Supernova

— Неправильно. Юный Асмодей всхлипывает. Мальчишка держится обеими руками за парту. Чувствует, как его рубашку грубо задирают, оголяя спину — холодный ветер пробирает до дрожи, но поистине страх и боль вызывают два точных шлепка розгами. Из мальчика словно выбивают дух; он не в силах даже закричать, лишь беззвучно открывает рот, смотрит мутными от слез глазами на учительский стол и замирает. Два точных, два жгучих удара ранят мальчишескую кожу, заставляя его легкие выдохнуть до хрипоты. — Ваше Высочество. Вам пора бы научиться писать правильно, ведь пороть вас каждый раз, подобно бестолковому гомункулу, мне тоже не нравится, — учитель, мужчина средних лет, покачал головой. Отложив розги, что были всего лишь четырьмя узкими прутиками, крепко сплетенными в рукояти, он садится на свое место, с укором смотря на наследника короны. — Отвратительно. Асмодей ничего не говорит. Прокусив губу в очередной раз, он лишь стыдливо опускает глаза. — Вы слишком жестоки с ним, — молодой парень, чьи уроки словесности и ораторского искусства закончились, был крайне возмущен. Темно-синие, будто небо над головой, волосы обрамляли смуглое, точеное лицо Первого принца, что нервно теребил значок-гвоздик на груди, очерчивая павлиний глаз пальцем. — Его спина уже синяя! — Ваше Высочество, — мужчина покачал головой, — прошу вас, вы еще слишком малы, чтобы лезть в мое обучение. Ваш брат — чудное творение, но его бестолковости позавидует даже самый нищий ребенок. — Хотите, чтобы сегодняшний день стал вашим последним? — юноша прищурился. Его глаза, напоминавшие редчайшие драгоценные камни с Поверхности, едва не искрились. Ромбовидный зрачок чуть сузился. — В отличие от отца, я не потерплю вашего мерзкого отношения. Подойдя ближе к тихонько плачущему ребенку, юноша ласково обнимает его, поправляя одежду. Учитель нахмурился. — Если вы сейчас посмеете поступить так самовольно, я доложу Его Величеству Королю! — Я приму столько ударов, сколько нужно, однако, — юнец аккуратно берет младшего на руки, под бедра, не касаясь разодранной розгами спины. — Этот день — ваш последний в стенах моего Дворца.

