Supernova

— Уже получше? Дилюк мягко омывает лицо мужчины холодной тряпкой, промоченной в ледяной воде. За ночь Кэйа, привязанный к постели, ужасно вспотел, и его тело, к утру, стало совсем горячим. В какой момент мужчина резко разогрелся до состояния лихорадочного жара с мертвецкого холода — пугающая загадка. Сидя на краю кровати, Дилюк заботился о дрожащем мужчине. Рангвиндр безмерно хочет спать; кажется, еще немного и его глаза закроются, но отоспаться он сможет явно позже. — Дорогой, — он устало улыбается, вздохнув. Кэйа едва открыл глаз, лихорадочно дергаясь. — Как ты? Слышишь меня? Кэйа с трудом смотрит на Дилюка, прищурившись. Кажется, что света очень много — его голова болит и немного кружится. Тяжело охая, Кэйа наощупь нашел вторую руку мужчины, слабо сжав его запястье. — Дилюк. В голове Кэйи — пустота. С трудом он приходит в себя в течение долгого времени; Дилюк вел счет, односложно, заставляя Кэйю повторять за ним, что немного запустило сознание последнего, позволяя очухаться, но никак не говорить — его речь, точнее, подобие, еще оставляло желать лучшего. Дилюк с ужасом осознал, что слова, которые Кэйа пытается выговаривать, на другом, отличном языке — явно не тейватский. Альберих замолкает на середине фразы, видимо, проводя в голове какую-то работу, чтобы выдать что-то вроде перевода, отчего его речь казалась медленной и почти несвязной. — Ш-ш, — Дилюк гладит мужчину по голове. — Полежи еще, хорошо? Я побуду с тобой. Кэйа смотрит более-менее ясно, и Дилюк подмечает, на что именно Кэйа смотрит. Дилюк не носит ни жабо, ни шейных платков — по его мнению, это довольно устаревшие предметы одежды и ему они явно не подходят, но в свете ночных событий он принял решение покопаться в остатках отцовской одежды. Алый шейный платок, несмотря на искреннюю нелюбовь Дилюка к такого рода аксессуарам, довольно хорошо смотрелся на нем и, по признанию немного смутившейся Моко, помогавшей им ночью, Дилюку очень даже идет. Взглянув на часы, Дилюк обращается к Кэйе снова. — Хили готовит травяной отвар. Тебе он поможет немного взбодриться, — Рангвиндр вновь промачивает тряпку и, отжав, аккуратно поднимает челку Кэйи. — Малыши в другой комнате, с ними Аделаида. Это совсем не входит в ее обязанности, по правде говоря, но та даже не уточняла и не спрашивала — буквально забрав детей, она оставила мужчин наедине, посчитав, что Дилюку-старшему можно доверить исключительно ровесника. Дети же при ней, и та хорошо позаботится, приводя юношу в чувства. Несколько минут спустя, когда Кэйа смог даже сесть, с подушкой под поясницей, девушка внесла поднос с травяным отваром. Дилюк принял это и отпустил горничную, весьма непрозрачно дав понять, что она здесь лишняя. Отвар был еще довольно горячим, отчего Дилюк оставил чашку на подоконнике. Кэйа тяжело дышал, но все же немного пришел в себя. — Как долго я спал? — Около пяти часов, — Дилюк убирает таз с водой подальше, под кровать. — Как твоя голова? Тебя охватил бред ночью, поэтому пришлось немного привязать тебя. — Привязать? — Кэйа выглядел не удивленным, а больше напуганным. Мужчина замер, однако его руки не переставали дрожать. — Это — я сделал? На удивление, Кэйа все же не мог даже близко позабыть о наличии шейного платка, но он и не думал, что могло повлиять на такое решение Дилюка. Кэйа мог его просто задеть как-то, мог бы как-то столкнуть или спихнуть с кровати, но истина оказалась для Кэйи едва ли не самым тяжелейшим ранением. Дилюк понимает, что врать не имеет смысла. Ему не хотелось бы говорить об этом, но все же, нехотя он стягивает платок, обнажая бледную шею с красноречивыми следами чужих пальцев. Кэйа действительно вцепился в мужчину ночью, и Дилюк настолько этого не ожидал, что даже при большом желании не смог бы быстро оттолкнуть Кэйю. Отчего сейчас его шею украшают синюшно-коричневые следы пальцев. Альберих смотрит на полосы и, даже слишком резко, опускает голову. Кэйа всегда стремится держать голову выше — возможно, для того, чтобы не ставить себя в уязвимое положение, или для того, чтобы не оспаривать даже свои малейшие ошибки, но сейчас у него не было слов объяснения. Он просто опускает голову, немного скосив плечи. Скукожившись, мужчина даже не может попросить прощения — настолько сейчас он в панике и откровенном ужасе. Он едва не задушил Дилюка. Был бы Дилюк обычным человеком, что по доброй душе решил помочь ему в бредовом припадке, черт возьми, Кэйа бы действительно задушил невинную душу. Но тогда он бы переживал, как бы, возможно, немного — кто будет искать обычного охотника, к примеру? Кто допустит мысль, что его убили? А не сам? Кэйа бы не смог сознаться в своем деянии, просто по некоторым причинам, однако, если бы его жертвой стал Дилюк, неизвестно, как бы отразилось это на мужчине. Что бы делал Кэйа? Хватило ли бы у него смелости проигнорировать подобное, хватило бы смелости отвести от себя подозрения? Сознался