Supernova

      Дилюк все еще сидит под дверью, глотая слезы.       Сердце бешено стучит — еще немного и его хватит удар, от таких невероятных переживаний. Всхлипнув, он чуть запрокинул голову назад, упираясь затылком в дверь. Рагнвиндр еще не может поверить в то, что происходит и юнцы на этаж ниже здесь почти не при чем.       Да, они безусловно выступили неким рычагом, что еще сильнее сподвигнул Дилюка все же попытаться примириться с Кэйей. Точнее, поговорить. Говорить достаточно сложно, в особенности, если несколько лет к ряду он считал Кэйю совсем другим человеком, каким-то перевертышем, чьи мысли и чувства вмиг потеряли какое-то понимание со стороны мужчины.       Видеть, что они потеряли после той трагической ночи, было невыносимым.       Дилюк не склонен к демонстрации своих эмоций — как-то, не приходится, да и не нужно это. Аделаида довольно часто высказывает свое негодование по этому поводу, говоря, что такой подход совсем незрелый и то, что Дилюк так отчаянно пытается зарыть поглубже, все равно расцветет розами, с болезненными шипами. И ведь так и произошло: увидев себя со стороны, Дилюк откровенно жалел. Жалел и почему-то думал, что ужасно виноват не только перед Кэйей, но и перед самим собой.       Когда он уходил в свой кабинет, мужчина буквально сбегал. Это был побег от воспоминаний, терзающих самое сердце. Юноши обнимали друг друга, держали за руки и выглядели настолько трогательно, что он, будучи взрослым мужчиной, не мог сдержать всех кошек, что скребут его душу уже несколько лет.       В своем кабинете Дилюк подолгу сидел либо на столе, собрав все важные-неважные бумаги в небрежную кучу, либо напротив окна в кресле. Его немного потряхивало — он стыдился плакать, настолько сильно, что в какой-то момент сам не прибегнул к специфическому способу Кэйи давить душевную боль.       Он скучал. Он скучал по нему, но всегда убеждал, что это — всего лишь памятное наваждение, и вообще-то, Дилюк ему не нравится. Дилюк ему не брат и никогда им не был, он просто человек, с которым пришлось вошкаться ради великой цели, и все, что было между ними совсем ничего для Кэйи не значит. Это — то, что тогда Альберих сказал ему, когда дождь тяжелыми каплями омывал тело Крепуса.       Дилюк не подумал, что это могло быть ложью или чем-то подобным. С чего бы ему не верить Кэйе? Дилюк разбит, и в тот момент слышать такие слова от брата было невыносимо больно. Настолько, что вместо разума в Дилюке проснулась злость, отчаяние и обида.       …спустя столько лет, сидя под дверью, мужчина чувствует облегчение.       Все совершенно не так, как ему казалось. Все совершенно не так, как могло бы быть, будь те ужасные мысли правдой, и это хоть немного, но уняло гнусную боль, живущую в его сердце.       Да, Кэйа все еще остается другим человеком. Они не могли быть вместе столько времени, жизнь развела их по разные стороны и признаться, в своем путешествии он не раз задумывался — что, если бы рядом с ним был кто-то еще? Возможно, ему бы удалось избежать некоторых ситуаций, что произошли с ним в то сложное время.       Тяжело вздохнув, Дилюк трет лицо. Трет так, словно пытается содрать свою кожу — на самом деле, ему проще объясниться с другими чем-то вроде эй, у меня просто аллергия на что-то, вот и покраснело, чем сказать истинную причину в виде слез облегчения.       Он любит Кэйю, всегда любил. Любил сильно, как прежде, но и подступиться к нему никак не мог — казалось, что это чувство всегда было односторонним, но побыв с юным Кэйей наедине, послушав его, просто посмотрев на него, Дилюк понял, насколько глупым оказался в итоге. Они очень похожи — оба додумывают за других, оба винят и себя, и остальных людей, хотя и сами-то жертвами не представляются.       Крепус всегда говорил, что нет никого ближе семьи — Дилюк следовал этой аксиоме, следовал этой мысли всю жизнь и даже когда, черт возьми, думал, что для Кэйи ни один день не представлялся чем-то важным, Дилюк не мог просто взять и оставить свои чувства. С ними сложно бороться, если их вложили еще в самом раннем возрасте. — береги слуг — они твоя семья, они заботятся о тебе, ты не можешь быть грубым или жестоким с ними по своей прихоти. И Дилюк берег, бережет до сих пор. Дилюк пытался привыкнуть и к Кэйе, пусть через ревность, которую они вскоре смогли перешагнуть.       У каждого была своя комната, своя спальня, но почему-то они умудрялись засыпать в одной. Они делились даже вкуснейшими лакомствами, и Дилюк, возомнивший себя старшим братом, отдавал тому большую часть, говоря, что уже наелся и вообще, эй, папа принесет еще. Они вместе устраивали возмутительные авантюры — выбивали замки, научились тихо открывать окна в Академии и сбегать на праздники, даже на Луди Гарпастум, когда академистов загоняли на комендантский час, они умудрялись уходить через окно, оставляя вместо себя тренировочных манекенов, набитых соломой, под одеялом.       