***

Идя по длинному, богато украшенному коридору, юный принц поджимал губы. Мысли о том, что его драгоценному малышу, брату, снова причиняют боль, заставляли страдать. Его маленький братик, совсем крошечный Асмодей и без того обречен на невероятно тяжелую жизнь: несколько месяцев назад в нем проснулось Проклятие. И вместо того, чтобы дать такому крохе хоть немного любви и счастья, что так скоро у него отнимет судьба, его жизнь заключена в четырех стенах учебного кабинета, спальни и, о Король, если родители позволят ему немного погулять в любимом саду. — Все хорошо, — поглаживая Асмодея по голове, Амон, его старший брат и первый наследник престола, с нежностью успокаивает его самыми ласковыми словами. — Сейчас мы придем в мою комнату, хорошо? Немного отдохнешь, дорогой, пока лекарь обрабатывает твою спинку. Асмодей лишь хлюпал носом, утыкаясь брату в шею. Мальчику — пять, а его плечи уже оттягивают вниз так много взрослых вещей. …как и обещал Амон, Асмодей лежал на кровати брата. Большая, пышная и упругая — было немного неудобно, ведь мальчишка просто проваливался в перину, с кучей разных подушек. Комната старшего брата больше напоминала комнату девушки, своей наполненностью разными вещами для радости души и глаз. — Я приглашу господина Херба, — поцеловав брата в лоб, юноша спешно удалился, оставив дверь закрытой на небольшой серебристый ключик. Обняв подушку, мальчик прикрыл глаза. Он плохо спал этой ночью — после инцидента, что произошел с ним некоторое время назад, его голова ужасно болела, и как бы он ни умолял мать позволить лекарю положить повязку на правый глаз, со стороны которого и шли основные болезненные пульсации, Королева Агарес была слишком настойчива и непреклонна, будто преследовала одну цель, что была известна лишь ей. Асмодею не понять ее — любимая мама, но отчего-то заставляющая его терпеть ужасные боли, что порою отдавали во все тело, словно его ударило электрическим разрядом с кхемийского станка. Хотя, пусть мальчик и нечасто наблюдал за таким научным таинством, порою сестра пускала его к себе, показывая, какие прекрасные ветви живых растений может сотворить чудная наука кхемия. Принц немного задремал, когда брат вошел в комнату вместе с лекарем, довольно пожилым мужчиной. Херб был единственным, кто знал таинственную магию трав, используя кхемию для их создания успешнее, чем принцесса Астарот и даже ее наставница, Рейндоттир. Но лишь в этом была сила Херба — травы и, может, крошечные крупицы едва живых цветов, с настоящими бутонами. — Не будите его, — Амон вздыхает. — Он так плохо спит. Херб покачал головой. — Ее Высочество видит эту боль и нужду сына, но, к сожалению, ничего не может сделать, — мужчина мягко приподнимает рубашку мальчика, кривя лицо: кто же оставляет такие ужасные раны на теле ребенка?! — Если она — провидица, то почему не может предсказать, уйдет ли Проклятие? Или заглянуть в прошлое, узнать, почему именно ему выпала такая участь? — Амон негодовал; скрестив руки на груди, юноша нервно покусывал губу, прижимая ее к зубам пальцем. — Мой братик, вы не представляете, как сильно мое сердце рвется, когда я слышу его стоны боли! — В последнее время… Да, мальчику становится сложнее. Мне не следует говорить тебе об этом, — лекарь оглянулся и, перейдя на шепот, произнес: — три ночи назад Ее Величеству пришло видение некоего бедствия, и отчего-то отметила, что именно фигуру юного Асмодея видит излишне четко. — Четко? Он заимел какое-то значение? Или заимеет? — Амон чуть скептично поднял бровь. — Возможно, да. Его Проклятие — последний крик надежды, но когда он прозвучит, мы можем только предполагать. Как и Ее Величество обречена на предположения, ведь ее видения становятся все менее ясными, более изнуряющими ее сущность. Херб качает головой. Травяной сбор, что пах грязью и мылом, почему-то, не приносит дискомфорта мальчику — тот даже не чувствует его, но кожа на спине затягивается, а синюшные с подтеками ссадины постепенно растворяются, смешиваясь с цветом смуглой кожи. Настоящая магия, но и не магия вовсе: всего лишь чудеснейшая кхемия. — До обеда еще несколько часов, — Амон взглянул на часы, вздохнув. — Покиньте нас, дорогой Херб. Пока он спит, я хочу провести с ним немного времени. Возможно, рядом со мной его не будут мучить боли. — Вы всегда знаете, где меня найти, Ваше Высочество. Проводив мужчину, Амон запер дверь на ключ. Украдкой он смотрит на брата, давя предательский всхлип: когда родился этот малыш, Амону только-только исполнилось тринадцать. Королевская семья, в составе матери и отца, отчего-то покинули Дворец после рождения ребенка, на некоторое время, и Амон успел невероятно привязаться к брату. Астарот, будучи старшей сестрой для обоих, на тот момент едва перешагнула восемнадцать лет и не была заинтересована делами политики и прочего; ее больше тянуло к Рейндоттир, некой женщине, в чьих руках расцветали звезды. Отчего та ушла в уединение с наставницей, также временно покинув братьев. Несмотря на все, что обрушилось на тринадцатилетнего мальчишку и его немолодого советника, Амон никогда не упускал даже крупиц времени для того, чтобы побыть с ребенком тоже. Юный Асмодей рос довольно тихим и поразительно игривым — Амон хотел бы подарить ему самое беззаботное королевское детство, но метка Проклятия, что коснулась его годами позже, немного подкосило желание ныне юноши. Амону восемнадцать — первый наследник, первый советник, первый, первый-первый-первый… Астарот, конечно же, знатно обидела юношу своим отказом в престоле, однако она все еще оставалась принцессой. Сложные дворцовые интриги и связи множество маленьких вещей во Дворце крайне утомляли, и размышления — в том числе, ведь неотрывно связаны именно с Дворцом Кхаэнриа. Сняв жилет и чудной камзол с острыми плечами, юноша аккуратно прилег рядом с братом, мягко его обняв. Он безмерно любит Асмодея, чувствуя себя перед ним также виноватым, но была ли у него возможность помочь? Забрать такую ужасную участь — себе? Проклятие, что отравляет жизнь крошечному ребенку. Поглаживая его по голове, стараясь не спугнуть кроткий сон, юноша наматывает на палец мягкую, светлую прядь волос. Единственную светлую прядку, что словно светится сквозь темную синеву — она появилась в день, когда Проклятие настигло правый глаз Асмодея. — М-м… — мальчишка завозился, вздрогнув. Кажется, ему снилось что-то плохое — он нервно сжимает и разжимает руки, тяжело дыша. Амон немного растерялся, но все, что сообразил сделать — лишь крепко-крепко прижать к себе, позволяя сильно ущипнуть себя за бока. Асмодей всхлипывает, вздрагивает, но вскоре — успокаивается, словно тяжелое наваждение отпустило.