ли? Скорее всего, да, сознался. Но сперва себе. А там… как было бы. Он рад, что Дилюк жив, он искренне благодарен, что тот провел с ним такое тяжелое время, но бремя вины лежит на плечах и тяготит его к земле. Кэйа жалко всхлипнул. — Я немного оклемаюсь и уйду. Еще немного вре… — Куда уйдешь? — Дилюк скрестил руки на груди, выгнув бровь. — Тебе не для чего уходить. Ничего не произо… — Дилюк. Вздохнув, Рангвиндр потупил взгляд. Он избрал простую тактику — игнорировать действительно страшное событие, придавая ему мало значения, хотя на самом деле, у него очень много вопросов. — Ты был не в себе. Совершенно. Я не виню тебя, ни в чем. Ты сам остановился. У тебя получилось. Ты молодец, дорогой. Все х… Кэйа зажмурился. — Я чуть не придушил тебя, а ты говоришь, что я — молодец? Дилюк вздохнул. Ему немного сложно думать из-за желания спать и некой туманности в голове. Но так даже лучше — мужчина не может выстраивать свою защиту, в привычно пассивно-агрессивном виде, и он говорит чистую правду, как ее чувствует. Подвинувшись ближе, Дилюк берет его за руки. Мягко сжав пальцы, мужчина подносит их к своему лицу, запечатлев легкий поцелуй на костяшках. Излишне нежный, излишне трепетный жест — скорее, так поступают любовники, желая успокоить друг друга. Кэйа неотрывно смотрит на мужчину перед собой, но снова опускает голову. Ему нечего сказать, пусть и есть особая нужда оправдаться, что бы Дилюк ни говорил. Но Рангвиндр искренне не держит на него зла — Дилюк понимает, что Кэйа был в помутнении, в состоянии бреда и, кажется, увидел в мужчине лишь наваждение, образ из своего сна, отчего не сразу смог отрезвиться. Но у него получилось, и Дилюк правда считает это невероятным. Однако, остался один вопрос — что же такое снилось Кэйе, что стремился задушить сперва себя? — Отвар немного остыл. Выпей хотя бы треть, хорошо? Передав тому чашку, Дилюк продолжил сидеть рядом. Кэйа просто подчинился, по чуть-чуть отпивая неприятного травяного чая, что по сути был не лучше мерзкой жижи. Они проводят немного времени в тишине, пока Кэйа, одолеваемый сомнением, все же не решился нарушить безмолвие. — Пообещай, что никто никогда больше не узнает о том, что я хочу сказать тебе. Дилюк озадаченно смотрит на него, но будто машинально кивает. Ему можно доверять даже самые страшные тайны. *** Очутившись в старом домишке, Кэйа жмурил глаз. Марбас, ушедший с некоторыми остатками прежней мощной армии в разведку в какую-то деревушку, оставил сына с многочисленными учителями. Из всех, кто мог убежать по плану Агарес, остались исключительно учителя — ни одного хотя бы чуточку близкого Кэйи человека в виде слуги. Даже холодная горничная оставила его. — Вы ужасно справляетесь. Кэйе семь. Ему кажется, что еще немного и в его ноги врастут гороховые семечки. Упираясь руками в стену, мальчик стиснул зубы. Он ошибся всего в двух тестовых вопросах, и теперь несет наказание — двое суток на горохе и шесть ударов по оголенной спине и ягодицам. Взрослые мужчины прижимали его тонкие ладони к стене и наносили по одному удару в три минуты. На пульсирующую кожу, что никогда более не срастется правильно. — Как ты, юнец, сможешь воплотить великую миссию, если ты даже науку постичь не можешь? Кэйа ничего не говорит; жмурясь, он чувствует, как кто-то вставляет ему в рот комок из сухой пшеницы. Мальчик чувствует, как острые сухоцветы ранят язык и щеки, но подумать об этом не успевает — очередной удар выбивает из него даже попытку закричать. Больно. Больно-больно-больно. Экзекуция продолжалась достаточно долго, по ощущениям Кэйи. Асмодей, Принц почившей страны — лежит на грязном полу, плюется пшеницей и не может разогнуть колени. Марбас, видящий истязания не один, и даже не два раза, всего лишь поучал — учителя знают, учителя правы, учителя — голос науки, глушащий голоса божков, что не идут и в сравнение с невероятной наукой кхемией. Асмодей плачет тихо, его рот немного открыт и течет по щеке слюна — его ладони, что были зажаты между дверью и косяком за неправильное написание, все еще плохо сжимались — он старался хоть немного захватить пуговицу, что висела на его шее. Учителя всего лишь не обращали внимание на этот предмет, Марбас — тоже, хоть немного упрощая жизнь. Мальчишка оторвал ее с одежды брата. И это единственная вещь, которую он смог сохранить, какая-то жалкая пуговица. — Поднимайся. Тебя ждет картография, — арифметик хмыкнул, небрежно встряхнув Кэйю с пола. — Старайся лучше. Сколько ни бей, хоть ко лбу пришей — как Ее Величество могло увидеть носителя такого мощного инструмента в тебе? Твой брат бы лучше подошел на эту роль, способный был юноша. Кэйа молчит. Оттолкнув мужчину, мальчишка утирает рот от слюны и остатков сухоцветов. — Ты и ногтя моего брата не достоин. Какой же ты учитель, если я по-прежнему так глуп, как вы все говорите? Бесполезные черв… Он не успел договорить — оглушительный удар по лицу заставляет отлететь