Кэйа был первым, с кем Дилюк танцевал у таверен, был первым, с кем обрел невероятной крепости дружбу и доверие.       И разумеется, ему было очень больно слышать то, что он услышал в тяжелую ночь.       — Так и продолжите сидеть на полу?       Аделаида стояла над Дилюком, с подносом в руках.       Дилюк поднял на нее взгляд.       — Не следует, верно?       — Конечно же. Детей мы уложили отдыхать, юному господину Кэйе гораздо лучше и он изъявил желание помочь прибраться в кухне. — женщина вздохнула. — Они вдвоем довольно быстро управились.       О, да, они часто помогали горничным.       — Скажите мне, — Аделаида немного опустила поднос, нависая над Дилюком. — Я могу войти в комнату?       Нет, не можешь.       — Это ужин?       — Да.       — Нет, пожалуй, я сам отнесу. Единственное, прошу тебя, найди обезболивающее и сделай холодный компресс.       Та кивнула. Прищурившись, она отдала поднявшемуся Дилюку поднос.       — Ваше лицо краснее, чем пылающие цветки. Неужели вы умудрились поговорить с господином Кэйей? Не отвечайте мне, если не хотите. Я никому не скажу, но учтите, что об изменениях в ваших отношениях следует сообщить действующему магистру, в связи с необычной ситуацией.       — Об этом позаботимся завтра утром, когда отправим гонца за юной Барбарой.       Аделаида нахмурилась.       — Вы что, подрались? Это так по-мужски.       Дилюк засмеялся.       — Я был бы рад, если бы подрались, но все сложнее. Господин Кэйа сломал нос, неудачно упав. Мы оба категорически против дергать юную Барбару с вечерней службы.       — Немудрено, — Аделаида сцепила руки в замок на животе, покачав головой. — Придет Барбара — придет сестра Розария, она никогда не отпускает девушку одну в ночной час.       — У вас еще не намечается поездка к семье, Аделаида?       — По доброй душе решили одобрить ее? — она тихо хихикнула. — Пока эти дети в доме, мне не следует покидать его. Когда же я еще смогу понянчить вас, такого кроху?       — …ему ведь шестнадцать.       — Да? Я бы дала все двенадцать, — горничная улыбнулась, — в отличие от вас взрослого, вам-то не больше пятнадцати.       — За такие слова обычно увольняют!              — Неужели, господин Дилюк? В таком случае, через пару десятков лет я соберу вещи.       — Спасибо, — вздохнув, Рагнвиндр покачал головой. — На самом деле, ты делаешь для меня непозволительно много.       — В этом и заключается моя работа, — кивает она, прежде чем удалиться к лестнице. — О вас необходимо заботиться, иначе вы совсем потеряетесь.       Проводив женщину взглядом, Дилюк посмотрел на поднос. Свежий, горячий чай со сбором успокаивающих трав, две порции солянки архонтов и по два свежих, но крупных печенья с джемом. Ужин… со сладким? Немного удивительно.       Постучавшись, больше по привычке, Дилюк тихо вошел в комнату. Он бы хотел, чтобы Кэйа спал — тому нужен отдых, признаться, больше, чем еда, однако тот на удивление выглядел пусть и уставшим, но относительно бодрым. Как-то он смог сесть в постели, очевидно немного подморозив отекшее лицо.       — Аделаида принесла ужин.       Кэйа медленно поворачивает голову. Ему сложно будет есть, но живот заурчал — он привык долго обходиться без еды, но когда она так привлекательно пахнет и выглядит тоже, грех не захотеть хоть немного поесть.       — Спасибо, — мужчина благодарит его, принимая из рук поднос. Он был довольно большим, но ему не хватало ножек. Свою порцию Дилюк оставил на тумбе рядом, немного подвинув тусклую лампу. Внезапно, Кэйа хихикнул. Они давно не ужинали вместе и вообще, на винокурне Кэйа не был… несколько лет, не считая одного поручения Итэра, когда Кэйа просто оказался неподалеку и не мог упустить свой шанс.       — Тебе будет удобно есть, или помочь?       — Не знаю. Пока что, мне сложно только дышать.       Кивнув, Дилюк аккуратно взял солянку, пробуя. Вкусно и немного горячо — обычная домашняя еда.       — Где ты обычно обедаешь?       — У охотника, иногда обедаю с девицами, которые угощают меня домашней едой. Впрочем, сам я не готовлю да и дома, у меня, нет ничего для этого.       — Ты ведь живешь в апартаментах Ордо, верно? Разве там не предусмотрены кухни или что-то вроде того?       — Есть, конечно же. Но я не готовлю. Последний раз я заходил в кухню, эм, для того, чтобы растворить микстуру Альбедо, когда вылазка на Черный рынок приняла не совсем тот оборот, на который я рассчитывал.       — Ты курируешь рынок сам? — Дилюк нахмурился. Черный рынок Мондштадта — опасное место, и даже многие Фатуи, выезжающие сюда псевдоделегацией, не рисковали исследовать его по одиночке, только относительно большими группами. — Не слишком ли это…       — Безрассудно? Конечно же, да. Но поверь, приведи я хоть одного рыцаря за собой, то я бы не добывал сведения, скорее бы, я оттуда не вышел сам. — Кэйа с трудом пожал плечами, смотря на солянку. Она все еще достаточно горячая для того, чтобы ему было комфортно ее есть. — Множество осведомителей крутятся именно там, но они всего лишь пешки. Главная цель всегда сидит где-то там, и ее еще стоит найти. По началу я поступал еще более глупо, но вскоре адаптировался и смог влезть в чужую шкуру.       — Они ведь не дают информацию просто так, что же ты даешь им взамен? Денег?       Кэйа усмехнулся.       — Дорогой, деньги — удел честных. На Черном рынке обмен происходит исключительно информацией, ну, и парой сотен моры, но она пыль в глаза. Чем больше выкуп, тем меньшую полезность их информация из себя представляет.       Дилюк хмыкнул.       Он немного смутился от обращения, не слыша привычной саркастичной нотки. Голос Кэйи имеет столько оттенков, и когда он настолько умело им пользуется, Дилюк и правда немного теряется.       — Но, — тот неловко прокашлялся, — там также много мусора, который не стоит внимания. Знаешь, эм, многие дела Фатуи утекают на Черный рынок быстрее, чем те выдвигаются в дорогу, так что… Джинн всегда знает заранее, даже до получения писем.       Дилюк кивнул. Да, он замечал это, но никогда не спрашивал, как магистру удается быть всегда начеку, несмотря на его маску Полуночного героя.       — Ты ведь не делаешь ничего странного, на Черном рынке?       — М? В каком смысле — странное?       Ни для кого не секрет, что Черный рынок пестрит не только деньгами, подпольной торговлей, но и сексом. Последнее никогда не порицалось в Мондштадте, но только в рамках разумности. Дилюк знает, что многие осведомители играют на два поля, отчего временами приходится использовать не только мозг, но и тело. Отчего мысль, что Кэйа может также прибегать к такому методу, кажется и мерзкой, и пробуждает в Дилюке больше злость. И не потому, что Кэйа может быть с кем-то — это его право и Дилюк вряд ли может повлиять на это, а потому, что кто-то, кто ни разу этого не достоин, мог бы касаться его. Кто-то мерзкий, вызывающий больше рвоту, нежели даже ругательства.       — Секс для информации.       Кэйа замер. Несмотря на проблемы с лицом, его эмоции были крайне понятны и видны — сперва он попытался скривиться, после — казался ужасно оскорбленным.       — Почему ты думаешь об этом? Я бы никогда не лег к тому, кто мне противен.       — В рамках Черного рынка я должен был это спросить.       — Я, конечно, временами действую безрассудно и многие не понимают меня, но до такого я никогда не опущусь. — Кэйа фыркнул. Его откровенно расстроило то, о чем подумал Дилюк. Он такого низкого мнения о нем? Или же, просто беспокоится? — Мне не выгодно заводить там подобные связи, ведь те, с кем спят, становятся протекторами. Я что, должен отчитываться? Бред, черт подери. В Мондштадте много красивых и потрясающих людей, кто мог бы мне понравится.       — Но, знается мне, ты не заводил отношений до сих пор. Хотя завидный жених, — Дилюк усмехнулся. Солянка в его руках итак будет довольно долго горячей.       — Люди давно зовут тебя «королем Мондштадта, но без короны», кто еще более завидный жених? — Кэйа вздохнул. — Возможно, я бы и завел более близкие отношения, но… Нет, это слишком нехорошо относительного партнера. Хоффман как-то говорил, что его жена — крайне ревнивая женщина, и я бы не хотел, чтобы со мной повторилась та же история.       Дилюк нахмурился, чувствуя, что еще немного и солянка останется на полу и его штанах. Его немного пугает та ревность, которую он чувствует. Даже спустя столько лет непростых отношений, отчего-то он неоднозначно реагирует на… на такую перспективу в жизни Альбериха.       — К тому же, женщины слишком прекрасны, чтобы я их касался, — Кэйа невесело смеется, приступая к еде. — Да и мое сердце навсегда будет занято принцессой Даяной.       — О, она была ужасной принцессой.       — Что за ревность, господин Дилюк? Она единственная женщина, покорившая меня еще в тринадцать лет!       — Будет тебе, глупая детская книжка. — Дилюк тихо смеется, чувствуя, как напряжение спадает. «Даяна и ее верный кот» — старая детская книжка, которую Дилюк и правда терпеть не может. Ему она кажется слишком скучной и совершенно невеселой, однако Кэйю в свое время она привела в восторг. Тот читал ее запойно, и Дилюк даже немного завидовал такому рвению. Ему более по душе были старые трактаты экспедиций, записки бывших искателей приключений и другие приключенческие рассказы-романы, где нет места романтике.       — В моем детстве было слишком много скучных книг, Дилюк. Признаться, я до сих пор беру из библиотеки романы из юношеского отдела. — Кэйа смеется.       — Не думаю, что это плохо. Ешь, а то совсем остынет. — прикоснувшись к тарелке мужчины, Рагнвиндр немного хмурит брови и вздыхает. — Она совсем холодная. Я согрею ее немного, хорошо?       Кэйа кивнул, послушно отдав ему солянку. Они так и не притронулись к ней, предпочтя разговоры, такие наивные и даже… Простые, лишенные смысловой нагрузки, ведь им не доводилось общаться настолько легко на протяжении долгого времени.       Наблюдая за тем, как Кэйа потихоньку опустошает тарелку, Дилюк немного задумался. Кэйа никогда не говорил о своем детстве, но всегда проскальзывали лишь краткие упоминания. Ему сложно представить детство без книжек — его отец приносил их достаточно много, и иногда уже прочитанные Дилюк лично с ним относил в библиотеку, так как более они в них не нуждались. Скучные книги — это какие? Кэйа, во время обучения в Академии, не был рад науке — она давалась ему удивительно просто, но чаще всего он игнорировал домашние задания до последнего, и Дилюк частенько давал ему свои тетради, дабы тот успел списать до прихода наставников.       На мгновение Рагнвиндр предполагает, что Кэйа, возможно, в детстве изучал, а не читал ради удовольствия, и это могло бы объяснить его легкость в обучении и такой откровенной радости от детских книжек.       Убрав посуду, Дилюк наблюдает, с каким аппетитом Кэйа ест мягкие печенья с джемом. Мужчина отказался от своей порции, сказав, что тот не хотел бы есть сладкое на ночь, но на самом деле, он просто помнит, насколько Кэйе нравятся подобные лакомства. В юности, к сладкому Альберих также был неравнодушен, но крайне… бережлив. Дилюк стал замечать это тогда, когда отец приносил одинаковые кульки с конфетами — если Дилюк мог позволить себе умять все в течение пары дней, зная, что это не является запрещенным продуктом и при желании он может сам пойти в десертную лавку и купить что-то, то Кэйа мог растягивать аналогичный кулек чуть ли не на месяц. Странное поведение для ребенка. Да и для взрослого также — Дилюк замечает, как Кэйа медленно ест печенья, откусывая небольшие куски по бокам, а когда начинка немного выдавливается из серединки, он обмакивает пустые краешки в нее, вместо того, чтобы откусить полностью.       Кэйа же очень любил сладкое, но о причинах своей странной бережливости никогда не говорил, предпочитая философски убеждать Дилюка в ценностях даже таких вещей.       Кэйа не может сказать ему о том, что в его доме конфеты были редкостью, а не роскошью, и когда его жизнь превратилась в ворох обучения, научных трактатов и десятки, сотни исписанных листов, сладкое всегда было не даром, а поощрением. Весьма редким.       — У меня есть складная кровать, — Дилюк поднялся и, собрав посуду обратно на поднос, ушел к шкафу, из-за которого он достал скрипучую раскладушку. — Иногда я заносил ее прямо в кабинет, когда работал над некоторыми документами по винокурне.       — М-м, — Кэйа аккуратно касается уголка глаза. Он молчит довольно долго; пока Дилюк раскладывает кровать, достает постельное белье. Наблюдая за ним, Кэйа вновь удивляется тому, что же происходит. Опустив взгляд, он немного улыбается. Даже в самых сокровенных снах он и не мог представить, что все… так просто? Так обычно, и они умудрились сохранить друг друга даже спустя столько лет. Они, плохо знающие взрослых себя, умудряются разговаривать непринужденно, так, словно и не было тех изнуряющих страданиями от собственной глупости, лет.       — …мне жаль, что я так затянул.       — Ах? — Кэйа сперва совсем не понимает, о чем говорит Дилюк. — Т-ты не виноват. Мы оба хороши, правда ведь? Я не доверял себе, искренне считая, что так правильно. А оказалось, мы в любом случае… окажемся вместе.       — Моя кровать не предназначена для двоих, — Дилюк немного смущенно фыркает, — и возможно, если бы твое лицо не было бы пострадавшим настолько, я бы… впрочем, неважно.       Кэйа немного смутился.       — Придвинь поближе.       — Хочешь, чтобы я слышал твое сопение?       — Но ты говорил, что это храп!       — Нет, ты сопишь. Всегда сопел, и как-то ночью я вообще подумал, что ты спрятал куда-то кота.       Кэйа фыркнул.       — Это странный комплимент, господин Дилюк.       — Не комплимент, а факт — ты правда сопишь. Не представляю, как только твои напарники выдерживали тебя в экспедициях.       — Пф-ф, мне не приходилось, почти, ни с кем делить палатку.       — Почти?       — Я пустил одного мальчишку к себе. Начинающий искатель приключений, увязался за мной и моими парнями, как хвостик. — ложь. — И без какого-либо навеса.       — О, он что, был настолько молод и неопытен?       — Сайрус послал его, даже не спросив, какой у него ранг по документам.       — Старик Сайрус как всегда, совсем не думает своей головой.       Дилюк сменил одежду на спальную, закрывший дверцей шкафа. Кэйа рассмеялся, но объясняться не стал. Впрочем, это ведь неважно, да?