***

Во время обеда оба принца не явились, но Агарес убедила мужа не отправлять за ними прислугу. — Тебя снова тревожат видения, моя душа? Марбас мягко касается ее обнаженного запястья. Женщина, побледневшая и осунувшаяся за последние три дня, кратко кивнула. Она тяжело вздохнула, с большим трудом выпрямив спину. — Над нами нависает угроза, дорогой супруг. Мое нутро чувствует это, мой дар не дает мне покоя. Что-то произойдет, но я так виновата перед тобой: за эти бесконечные часы мне не удалось найти ответа, когда же мы потерпим эту угрозу. Я должна защищать свой народ, но все, что я вижу — его ужасную смерть. Женщина прикрыла глаза. Ее темные волосы, заплетенные в косы, словно тянули ее голову назад, заставляя запрокинуть и посмотреть в высокий потолок, подставляя глаза губительному яркому свету. — Не вини себя, и не смей корить. Наше государство не падет, — Марбас говорит четко и крайне уверенно: он, Альберих, дал свое слово не только родному отцу, предыдущему королю, но и всему народу, что наблюдал годы назад Коронацию. — Мы не отступим. Однако Агарес лишь слабо хмыкнула. Она видит больше, чем имеет право сказать.

***

Дни за днем; словно уникальное произведение искусства, юный Асмодей буквально видит под веками, как улетают драгоценные часы каждого дня. С грустью и невероятной обидой он смотрит из окна учительской комнаты на Аркадию, чудесный сад: он не был там с той самой Проклятой ночи. Отец велел запереть любимое место сына, и, кажется, и без того немногочисленные растения, трепетно созданные Астарот специально в дар мальчику, уже повяли и превратились в пыль, как и каменные скамейки, дорожки и небольшое поле для игр. Увядшая Аркадия — Асмодей хоронит это место с дикой болью в груди. Следом, словно по велению судьбы, мальчик хоронит и легендарную Уну — библиотеку при Дворце, которую поглотило синее пламя. Рейндоттир удалось утихомирить элемент, но сохранить книги — нет. Они пеплом летали по всему Дворцу, заставляя задыхаться не то от поднявшейся сажи, то ли от искренней грусти и негодования: Асмодей любил книги, любил читать, но даже эту радость отнял случай. Помимо печальных событий, что будто намеренно изнуряли, уничтожали Дворец изнутри, случилось кое-что иное — Марбас, прибывший из недлительного похода, с ужасом узнал страшную весть: Агарес, его драгоценная супруга, беспробудно спит уже порядка восьми дней. Чем длительнее сон, тем страшнее предсказание — так однажды она сказала ему, когда в первый раз увидела пророческий сон, что длился два дня и три ночи. Марбас впервые пошел огненной сталью на некое змееподобное существо: Агарес предсказала, что как только существо коснется воды Каэнриа, Марбас сможет нанести ему сокрушительный удар. Так и произошло; поразив змея мечом, выпуская его черную, чернее подземного тумана в хворь, кровь, король отстоял свою землю. Асмодей все реже видит дорогих ему людей. Внезапно, все дни вновь крутятся, крутятся так быстро, что мальчик чувствует свое тело совсем не так, как обычно — у него горят ладони, лицо и стопы, но при этом его живот и шея мертвецки холодны. Его окружает пульс, бесконечный пульс боли в голове, что, кажется, разрывает ткань пространства — странное, откровенно странное и пугающее состояние! Он рыдает, кричит до хрипоты, до кровавой слюны на губах, но все словно в пустоту — Асмодей хочет бежать, но не может. Будто прибитый в каменный пол, мальчишка может лишь конвульсивно дергаться, плакать и кричать, и невероятно страшное — видеть, но не прикасаться. Мальчик напуган до смерти; его воспоминания, более-менее четкие обрываются на брате; он помнит, как приоткрыл глаза, как почувствовал, что Амон крепко обнял его. Как они уснули, как пропустили обед. Все… все, что было дальше прошло так быстро, так незаметно, что юноша совершенно не понимал, что происходит. Какая неведомая сила держала его в крепчайших тисках, заставляла смотреть, как обеспокоенные Король и Королева что-то обсуждают. Заставляла смотреть на мать, что поднялась спустя долгого сна — слабая, тощая, словно выкопанная мертвая женщина, но отчего-то — излишне решительная. На то, как Амон кричит на Астарот, обвиняя ее в каком-то деянии, чего она не совершала. На то, как Астарот бьет Рейндоттир по лицу, как та защищается каким-то странным предметом, что