к стене снова. В глазу плясали звездочки и заложило ухо — он и не понял, что ему разбили нос. Он кричит, когда крепкая мужская рука берет его за волосы и тащит прочь из ветхого домишка. — Пять огненных прутьев. Кэйа замер. Прутья… он не готов, нет, он не сказал, даже не сделал ничего, за что он мог бы получить такое жестокое наказание! Закричав изо всех сил, Кэйа пытается вырваться. Поначалу это даже получилось — он падает на землю и бежит, старается, но мокрая от ливня трава заставляет поскользнуться и упасть, пачкая лицо в земле. Учитель быстро настигает его, буквально в пару шагов — берется за мальчишескую ногу, дергает — Кэйа захлебывается слезами, криками и грязью, чувствуя, как скользит его тело по мокрой земле. Он не сделал ничего плохого, он не сказал ничего плохого, он ничего не сделал для прутьев! Истерично вопя, мальчишка зовет отца, зовет брата, что часто прекращал эти истязания. Но сейчас — никого. Кэйю переворачивают на спину, давят тяжелым ботинком грудь — спиной мальчик немного проваливается в грязь. Силуэт учителя он видит плохо — у него болит глазик под повязкой, болит голова от криков и слезится один здоровый глаз. В темени силуэт обрамляет лишь слабый свет из окна домишка, делая его еще более крупным, грозным и безумно страшным. Дергаясь, мальчик молит о пощаде, но эти писки — ничто, ведь наказание единственно важная вещь в воспитании непослушного наследника такой мощи, как Проклятия. Подозвав географа, арифметик приказал тому взять Кэйю за руку и за ногу, грубо перевернув на живот. Другой мужчина, Кэйа уже не видит, кто именно, внес раскаленные прутья, которыми обычно перебирают дровишки с остатками пепла в камине. Кэйа кричит в пустоту, его нога, едва касающаяся земли, больно хрустит и растягивается — кажется, Кэйа при падении повредил сустав. Вместо положенных пяти огненных прутьев, мальчик получает три. Кэйа не помнит, были ли еще два — с последним криком его память гаснет, подобно свече, чье пламя задул ветер. Они едва не убили его, но постоянно держали в сознании, словно издеваясь — отец не защищал Кэйю, хотя его крики были всегда слышны на другом конце почившего ныне Дворца. Отец не защитил его ни разу, от пощечины, от удара по ягодицам или спине, при всего-то малейшей ошибке в тесте или в написании диктуемых слов. Отец никогда не был рядом, но упрямо делает вид, что любит его. Единственный, кто по-настоящему любил мальчишку — его брат. И все, что у него осталось от этого человека, потеря которого рвет душу — имя, застывающее на губах при каждом избиении, и пуговичка, болтающаяся на шее. Больше ничего.

***

Потупив взгляд, Кэйа всего лишь молчит. Слова застряли в горле; обеими руками мужчина держится за посуду с отваром, чувствуя, как стремительно он холоднеет. …демоны прошлого. Всего лишь демоны прошлого, это ведь такой пустяк, ха-ха? У кого с детства нет кошмаров, это ведь всего лишь дурной сон и ничего серьезно, совершенно ничего. Ведь каждый, даже во сне, пресыщается желанием просто убить себя, чтобы не терпеть? Кэйа хочет поделиться. Хочет рассказать. Хотя бы немного — приоткрыть завесу тайны своего детства, чтобы не выглядеть в глазах любимого почти-брата сумасшедшим идиотом, что просто поймал некий синдром отмены, прекратив пить вино в привычных количествах. Рассказать, чтобы позволить себе немного выплакать ту боль, что колючим шаром давит его, словно специально давая силу другому недугу, позволяя набираться сладким страхом и откровенной ненавистью. Его правый глаз, дар, что он носит в себе не один десяток лет, поглощая все больше вещей, дающих ему силу — смертельное оружие, и невыносимое проклятие. По истине ужасающее проклятие — иногда Кэйе кажется, что его разум охвачен настоящей скверной, пусть Альбедо часто опровергает его мысли. Мужчина не поддается ей, отчаянно борется, но каждый раз эта зараза принимает все более тяжкие образы, наглейшим образом эксплуатируя сознание. Каждый сон, каждая боль во сне — ощущается настоящей, и различить, где же выход из этого лабиринта искажений, едва ли возможно. Порою во сне Кэйи проходит один день. Иногда — два. Чаще всего, это просто безумная компиляция самых болезненных и тяжелейших тревог и невзгод, что он вынужден преодолевать. Кэйа появился не благодаря любви родителей друг другу, а словно вопреки. Будучи самым юным, самым маленьким принцем, он вынужден был составлять конкуренцию брату и сестре — об этом твердили учителя и советники. Будучи самым слабым звеном, ему все время приходилось, приходится доказывать, что он просто имеет право на жизнь: Дилюк, его блестящий братец, за его сияющими крыльями едва были заметны успехи Кэйи, что провоцировало множество неприятностей, и особенную боль приносили сплетни, доходившие и до Крепуса тоже. Якобы, Кэйа — завистник, и все время тянет Дилюка вниз, уймите своего слугу! И невдомек даже самому серьезному человеку, что эти яркие крылья, потрясающе