***

      Юноши остались вдвоем в комнате.       Дилюк откровенно заявил Аделаиде, что не хочет оставлять Кэйю одного, на что та лишь закатила глаза и покачала головой, но ничего более не произнеся. Юноши нашли это чем-то странным, но довольно быстро забылись, когда та закрыла за собой дверь.       Дилюк любезно сходил в комнату Кэйи за еще одной подушкой, но что-то его дернуло подойти ближе к своей взрослой спальне, откуда слышались какие-то разговоры. Конечно, ему захотелось немного подслушать, но мальчишка поступил мудро, посчитав, что это было бы неправильно. Хотя, на самом деле, им двигало больше смущение, ведь он различил тихий смех Кэйи, и с учетом того, что те не в лучших отношениях, это немного насторожило.       — Ужин был вкусным, — Кэйа кивнул сам себе, укладываясь в постель. — Как считаешь?       — Очень, я давно не ел такую вкусную солянку, — Рагнвиндр потянулся, бросив подушку в постель. Постояв немного, он скинул верхний жилет, найденный невесть где горничными, и лег рядом, но чуть выше, так, чтобы Кэйа мог устроить свою голову на его груди. — Знаешь, я слышал, как они о чем-то… эм, говорили и смеялись.       Кэйа хмыкнул.       — Может, они немного поговорили и помирились?       — Не знаю… Я не хочу о них думать. — Дилюк вздохнул. Накрыв плечи Кэйи ладонями, он посмотрел в окно. — Они все еще заставляют меня чувствовать страх перед будущим… Кхм, когда вы остались с Дилюком, я остался с Кэйей в гостиной.       — Прости.       — Нет, о чем ты? Я порывался войти, но сдерживался, подумав, что он делает тебе больно. Но потом решил немного довериться, и просто сидел рядом. Я не слышал, о чем вы говорили.       — Мгм.       — …Я обнимался с Кэйей.       — А? — Кэйа поднял голову. — Прямо таки, обнимался-обнимался?       — Мгм. Это было… немного смущающе, — Дилюк фыркнул. В полутьме совсем не был заметен его легкий румянец. Он немного помолчал, прежде чем продолжить. Все же, это было весьма тревожным переживанием. — Когда он обхватил меня, мне стало сперва ужасно неловко, но отцепиться я не мог. От него пахло тобой, и… Эм… Не знаю. Я почувствовал что-то странное, когда он прижал меня к себе.       — Это называется возбуждение.       — Нет! — Дилюк запыхтел, на что Кэйа рассмеялся. — Нет-нет! Я имею в виду, что-то странное — оно будто вибрировало в моем теле, и я даже перестал дышать. Это совсем не то, ну, возбуждение. Как будто меня ударило током, а не… Ну, ты понял.       — Значит, ты тоже это ощутил, — Кэйа был очень смущен тем, что он испытал проснувшись немного раньше Дилюка, взрослого, ведь по началу ему это чувство тоже показалось весьма постыдным возбуждением, но как оказалось, все не так просто. — Когда Дилюк прижал меня к себе и поцеловал в лоб, меня словно ударило по голове.       — Ты целовался с ним?       — В лоб! Ты же тоже целуешь меня!       — Я — другое, — Дилюк фыркнул, выглядя немного ревниво. — И, ударило по голове. Что дальше? Я сперва не предал этому значение, но потом мне стало немного плохо и закружилась голова.       — Точно, — Кэйа вздохнул. Он мягко взял того за руку, сплетя пальцы в замок. — Я сперва сильно испугался, так как ничего не понимал, но потом отпустило, почти в прямом смысле — будто я был в тисках и меня резко разжали, и я смог дышать.       — Ты ведь тискался с ним, то…       — Ревнивец, что ли? — Кэйа фыркнул. — У меня в глазу помутнело, будто я подхватил бельмо.       — А потом? Ничего не было? — Дилюк нахмурился. — У меня это продолжалось чуть меньше минуты, наверное. Но я словно ослеп.       — Что-то похожее. Наверное, стоит рассказать об этом им, а потом и тому алхимику? Это ведь странно, что мы оба почувствовали примерно то же самое, в одно время.       — С чем это может быть связано? — Кэйа вздохнул, клацнув Дилюка по носу. — Эй, ты чего?       — Не дуйся.       — Я не дуюсь.       — У тебя вот-вот и пар пойдет из ушей. — Альберих тихо смеется. — Взрослый Дилюк совсем на тебя не похож. Только если немного… щеки больше. Щекастый.       — Ну да, видимо, он хорошо питается.       — У тебя их совсем нет, — Кэйа с небольшим трудом приподнимается и, накрыв щеки Дилюка ладонями, немного их смял. — Видишь? Ни-че-го. Но ты же как-то дуешься, значит щеки быть должны.       — Да не дуюсь я, с чего ты взял? — Дилюк фыркнул. Его лицо было немного недовольным, но разве он дуется? Всего лишь, совсем капельку, приревновал. Что в этом такого? К тому же, тот Дилюк кажется совсем другим, совсем чужим.       — Ты — единственный Дилюк для меня, — Кэйа прижимается губами к его лбу, — и я сильно-сильно люблю тебя.              — Спи, — Дилюк краснеет, — пожалуйста. Нечего меня… целовать.       — На ночь. На хорошие сны.       — На хорошие сны в щечку целуют.       — О, правда же? — Кэйа смеется. — У тебя щеки горят, вдруг обожгусь.       — Не правда, ничего не горят. — Дилюк чуть отстраняет Кэйю от себя, прикладывая руки к щекам. Лицо и правда горит. Архонты, это что, так сильно видно?! — Проклятье.       — Теперь, давай правда уляжемся спать. Если скажем им завтра утром о том, что было, они точно пойдут в Мондштадт. Я… я немного устал сидеть здесь.       — Опять эти плащи, в них жарче, чем в Ли Юэ, — Дилюк вздохнул. Убрав волосы с лица, он, пользуясь неожиданностью, мягко целует Кэйю в щеку. Тот даже не успевает пискнуть, лишь дергается, внезапно замерев.       Дилюк держит его за плечи. Из-за неловкого движения юноши, он дергается сам, касаясь, Барбатос, как же… ах, уголка чужих губ. Сердце пропускает удар и Дилюк в панике распахивает глаза. Кэйа смотрит на него удивленно, непонимающе — словно остолбенев в хватке юного Рагнвиндра, он даже не может издать тихого звука.       — Д-Дилюк? — Кэйа выдыхает ему в губы, покрываясь мурашками. Его пальцы нервно подрагивают, а тело, кажется, совсем онемело. Дилюк все еще крепко держит его, словно на него наложили какое-то странное заклятие остолбенения.       — А-ах, — Дилюк вздрагивает. — П-прости пожалуйста, я не… я не думал, в смысле, ах…       Дилюк отстраняется, опустив голову. Его сердце так быстро бьется! Он все еще держит того за плечи, словно не в силах ослабить хватку. Кэйа же, напротив, смотрит в потолок. Дилюк чувствует, как вздымается его грудь и каким судорожным стало его дыхание. Тот все еще сидит, сжимает руками простынь и, черт возьми, совсем растерянный.       Они молчат некоторое время, пока Кэйа не кладет ладонь тому на грудь.       Дилюк вздрагивает и резко поднимает голову, словно надеясь наткнуться на недовольство, может быть, непонимание или же, излишнюю веселость — будто ничего не произошло, они же столько раз целовали друг другу лица, ха-ха! И ни разу, ни разу даже не смели касаться губ, словно это черта, которую не следует, нет, нельзя перейти.       — Дилюк, — Кэйа зовет тихо, — все хорошо.       — Прости. Я не должен был, это…       — Все хорошо, — его щеки красные, кажется, даже на лбу появились пятнышки. Тот смущен не меньше, но все еще твердит, что ничего страшного. Дилюк стыдливо опускает взгляд, разжимает руки и, словно не понимая, куда их деть, прячет под одеяло, на свои бедра.       Кэйа мнется. Смотрит куда-то за чужое плечо.       Они итак останутся порознь, в течение долгого времени, так… возможно, это шанс? Это — та самая ниточка, за которую можно ухватиться сейчас и да, черт подери, если она порвется, они смогут и после найти друг друга по жалкому осыпающемуся обрывку?       — Прости, — Кэйа шепчет и, резко ухватив Дилюка за плечи, да так непривычно сильно, что юноша от удивления даже вскинул брови. Кэйа чуть валит его на постель и неловко, совсем неумело вжимается губами в чужие, крепко зажмурившись.       Дилюк давится воздухом; когда он оказывается на подушках, когда видит перед собой Кэйю, с зажмуренным глазом, когда чувствует это, кажется, даже время останавливается. Желудок словно сжимается, сердце бешено стучит, пульс вот-вот и зальет уши. Дилюк в панике хватает того за плечи тоже и теряется, словно котенок в пространстве.       Он должен оттолкнуть, он обязан, так нужно, но…       Нужно не всегда хочется, верно? Нужно не всегда значит необходимо, да?       