вмиг рассыпался от резкого движения. Глаза застилает белым, голова раскалывается, внутри — все кипит, будто каждый орган накален до своего предела; юный Асмодей не понимает, откуда доносится до его ушек звук — его ли это крик, или чей-то; ткань пространства разрывается, Асмодей изнывает от боли и бредового припадка, старается ударить себя, вывернуться, причинить себе физическую боль, дабы просто почувствовать себя живым. Громкие крики, ревы, стенания и жар, что обдает кожу мощнейшим паром. Асмодей словно в центре всего, и нигде одновременно. Мальчишка впал в безумие, хватаясь за свои волосы — вырывая клок за клоком, он кусает себя за язык, за губы и щеки — когда прекратится этот ад?! Когда же, черт подери, его глаза раскроются и он хотя бы немного, но сможет понять происходящее?! Вокруг него ходят люди, десятки, сотни или тысячи — Асмодей видит лишь ноги, подолы одежд и пыль, поднимающаяся с каждым шагом. Припадочно оглядываясь, он отрывает свои ноги от пола — так, словно те и никогда не были прибиты к нему невидимой силой. Пытаясь вздохнуть полной грудью, ведь еще немного и он потеряет сознание, кто-то хватает его за пояс и тянет выше. Асмодей висит в чьих-то руках — словно тряпичная кукла, он безмолвно наблюдает за отчего-то разрушающимся Дворцом. Кто-то бежит с ним, Асмодеем, в руках, трясет его будто игрушечное тельце. Внезапно, до ушей ребенка доносятся крики. Такие громкие, такие пугающие, такие невыносимые стенания боли — Асмодей затыкает уши, но крики не прекращаются, не приглушаются; напротив, становятся громче, громче и громче, пока не затмевают собой все пространство вокруг ребенка. Асмодей кричит, вопит, визжит — кто-то грубо дергает его, как-то поднимает нелепо, неудобно, заставляя посмотреть на носильщика. Амон. Амон, с истерзанным, разбитым лицом. — Малыш, малыш-малыш, — брат улыбается разорванным ртом; его губы и щеки были порваны от уха до уха, — пожалуйста, дорогой, потерпи. Еще немного, еще совсем чуточку и я унесу тебя. Не кричи, не дергайся — нам осталось немного… Бежать. Бежать! Асмодей кричит тому в лицо. Его брат, его старший брат, ангел-хранитель, что же?! Амон бежит со всех ног; Асмодей узнает в очертаниях полуразрушенной арки выход из Дворца. Верхние этажи обвалились, затрудняя проход, но у них немного получается. Амон швыряет Асмодея так далеко, как получается, прежде чем пробирается сквозь давящие камни. Сломав себе руку, до торчащей кости, юноша снова хватает того поперек пояса и бросается в путь. Но Амон спотыкается. Его тело не выдерживает — споткнувшись о свою же ногу, юноша падает на спину, не дав мальчишке расшибиться о неровные, опасные камни. Когда-то эти камни были красивейшей дорогой ко входу в чарующий Дворец, от которого остались лишь руины. Руины. — Асмодей! — мальчик узнает голос сестры. Астарот, выглядящая также ужасно, такой же избитой и едва живой, берет его на руки. Оглядываясь, она с ужасом понимает, что алые кубы вот-вот настигнут и ее, в таком уязвимом положении. Она бросается в другую сторону. Вскинув одну руку вперед, из ладони сыпется непонятный золотисто-черный песок — прожигая землю под ногами, исключая все, что может помешать ей добраться до нужного места. Ее стопы горят до мясных обрубков — стиснув зубы, девушка бежит, отважно уворачиваясь от алых кубов, поглощающих все живое. …они добираются до руин Аркадии. Астарот удается лишь отпустить мальчика на землю, прежде чем упасть. Она не успевает даже произнести его имя — бросив какой-то странный пузырек в сторону Асмодея и встретивших их родителей, Астарот погибает в алом кубе, пав его жертвой. — Агарес, я прошу… — Идите, сохрани его, — женщина держится за рукоять меча. — Сохрани нашу последнюю надежду. Я знала, я знала, что это произойдет. Знала, что мы падем, но лишь для того, чтобы восторжествовать снова, — на ней не было ни волос, ни одежды, почти — все пало в огне этих пугающих своей мощью кубов. — У вас есть будущее, — женщина оборачивается на мужа и сына, словно не слыша криков последнего, — я видела его. Сохрани ему жизнь. И мы снова вернемся. Марбас поджал губы. Раненый мужчина, сжав мальчика посильнее, поднял с земли пузырек. Открыв его зубами, он провел им в воздухе, разрывая пространство. Крича, Асмодей едва не задохнулся поднявшимся ветром.