белые, служили щитом. Кэйа не был меньше Дилюка, даже сейчас, в их-то возрасте, Кэйа выше на полголовы, но все еще нуждается в этой защите белоснежных перьев. Его сны, они настолько выматывающие — Кэйа знает, догадывается, почему же это все проделки Проклятия, а не его больного мозга. Этот чертов глаз, который Кэйа порывался вырвать пальцами несколько лет назад, будто обладает коллективным разумом. И те, чьи души оказались запечатаны в этом ценном, на самом-то деле, артефакте, пропитанном скверной — отчаянно желают отомстить. Отомстить, возродить, низвергнуть — откуда же этим сущностям, что будто бесы, вообще знать о созидании? Кэйа всего лишь человек. Человек, ветреный пьянчуга, с хорошей должностью и десятком поклонников — на самом деле, поглощенный тяжестью мужчина, чьи плечи просто не выдерживают. Милая, юная Барбара — сколько раз она видела его искалеченным, и сколько раз это были «издержки профессии»? Альбедо, чертов алхимик, которого он знает львиную долю своей жизни — сколько раз он «чинил» сломанного Кэйю? Не счесть, ни того, ни другого. Но это — та изнанка прекрасной безбедной жизни. То, что происходит на самом деле и то, что прогрессирует каждый день. Каждый день, каждую ночь — Кэйа борется, борется со скверной, выедающей его мозг, борется с желанием себе навредить, но всегда проигрывает эту битву. С каждой каплей крови ему истинно легче, однако не этого ли добиваются голоса Проклятия? Свести с ума, заставить свершить мнимое правосудие, уничтожив Мондштадт, Архонт которого якобы причастен к смерти целого государства? А после — разрушить погребение Драконьего Хребта, выпустить такую сладкую энергию неизвестного существа, чье сердце все еще живо и бьется? Заставить возродиться и искоренить половину Тейвата лишь потому, что кто-то там наверху решил что-то сделать? Но при чем здесь Кэйа? Кэйа, бывший юным принцем пять сотен лет назад. Кэйа, бывший ребенком, которого учили ненавидеть и чувствовать месть. Кэйа, живущий вопреки? …когда пауза кажется затянутой, Дилюк все еще сидит рядом. Кэйа так глубоко ушел в свои мысли, что Рангвиндр сперва обеспокоился, но заметив, что тот не потерял сознание, терпеливо хмыкает. Накрывает ледяные ладони на чашке своими, чуть согревая. Синюшно-холодная кожа Кэйи вновь становится смуглой, кажется, Дилюк даже чувствует пульсацию обмороженной кожи. О чем так грузно молчит Альберих? Вздохнув, Кэйа все же поднимает взгляд на Дилюка снова, и тот непроизвольно хмурится. Хочется прикоснуться к щекам мужчины, хочется коснуться теплыми руками. Хочется защитить — настолько затравленно выглядит настоящий Кэйа, когда скидывает все свои маски. От напускного недовольства до самодурства. Вот он — настоящий капитан кавалерии. Печальный, будто брошенная кем-то в лесу кукла. Уставший, словно за его плечами десятки лет скитаний в поисках ответов на какие-то мистические вопросы. Обреченный, словно он, напротив, знает все. И одновременно — взгляд ребенка, запрятанного так глубоко внутри, заточенного в самую темную, холодную, самую тяжелую пыточную камеру. — Я не хочу, чтобы нас кто-то слышал. — Здесь только ты и я. — Юный не должен знать. — Никто не узнает. Молчание вновь грузно опускается на плечи мужчин. Дилюк понимает, что то, что он сейчас услышит — комок грязи, грусти и вероятно, чего-то еще, что растет и так тревожит дорогого ему человека. Отчего Дилюк и не позволяет себе ни возмутиться, ни показать взглядом, что это самое молчание — всего лишь попытка оттянуть неизбежное. И если сказал — один, следует сказать и два. — …я всегда говорил, что плохо помню свое детство, — тихо, шепотом. Кэйа поджимает губы, вздыхает, набирается сил. Дилюк нежно поглаживает его руки на чашке. — Но я помню. Я помню каждую минуту. Глубоко вздохнув снова, Кэйа отводит взгляд к окну, к плотным шторам. — Я не сирота. Мой отец не забывал меня, он не лгал мне. Мой… отец, подобие отца, позволял другим людям делать со мной ужасные вещи. Они не отпускают меня. Эти вещи, они… истязали меня так сильно, что я боюсь причинить тебе боль. Дилюк кивает, дав знак, что слышит его. Что слушает его. — Когда господин Крепус умер, я испытал облегчение. Садистское облегчение. Выпалив всю правду, взвалив на тебя такую тяжелую ношу, единственное, о чем я думал — убей меня. Убей меня здесь, сейчас. Я больше не могу терпеть. Дилюк стиснул зубы. — Когда этого не произошло, я понял, что натворил. Что позволил тем чувствам взять над собой верх. Я не должен был. До сих пор я корю себя за то, что ощутил, увидев агонию отца. Кэйа опускает взгляд. — От всего сердца я желал одного — как можно быстрее получить по заслугам. Я искренне ждал, что твой меч пронзит меня, и это прекратится. Но ты ушел, а у меня просто не хватило смелости лишить себя жизни. Я столько раз пытался. Опаснейшее задание? Я позволю митачурлу раздавить себя, опалить булавой. Я позволю убить себя, но каждый раз, когда надо мной