйа издал звук, походящий на визг.       Дилюк краснеет, но немного рад, что сейчас Кэйа не видит его лица.       Рагнвиндр всхлипывает и утыкается в холодное плечо, все же дав эмоциям волю.       Кэйа не изменился. Он так и остался раненым ребенком, тем самым, которого мужчина утешал и крепко прижимал к себе, в желании помочь, успокоить и показать, что он совсем не один. Тем самым, которому Дилюк нужен тоже, как и тот нужен ему.       — …мы все еще можем поспать вместе.       Дилюк предлагает это снова и, борясь с желанием заплакать тоже, жмурится.       Кэйа ничего не отвечает; лишь сжимает его шею немного крепче, гладит по плечам. Дилюк расценивает это как согласие, но спрашивает еще раз, понимая, что не все он с точностью может понять.       — Да. М-мы поспим. Вместе.       — Хорошо.       Они вновь молчат.       Дилюку нужно спуститься вниз и поговорить с Аделаидой, Кэйе нужно отдохнуть. Дилюку нужно достать обезболивающее, Кэйе нужно научиться дышать ртом, не жадно хватая воздух, как от удушения. Но.       Дилюк совершенно не хочет его отпускать.       Прикосновение, такое обычное и такое банальное — может ли оно заставить затрепетать? В его голове набатом стучит пресловутое «теперь все как раньше, да?» и хочется заткнуть это, словно не признавая. Но все и правда может быть как раньше — Кэйа висит на нем тоже, совсем не желая отпускать, отстраняться, даже несмотря на боль и тошноту, что нарастала с каждым неудачным поворотом головы.       Они не обнимались несколько лет.       Дилюк, привыкший чувствовать Кэйю своей кожей, наконец-то получает это. Получает, и его сердце, изголодавшееся по этому простейшему прикосновению, так и норовит заныть с новой силой: Дилюку кажется, что от Кэйи даже пахнет, как прежде. Персиковым маслом, виноградным соком и морозной свежестью, что была с ним еще до получения Глаза Бога.       — Я не буду просить тебя обещать мне, — Дилюк грузно вздыхает, — но, если ты почувствуешь, что хочешь навредить себе — скажи мне.       — Мгм… — Кэйа снова болезненно всхлипывает.       Своим молчанием они убивали друг друга медленно, подобно хвори, настигнувшей их в ту страшную ночь.       Оба думали, что поступают правильно, поступают так, как должны поступать, но уверенность в этом подкашивалась с каждым днем, когда мыслям, разумным, удавалось пробиться сквозь дымку чувств.       Молчание — нет ничего хуже, чем молчание. Оно показывает лишь трусость, нежели силу. Дилюк боялся, что поговорив с Кэйей снова, он потеряет его. Кэйа боялся, что поговорив с Дилюком, тот оттолкнет еще дальше. Да, это было его целью, но даже видеть его украдкой заставляло чувствовать себя лучше.       Они — два дурака, безмерно любящие друг друга, но никак не в силах принять это.       — Не хочу отпускать, — судорожно произносит Кэйа, прикрыв глаз, — архонты, Дилюк, я так скучал.       — Я тоже, — спустя несколько секунд, Дилюк тяжко выдыхает. — Я должен был подумать об этом раньше. Я должен был… Мы должны были поговорить раньше. Я бы понял. Постарался бы понять тебя, а не делать еще больнее.       — Дилюк.       — Ш-ш. Дай мне почувствовать, как бьется твое сердце. — Дилюк не шутит и не произносит красивую метафору — он и правда чувствует, как громко, быстро бьется чужое сердце, полное волнений и возможно, оставшихся страхов.       Кэйа не может расслабиться.       Его тело могло бы разорвать, если бы чувства и эмоции обладали бы такой силой.

      Дилюк.

      Дилюк, Дилюк, Дилюк.

      Он жалко всхлипывает.       Все было так просто? Неужели… неужели все было так просто? Неужели Дилюк и правда… все еще любит его, что принимает даже таким?              Он не заслуживает его, чертовски не заслуживает.       Но Дилюк держит крепко. Казалось бы, попроси Кэйа поднять его, для Рагнвиндра это не составило бы никакой существенной проблемы. Крепко. Тепло. Дилюк теплый.       Кэйа порывался обнять Дилюка и раньше, в порыве развлечения с Венти, несносным бардом. Они напились крепко, и у Кэйи появлялся шанс на мгновения проявить свою настоящую, еще живую потребность глубоко в душе — прикоснуться к брату, обнять его, хоть иллюзорно, но ощутить, что они все еще семья.       Однако, Дилюк не грубо, но сопротивлялся, усаживая мужчину на место и тут же отчитывая за неподобающее поведение. Иронично, Кэйа всегда смеялся громче всех из-за этих замечаний, а у самого — слезы вот-вот вырвутся, заставят задыхаться, кашлять, как припадочного.       — Теперь, нужно расцепиться.       — Нет.       Дилюк тихо смеется.       — Твое лицо. До прихода Барбары целая ночь, следует хотя бы обезболить.       — Прости. Я-я веду себя как… не знаю, черт подери. Я чувствую сейчас так много всего. — Кэйа нехотя отстраняется от Дилюка. Медленно, он старается сфокусировать взгляд на какой-то детали, на одежде мужчины, но в глазу плывет. — О черт, подожди…       — Уже кружится, — Дилюк вздыхает. Помогая тому улечься, Дилюк мягко гладит его по груди.       — Ты снова заботишься обо мне. Я даже не могу поверить в это, Дилюк, — Кэйа вздыхает. Его губы немного подрагивают: он и правда совершенно не верит в то, что сейчас происходит.       Дилюк покачал головой и вздохнул.       — Ты слишком много говоришь, тебе вообще не стоит напрягаться. Твое лицо, архонты, оно точно пострадало больше, чем до этого. Мне нужно умыть тебя и напоить обезболивающим, хорошо? Потом… потом, если сможешь, поужинаем.       — И поспим?       — И поспим.       Оставив Кэйю одного, Дилюк выходит из своей спальни.       Закрыв дверь, он скатывается по ней спиной вниз, до самого пола. Его глаза широко раскрыты, а сердце будто сейчас остановится.       Он сделал это.       Барбатос, черт бы тебя побрал, он сделал. Он смог.       Он пересилил себя, свою гордость.       Дилюк не мог показать свое волнение Кэйе — тот слишком слаб, и Рагнвиндру снова хотелось быть для него ощутимой опорой. И сейчас, когда их разделает хоть сколько-то расстояния, хоть какая-то стена, он позволяет себе спрятать лицо в ладонях и подавлять слезы, что бесстыже текли по лицу, заставляя горло сжиматься, словно в тисках.       Он буквально плачет под дверью собственной комнаты.       Но почему это ощущается чем-то правильным? Чем-то, что должно было совершиться уже давно?

      Архонты, как же он устал.