***

— Кэйа! Кэйа! Ослабь руки, черт, блять… Дилюк сидит на бедрах мужчины. Крепко сжимая его руки, он с немалой силой отрывает ладони от чужой шеи. Сердце колотится нещадно быстро, до боли в ушах. Кэйа едва не задушил себя. Мужчина распахивает глаза. Что происходит в его голове — загадка. Дилюк не успевает — Кэйа ударяет его в грудь. Задохнувшись от удара, Дилюк смотрит тому в глаз и видит… совершенную пустоту. Кэйа с такой точностью ставит руку на его гортани, так больно и так сильно сжимает, что мужчина только жалко хрипит. Какого черта? Спустя мгновение взгляд Альбериха проясняется. Он смотрит вниз. Смотрит на испуганного Дилюка, что никак не может продышаться — хрипя, мужчина пытается отстранить ладонь Кэйи от себя. Да, рука разжалась. Но все еще невероятно больно. — Дилюк… — Кэйа ошарашено смотрит на брата. — Дилюк, прости… Архонты, прости, прости меня, — резко встав, он спотыкается о ногу мужчины, грузно падая на пол. Будто ребенок, он отползает как можно дальше, упираясь спиной в стену. Кэйа смотрит не моргая; его живой глаз раскраснелся, на его шее — следы от удушения, руки ужасно болят, как и лицо — ощущение, словно его били. Ошарашено Альберих смотрит на соседнюю раскладушку — юный Дилюк пытался растрясти юного Кэйю, но тот в бредовом припадке отбивается и душится о подушку, прижимая ее к своему лицу стальной хваткой. Его морозит, знобит — трясет как в приступе какого-то заболевания, что никак не может оставить его в покое. Зажав уши, взрослый мужчина опускает голову вниз, упираясь лбом в свои колени. Он до сих пор слышит крики. Крики, проклятия, боль, стенания, просьбы, мольбы — он не может расслышать то, что происходит вокруг — он не слышал ни голоса Дилюка, что истошно звал его, перебудив всех слуг, но не пустивший их внутрь; он не слышал ни крики юного Кэйи, что не выдержал первым. Не слышал даже своих собственных криков, что разорвали ему горло. Кэйю трясет. Мужчина сжимается, словно желая уменьшиться в размере и исчезнуть, исчезнуть и никогда бы не появляться. Беззащитно, Кэйа тяжело дышит. Крики, крики, крики… — Пожалуйста, хватит… Хватит, хватит, я не могу… Оба Альбериха плачут навзрыд; поглотившее их безумие словно выпивает всю жизненную силу. Словно еще чуть-чуть, еще немного — и все прекратится, но нет. Они все еще слышат крики людей, которых когда-то должны были защитить.