пролетал щит, мои руки сами защищались. Доходило до того, что я бросал свой меч как можно дальше, но какого-то черта в ненужный мне момент он оказывался в моей ладони. — Я безумно люблю тебя. И отца. Вы — два человека, которые… — Кэйа прикусывает губу. Задержав дыхание, он жмурится. — Которых я очень люблю. Крепус, настоящий отец. Ты, Дилюк, настоящий брат. Возможно, не будь вы такими, все сложилось бы иначе. Возможно, я бы смог пережить это легче, или бы меня убили свои же учителя, что лишь недавно встретили свой конец. Я… я правда, я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Но в то же время, мне казалось, если ты возненавидишь меня, мне станет хоть немного легче. Но обращаясь к твоему образу, когда тебя не было рядом, я думал, что схожу с ума. — Мои сны… — заминка. Кэйа хлюпает носом. — Они не дают мне забыть ничего. Не дают забыть мне того, что пытались вложить в мою голову годами. Не дают забыть даже того, чего я помнить-то не должен. Но каждый раз, стоит мне закрыть глаз, я вижу настолько ужасающие картины, что… Ни один даже самый прославленный писатель или художник не смогут изобразить. Я вижу тысячи смертей, Дилюк. Мне было пять, всего пять, когда кто-то решил, что моя семья — грешники, и нас нужно просто перебить. Моя настоящая, родная семья — я видел истерзанного монстрами брата, я видел его чуть ли не съеденное лицо. Я чувствую, как он бежит со мной на руках, когда наш дом рушится. Как он бросает меня на горячую от крови землю, как ломаются его руки, его ноги. Я вижу, как моя сестра выжигает свои ноги, в попытке уберечь меня. Я вижу, как моя мать горит в огне, как с нее слезает кожа, вытекают глаза. Я вижу, как отец душит меня, чтобы я закрыл глаза. И так каждую ночь. Каждую ночь я вижу, как умираю. Как должен погибнуть, как я должен быть с братом, как должен был всего лишь вцепиться в него, будто зверь и не отпускать, не позволять сестре спасать себя. Кэйа всхлипывает. Болезненно сжимаясь, мужчина резко отрывает руку от чашки, вытирая слезы. — Я вижу это каждую ночь, будто кто-то хочет, чтобы я помнил вечно. Чтобы я жил, с мыслью, что должен был умереть, но этого не произошло. Я помню, как мои учителя, у меня была целая свора взрослых мужчин, что били меня за малейшую ошибку в тексте, в тесте, в ответах у их стола. Мне выбивали зубы. Ни один детский зубик не выпал сам, мне их просто выбивали. «По зубу за каждое неправильное слово» — так я учил географию. «Два раза по одной щеке за каждое неверное начертание» — так я учился писать. «По пять огненных прутьев» — за любое опровержение их слов. Пять прутьев, раскаленных в камине. Ребенка. Кэйа смотрит вниз. С его носа капает слеза, смешиваясь со слизью на верхней губе. Дилюк молчит. Его предательски душат слезы. Сочувствия, жалости и ощущения несправедливости — Крепус никогда не бил его, что бы Дилюк ни делал, будучи ребенком. Ни одного телесного наказания, ни одного слова, обижающего или унижающего. Даже домашний учитель, тянущий Дилюка к Академии в раннем возрасте, не смел поднять на него даже пальца — Крепус имел достаточно власти, чтобы уничтожить человека, его репутацию, его жизнь. В его картине мира, ни один человек, будь то даже Архонт, не имеет право касаться ребенка, чье самое тяжелое преступление — поедание сладостей по ночам. — …я не хотел набрасываться на тебя. Я-я всю жизнь боялся, когда мы спали вместе, что я потеряю контроль. Что я посмею ударить тебя, как-то навредить. И сейчас, спустя столько лет, на твоей шее следы моих рук. Дилюк хлюпает носом, непроизвольно касаясь этих самых следов подушечками пальцев. — Это пустяк. — Когда я почувствовал, что ты трогаешь меня, во сне, я не понял, что это ты. Я увидел в тебе, сидящем на моих ногах — себя. Кэйа держится. С присущей ему силой духа, он сдерживает рыдание. Он сдерживает, долго вздыхает, всхлипывает, стирает ладонями докрасна следы слез на щеках. — …когда мы спали вместе, когда ты обнимал меня, я долго не засыпал. Просто закрывал глаза и прислушивался, как билось твое сердце. Я считал, чуть ли не до двух сотен. Монотонные звучание ударных, тихих и глубоких, подобных биению сердца человека — оно до сих пор успокаивает, немного, совсем толику. И… и не потому, что это дает понять. что рядом со мной кто-то есть. Оно напоминает мне о времени, когда брат буквально выхватывал меня из рук учителей-садистов, унося в свою комнату. Мой брат был старше меня на… на много лет. Он был уже взрослым юношей, но никогда не давал забыть, что у меня есть опора. Защита. Иногда нас наказывали вдвоем, иногда — только его, когда он брал всю вину на себя. — Мой старший брат, — Кэйа всхлипнул снова. Его глаз давно перестал видеть — горькие слезы капают на одеяло. — Однажды вынес сорок четыре удара розгами, когда ударил моего учителя. Однажды — понес наказание клеймением, отчего на его плечах были две большие, кажется… как половина твоей ладони, печати. Незадолго