Жмурясь тоже, Дилюк чуть приподнимает голову с подушки, будто боднув Кэйю и, больше нервно облизнув губы, снова тянет на себя. Это всего лишь влажное касание, всего лишь прикосновение — они всего лишь прижимаются губами друг к другу, переживают целый фейерверк в груди, обжигают друг друга дыханием и, вспотевшие словно от усиленных тренировок, крепко обнимаются.       Кэйа прерывисто дышит Дилюку в шею, Дилюк — кусает щеку изнутри, прижимая Кэйю к своей груди и шее, чувствуя дрожь то ли его тела, то ли своего.       Они… они перешли дозволенное, перешли ту черту, которую сами же поставили друг другу, но почему это чувствуется настолько потрясающе, настолько невероятно поразительно, что… что Дилюку не хочется жалеть об этом? Кэйе не хочется жалеть об этом?       Почему они лишь хотят желать это снова?

***

      — У тебя жар? Открыть окно?       — Нет, все нормально… — Кэйа нахмурился. Он тяжело дышит, будто недавно бежал километры. — Просто… Я внезапно разволновался. А ты почему не спишь? Голос звучит слишком бодро.       — Меня словно горящий кнутом огрело. — Дилюк садится на раскладушке, приложив руки к щекам. — Я будто горю изнутри, еще больше, чем обычно.       — Дай потрогаю, — Кэйа протянул к нему руку, пальцами касаясь щеки. — Архонты, какого черта?       — Не знаю. — Рагнвиндр вздрогнул. — От твоего касания у меня мурашки.       — Звучит…       — Да-да, знаю. Но ты действительно холоднее, чем обычно. Смотри, у тебя на груди появилась корка.       — Я согрел кожу под одеялом и сейчас… Мой Глаз Бога не мог выйти из-под контроля, — Кэйа нахмурился и инстинктивно касается повязки. Нет, это не выглядит так. — Это… Это дети? С ними что-то случилось?       — Не знаю, но… Черт, я пойду проверю их. — Дилюк поднялся, тяжело дыша. Упираясь руками в колени, он встряхнул головой. — Я действительно горю.       — Раньше случалось что-то подобное? — Кэйа судорожно выдыхает, охая: он видит, как с его губ падают частички, похожие на снежинки. — Дилюк?..              — Будь здесь. Я проверю этих негодников, — черт, если они нашли Глаз порчи? Нет, не может быть — Дилюк надежно прячет его.       И если бы они все же отыскали бы вещицу, она не должна дать реакцию на чужой Глаз Бога, или это вновь какая-то особенность, о которой этот чертов засранец не соизволил сказать?!       Дилюк зажег две свечи на канделябре, не утруждаясь поиском фонарика.       — Блять!       Дилюк резко одернул руку от ручки двери, что немного изменила форму — какого черта?! Неужели пиро-элемент настолько сильно бурлит в его теле, что он способен на подобное?!       Кэйа искоса взглянул на мужчину, после же, поджал губы. Он с трудом смотрит на свою ладонь, разжимая и жимая ее. Пребывая в том же замешательстве, Кэйа сперва искренне верит в Глаз, который тревожит его денно и нощно, однако, он не чувствует ни головокружения, ни тошноты. Значит, причина в чем-то ином — Глаз Бога привычно блекло сияет, выглядя достаточно спокойным, чего не скажешь о крио, что начнет подмораживать и помещение, если мужчина не согреется.       Единственный источник такого же сильного тепла — Дилюк.       …у детей все спокойно. Дилюк открывал двери коленом, стараясь более не прикасаться к металлическим ручкам. Те, крепко обнявшись, спали. Мужчина слышал лишь сопение Кэйи, и ничего другого, что могло бы вызвать подозрения, однако он точно был уверен в том, что причиной резкого бурления энергии были именно юноши, правда, что именно заставило взрослых чувствовать себя так оставалось загадкой.       Вернувшись в спальню, Дилюк не смог потушить даже свечи — его дыхание оказалось достаточно горячим для того, чтобы заставить их вспыхнуть с новой силой. Очевидно, канделябр все же обладал теплоустойчивостью, отчего Дилюку не удалось его расплавить, лишь немного деформировать, чего не сказать о ручке — он снова к ней прикоснулся, но вместо отлитого шара остался лишь искривленный гвоздь. Сам металл больше напомнил воду, что стекала на пол. Удивительно, но дерево тоже не горело — Дилюк прищурился и заметил едва видимую кромку льда.       — Задуй свечи, — Дилюк поднес канделябр ближе к Кэйи, но тот, вместо выдоха, коснулся фитилей пальцами. Они потухли, а мужчина не почувствовал и тени тепла.       — Что с ними?       — Они спят.       — Чертеныши.       — Я предполагаю, что они сделали что-то, что заставило энергию бурлить. — Дилюк оставляет канделябр на столике. Он сможет прожечь ткань, если ляжет? Одежда не пострадала — он решил, что лишь открытые участки тела дают реакцию, хотя Кэйа, укрытый одеялом, все же подмораживает ткань.       — Нам нужно… — Кэйа прокашлялся. — Эм, лечь вместе.       Дилюк несколько смутился, но понял мысль Кэйи.       — Да.       …насколько это было странно, непривычно лежать вдвоем снова? Кэйа не представляет.       Дилюк горел, но именно его тепло помогало согреться и обуздать крио. Мужчине даже на некоторое время поплохело, голова чутка закружилась — Дилюк, улегшись с ним рядом, обдал его паром. Таяние — длительная реакция, и вам следует правильно ею пользоваться, академисты.       — Как ты?       — Не знаю. Я согреваюсь, но также это выделяет много пара, что бьет мне в лицо и мне сложно дышать.       — У тебя сломан нос, тебе в принципе трудно дышать, — Дилюк вздохнул и, немного повозившись, хмыкнул. Он аккуратно положил руку Кэйе под шею, чувствуя, как тот задрожал. — Все нормально?       — Не знаю, я будто промерз на Хребте, проведя там… черт его знает сколько времени, — Кэйа тяжело дышит. Правой рукой он касается шеи Дилюка. — Чувствуешь?       — Будто живой труп, — Рагнвиндр нахмурился и, укладываясь на бок, просовывает бедро между ног Кэйи. Того мелко затрясло. — Ты потихоньку согреваешься, остужая меня. К утру… должно стать легче, мне кажется, что станет.       Кэйа лежит полубоком, стараясь не крутить головой. Мужчина тяжело вздыхает, чувствуя, как сокращается каждый орган — резкий перепад температуры, сопротивление крио к пиро и кажется, еще немного, Кэйю разорвет изнутри. Дилюк очень горячий — его тело пылает и это правда помогает согреться, однако, вместе с этим Кэйа на себе чувствует чертово таяние. Его знобит, словно в лихорадке.       — Ты… Кэйа, можешь говорить? — голос Дилюка звучит крайне взволнованно, хотя он и пытается сохранить спокойствие. Кэйа слабо мычит.       Накрыв его ладонь своей, он чуть сжал пальцы — словно ледышки, черт возьми. Дилюк удивительно легко переносит крио на себе, пусть он и чувствует будто волновую пульсацию двоих элементов. Дилюк думает, что все дело в Глазе Порчи, который он периодически носит в нагрудном кармане.       — Кончики пальцев, на ногах… тепло, — взгляд Кэйи немного плывет, но мысли — относительно ясные. Единственное, чего он боится — ощутить привычную боль от Глаза под повязкой.       Рагнвиндр ничего не может поделать, это ужасно гложет. Кэйа дрожит в его руках и совершенно не испытывает удовольствия. Мужчина прижимает его к себе крепче, приподнимается и прижимается губами ко лбу — кожа вмиг онемела, но и запульсировала, согреваясь. Кэйа жалко всхлипывает, заставляя волноваться еще больше.       — …не целуй меня, я все еще, ох, смущен тем, что ты вообще со мной рядом, — Альберих старается шутить, выдает даже сложные фразы, пусть и снова растягивая каждое слово. — Твоя нога тоже, ах, если что-то произойдет, надеюсь, ты поймешь меня.              — Невыносимый, — Дилюк фыркает, а сам — наглаживает чужое плечо, грудь и пресс. Сколько им еще возиться, черт подери? Сколько?       — Мгм, теперь ты — мой Дилюк. Они ведь так обозначают друг друга, дети, ха?       Когда это было не так?       Рагнвиндр фыркает и выдыхает тому в шею, заставляя дрожать еще сильнее, выгибаясь в спине до хруста позвонков. Наледь постепенно уходит — блестящей в свете луны корки Дилюк уже не видит, и кажется, пиро также постепенно утихомиривается.       Это… крайне смущает, немного даже волнует фантазии, но Дилюк искренне старается не думать, не представлять и даже, потом, может, не вспоминать. Кэйа, мужчина надеется, тоже, но почему-то в глубине души совсем этого не хочется.