***

Эта ночь была самой тяжелой за всю жизнь Дилюка. Оба Рангвиндра относительно успешно побороли этот странный приступ — пребывая в отчаянии, они смогли побороть себя и взяться с холодным умом за двоих людей. С дрожащими руками, каждый уложил своего человека обратно в постель, приказав проснувшейся служанке, одной из десятка, принести два мотка плотной веревки для винных бочек. Привязать Кэйю и Кэйю-младшего за руки и ноги к постели было весьма уместным решением; Дилюк-старший нервно тер свою шею, касаясь виднеющихся следов от удушения, младший же нервно касался груди — юный Кэйа ударил его в грудь ногой так сильно, что он едва не ударился головой о пол, слетев с постели. Рангвиндры молчат. В комнате лишь тяжелое дыхание, какие-то шепотки и бредовые фразы Альберихов — едва имеющие смысл слова летели так часто, что создавали настоящую какофонию: наречие было неизвестным, и оба Дилюка даже не прислушивались, что именно говорили их мужчины. Младший тихо всхлипывал. Он хмурился, старался не плакать, но старший ощущал его страх — мягко взяв за руку, Дилюк тянет юного себя на колени. Вместе они переживут эту ночь, этот инцидент. Каждый хрип, каждый полустон, каждое движение — Рангвиндры приглядывались ко всему, наблюдая, насколько опасно то или иное проявление ночного кошмара. Юный Дилюк целовал своего Кэйю в щеки, испуганно отмечая, что он «очень холодный». Сделав так же, но со взрослым мужчиной, взрослый Дилюк отмечает то же самое — очень холодно. Словно мертвое тело. Но их сердца бились — прижавшись ушами к груди мужчин, каждый Дилюк слышал неровное, тревожное биение. Что же тебе снится, дорогой? Чем ты так напуган? — С ним когда-то происходило такое? — младший Дилюк утирает предательски выступающие слезы. Хмурит брови, словно пытаясь казаться грозным, он старается держать себя в руках. — Не знаю, — старший не стал лгать. Удрученный, напуганный, он с трудом сдерживает собственные чувства. — Не знаю, я не видел. Не видел, но… Ох. — Что? — рубиновые глаза выжидающе смотрели на старшего. Дилюку больно смотреть в них в ответ. — Что, о чем ты? Говори! Говори! — Кэйа, — погладив мужчину по бедру, что нервно дернулось, Дилюк зажмурился. — Сам разбил себе лицо. Он разбил лицо о край кровати. — …ах? Юный Дилюк удивленно смотрит на лежащего Кэйю. Мужчина нервно дрожит, вновь его губы что-то шепчут. — …вероятно, он испытал нечто подобное, и навредил себе. Как сегодня, сейчас. Но рядом никого не было, поэтому он и не смог сдерживаться. Или наоборот, был в достаточном тонусе, чтобы удержаться ото сна и прочего. Поэтому он и не спит. Дилюк делает такой вывод, исходя из сухих фактов. По юности он помнит лишь тревожный, но относительно полноценный сон мальчика, однако сейчас, судя по всему, Кэйа спит вот так постоянно. Из ночи в ночь. Вероятно этим и можно объяснить страсть к «полуденной смерти», крепчайшему напитку, и обилие успокаивающих настоек, трав и снадобий. Тот не может иначе. Юный Дилюк всхлипнул; у него ужасно болело и щемило сердце. Его любимый, его Кэйа, обреченный судьбой на такие страдания. И за что? Какие грехи тот совершил, чтобы так расплачиваться? Свое тело уже не болит — Дилюк вряд ли признается, что синячища, оставленные сегодня ночью, возникли по вине Кэйи. Тот не виноват. Старший придерживается того же мнения, но, однако, не может не спросить некоторых вещей, о которых их юные копии даже не думают. Кэйа умудрился рассказать все подчистую, однако, не солгал ли он в ночь смерти Крепуса? Или же, сказал ли он действительно все? …утреннее солнце коснулось яркими лучами лиц Альберихов. Дилюк-старший спешно зашторил окно. Ночной бред, хворь, наконец-то прекратились. Перепуганные слуги также не спали всю ночь, дежуря по одному у дверей спальни хозяина дома — возможно, им бы понадобилось что-то еще. Они все, слуги и Дилюк — большая семья, и Кэйа все еще вхож в нее, отчего беспокойство, страх и ужас от этого… от этого было помножено на десять раз, по разу на взволнованного слугу. Единственное, о чем думали младший и старший Дилюки — лишь бы открыл глаз. Лишь бы Кэйа, пусть сонно, пусть с болью, но открыл бы глаз. Ведь самое страшное — момент, когда это не произойдет. Дилюк-младший на удивление стойко переносил даже самые тяжелые мысли, разве что его слезы горячили щеки. Беззвучные, самые трогательные — старший искренне старался поддерживать его тоже, но даже его защита дала сбой. Потеря Кэйи умертвит его тоже. Умертвит, и Дилюк, из чувства долга, остался бы жить дальше, но назвал бы он это жизнью? Так, всего лишь подобие существования. Сторожа чужой тревожный сон, оба Рангвиндра боялись одного и того же. Ведь если случится самое страшное, что же тогда станется? Как же тогда быть дальше? Что делать?

Что им сейчас делать?