до бедствия, я, кажется, разбил какую-то вещь в кабинете учителя, а в ней оказалось что-то невероятно важное, отчего отец разрешил ему применить ко мне, мне пятилетнему, любую меру наказания. Я не помню, что было в этой вазе, что же там, блять, было, что тот с таким самодовольным лицом произнес — клеймо. Брат не позволил. Отец велел ему принять то же наказание, что и мое — мол, какого черта ты дерзишь тому, кто старше, чье звание — выше твоего? На что он сказал, что я — ребенок, и если учителю так хочется клеймить меня, он вынесет два клейма. Свое, в свое наказание, и мое. Кэйа судорожно вздохнул. Дилюк давно забрал чашку, оставив ее на подоконнике. Мужчина сжал одеяло. — Мой дорогой брат, он был… Я вспоминаю его до сих пор. Я никогда не забуду. И когда ты впервые взял меня за руку, когда какой-то придурок издевался надо мной, называя твоим слугой и мальчиком для битья, я плакал не от того, что мне больно или обидно. — Ты увидел его во мне. Дилюк нервно облизнул губы. Кэйа просто кивнул. — Тот, кто защищал меня. Я был таким размазней, черт возьми. Детство с тобой рядом — самое счастливое время моей жизни. Иногда оно тоже снится мне, но каждый раз все сгорает в каком-то пламени, и я вижу ужасные картинки, мой разум ненавидит меня. Вижу, как все рушится. Как все горит, как всех поглощает бедствие и я снова теряю самых дорогих людей. Я боюсь мыслей о том, что ты можешь умереть. И это снится мне наравне с детством. И я не знаю, что на самом деле причиняет мне боли больше — то, как взрослые мужчины заставляли меня глотать грязь, пока били меня на земле, или то, что тебя больше нет. Рассказ был трудным. Кэйа… Кэйа заметно умалчивал многое, но то, что Дилюк услышал, было достаточно. Было достаточно для того, чтобы крепко обнять. Крепко-крепко, так, словно он желает причинить мужчине большую боль, чем рассказ, что дался ему явно крайне непросто. Дилюку больно видеть Кэйю таким — ведь проще думать, что он всего лишь идиот, верно? Безрассудный, нуждающийся лишь в паре десятков хороших тумаков и ограничения в вине, таким был Кэйа в его мире, таким он представился Дилюку. Сейчас же, настоящий Кэйа плачет ему в грудь. Цепляется пальцами за одежду, прижимается, как котенок. И плачет. Тяжелыми, тихими слезами — чем тише слезы, тем больше боли они несут, тем больше искупления хочется получить. Кэйа… просто несчастный человек. У Дилюка было счастливое детство, под стать аристократу — множество интересных занятий, игрушек и путешествий с отцом по Тейвату. У Дилюка было все — от вкусной еды до ненужных безделушек и даже собственной копилки с морой, которую он едва ли-то наполнял. У Дилюка всегда было тепло, уютно и сыто, в то время как у нищего подкидыша просвечивали ребра и все время болело тело. Поначалу Дилюк думал, что это лишь капризы, потом — что это последствие хорошего питания и качественного ухода. Теперь — на Кэйе тогда, еще тогда были незажившие до конца раны, которые он так никому и не показывал. А на каждый шрам, случайно замеченный, говорил, что когда-то давно упал на камни или же с камней, пока ночевал в каких-то захудалых домишках. И сейчас, обнимая взрослого мужчину, в котором говорит маленький ребенок, лишившийся самого главного, Дилюк корит себя за невнимательность. Корит за то, что действительно не поговорил тогда, когда было нужно. Он тоже виноват, и теперь, видя, кем на самом деле является Кэйа, не сомневается, что большая часть вины лежит на Рангвиндре. У Кэйи просто не было выбора. Точнее, был, но любая ветвь вела бы в страдания, так что тот просто выбрал что-то наугад. Что-то, что наверняка бы убило его. Но Дилюк не смог нанести решающего удара, когда подкосились чужие ноги. Дилюк просто не может занести над его головой оружие, даже сейчас, когда Кэйа плачет навзрыд, что-то лепечет, пачкая слюной, слезами и слизью из носа его домашнюю рубашку. Если бы Дилюк действительно ненавидел бы его так, как Кэйа искренне этого хотел, Дилюк запросто бы убил его в такой момент. Когда его душа на самом деле по-детски чистая, раскрыта. Но Дилюк любит его. Настолько, что сейчас он вынужден быть самым стойким. Он не должен позволить своим слезам выйти наружу в таком же размахе — мужчина терпит. Терпит, как бы его горло ни сжималось спазмом, как бы его нос ни хлюпал. Он — опора, он — защита. Возможно, Дилюк и правда в глазах Кэйи предстает погибшим братом. Но Дилюк смирится с этим. Смирится и примет, примет и гордо пронесет, ведь больше, судя по всему, Кэйю просто некому защитить. …чувственность длится еще несколько часов. Кэйа то успокаивался, но рук не разжимал, то снова рыдал, захлебываясь невнятной речью. Судя по шагам, что иногда слышались за дверью, дети в порядке. Но громкость, с какой Кэйа рыдал, будоражила весь дом. Но Дилюк никого не впустит. А Аделаида, что дежурит у его двери, выступит как живой щит. Дети в порядке. Но выздоровление старших детей — еще далеко.

***

Альбедо

Когда стрелка часов пересекла полдень, алхимик устало вздохнул. Он еще не разгадал тайну перемещения детей обратно, но он в активном поиске ответов — проведя несколько экспериментов, Альбедо еще не уверен, что точно правильно понял хотя бы один из возможных вариантов перемещения обратно, однако, кое в чем он был уверен. Ну, помимо того, что способ достаточно интимный для людей, Альбедо понимал, что мужчины будут недовольны. Возможно, даже не станут его слушать и, скорее всего, господин Дилюк закатит глаза. Но это все никак не соотносилось с вариантами перемещения — вторая сыворотка, созданная на основе первой и на которую алхимик потратил несколько ночей, оказалась больше токсичной и разъедала цветы, как самый тяжелый яд. Третья, которую предназначалось выпить или добавить в еду, и вовсе оказалась с побочными эффектами: коты, на которых Альбедо ставил опыты, буквально исчезли, за считанные минуты деградируя от половозрелого животного до зародыша, которых пришлось… в общем, следовало избавиться. Четвертая, и пока последняя по счету, сработала примерно так же, однако достаточно быстро вернула животных в первоначальный возраст, с небольшими изменениями во внешности, вроде смены окраса и сильно потрепанного здоровья. Пятый же способ, который предложила Сахароза, и оказался самым интимным и весьма интересным. Если же близость от поцелуя мальчишек произвела эффект и на старших, то, возможно, им следует заняться соитием, и посмотреть, что будет дальше. Отчасти, это было оправдано фактом реакции «поцелуй — разыгравшиеся элементальные потоки», и последующим плохим самочувствием мужчин. К слову, Альбедо в шутку думал об этом, когда задача, поставленная ему, казалась особо сложной. Вчера мужчины наведались к нему примерно в это же время, чтобы отвести детей на праздник, но ни через час, ни через два этого не произошло. Сахароза откровенно высказала свое волнение, однако Альбедо не предал этому должного значения. Ему казалось, что те занялись более важными делами или мальчишки могли просто плохо перенести обращение в прежний внешний облик. Впрочем, девушка была весьма… напряжена. Альбедо признал это весьма человеческим фактором и даже попытался почувствовать то же волнение, однако это было сложно и не увенчалось успехом, подобно очередному эксперименту. Хотя в его голову закралась мысль о недуге Кэйи, но Альбедо бы сразу почувствовал, в этом нет сомнений. Пока все спокойно и единственное, что угнетает его — Сахароза, снующая туда-сюда. Ему следует заботиться о ней, и, в принципе, да, он вполне согласен с этим утверждением, однако вряд ли сможет выполнить его. По крайней мере, в моменты, когда он изучает такой важный эксперимент, что пошел совершенно не по плану. — И все же… может быть, отправить к ним гонца? — Пожалуйста, дорогая, просто присядь. Они — взрослые люди, и, подозреваю, что на винокурне все же есть сильная рука, дабы помочь им встать на ноги. — Наверняка да, но знаете, я так… Я не могу объяснить своего волнения. — Лучше последи за Кли на время праздника, дорогая, и отдохни. — Кли забрала Лиза, — Сахароза хмыкнула. — Еще вчера утром, со словами, что это нам нужен отдых от этого маленького создания. — Странно, мне казалось, что она еще здесь, — Альбедо перебирает папки с отчетами, — возможно, я не сплю так долго, что просто не различаю, какие дни прошли, а какие — только идут. — Вы совсем не отдыхаете. Вам следует хотя бы немного полежать, и лучше — поспать. Я принесу успокаивающий чай, Флора как раз нарвала успокоительных трав. — Будь добра. Кивнув, Сахароза вышла из его кабинета, прекратив лишний шум. Теперь ему ничего не мешает сосредоточиться, кроме одного. Вздохнув, алхимик поднял глаза на потолок. Кивнув в сторону, он приподнялся на стуле, упираясь в стол. Немного закружилась голова: человеческие тела достаточно слабы. — Как долго ты подслушиваешь? Альбедо упрямо смотрит в темный угол, за алхимическим шкафом. Там предусмотрительно осталось достаточно много места для одного человека, со средним телосложением. — У тебя проблемы. — Не без этого. Альбедо вздохнул и, выпрямившись, он подшивает несколько листов, прежде чем передать их светловолосому мужчине, что словно дымка материализовался в воздухе. Опустившись в кресло, гость принял листы и бегло просмотрел их, позволив себе усмехнуться. — Твой почерк… непонятный. — Тебя никогда это не смущало, значит, смутило то, что написано. — Это смутит любого человека, и следует изменить формулировку. К примеру, вместо «соитие, с целью проверки факта элементальной связи на пиковых уровнях гормонов и удовольствия» на «занятие любовью, с целью посмотреть на результат». Это чуть более понятно и не звучит сложно. И там, и здесь — один процесс, но для мужчин предпочтительно второй. — Их чувства очевидны, не так ли? — Люди плохо скрывают сильные эмоции, особенно, если причина этих эмоций — другой человек. Кэйа, он ведь… Исправил свои отношения с Дилюком? — Полагаю, что да. Они весьма смущенно сказали, что нюансы их отношений исчезли, и они более откровенны друг перед другом, что послужило хорошим примером для их юных версий, а также — достаточно хорошей мотивацией к улучшению качества жизни. Альбедо хмыкнул. — Почему ты выглядишь недовольно? — Это мое расслабленное лицо. — Обычно ты нахмурен или же сильно удручен. Не появляешься, заставляя меня довольствоваться лишь шепотками в левом ухе — бесстыже и непростительно. — Девушка часто маячит здесь, а ты знаешь. Мне не хочется пересекаться с ненужными мне людьми. — Итэр исключение? — Звучит как ревность? — Всего лишь вопрос, а ты уже расценил его как нечто особенное. Что же, этот юноша и правда заслуживает подобного отношения. Странник, пришедший с другого мира ради великой цели — ты еще не сказал ему? — Не думаю, что мне следует говорить об этом. Думаю, в ближайшем времени он сам поймет. Или же я вновь приду незваным гостем. — Твои манеры ужасны, Дайнслейф. — Во мне все еще тлеет остаток человеческого. — Скверна под контролем? — Да. Однако я все еще… достаточно далек от уровня контроля, который осуществляет Кэйа. — У него иная ситуация, не подлежащая сравнению. — Тем не менее, я не могу не восхищаться стойкостью принца. — Разве тебе не следует обращаться к нему на уровне «Его Высочество»? — Нет. Это вульгарно. — Во всяком случае, — Альбедо придвинул стул ближе к креслу, взяв бумаги снова в свои руки. — Поделись со мной своим мнением. — Исходя из фактов, что мы имеем, «соитие» — один из путей. Но действительно ли он верен и точно ли все пройдет удачно — сказать сложно. По-хорошему, стоит понаблюдать за тем, что происходит. — «Здравствуйте, не могли бы вы организовать при мне ваше соитие»? Дайнслейф удивленно взглянул на Альбедо, рассмеявшись. — Ужасные шутки, где ты умудрился нахвататься? — Всего лишь должный уровень сарказма, который я познал за время нахождения здесь. Мне еще далеко до истинной пассивной агрессии, что присуща Дилюку. Дайнслейф лишь покачал головой. На самом деле, он не вмешивался достаточно долго; как только Альбедо прибегнул к животным, как к расходному материалу, мужчина насторожился, приняв решение понаблюдать при личном присутствии тоже, насколько ему позволяла снующая туда-сюда девчонка. К ней у него нет никаких ужасных или оскорбительных слов — довольно понятная, она пытается прилагать усилия не только в алхимии, но и в делах любовных, не оставляя надежды, несмотря на то, что шансов у нее… не так много, по мнению Дайна. Альбедо не совсем понимает истинной природы привязанности и чувств, испытывая подобное лишь на уровне дитя, которое когда-то от себя оторвала мать. Как таковых романтических чувств и влечений тот не знавал, отсюда и его откровенные проблемы с поиском «противоядия».

***

Аделаида была хорошей. Юноши взглянули на нее немного с иного угла, что повлияло не только на мировоззрение относительно слуг, пусть оно и так было довольно трогательным, но и на женщину в целом. Аделаида позаботилась о них, и несмотря на то, что психоз юного Кэйи был более мягким, и не наполненным такими тяжелыми речами, определенные чувства он испытывал и долго плакал. Она откровенно ощутила к ним сочувствие. Аделаида никогда не желала заиметь своих детей, так как ее семья довольно многодетна и она — третья по старшинству из десятерых, отчего материнство не представлялось ей чем-то хорошим или же приятным, но Кэйа пробуждал в ней потребности, весьма материнские. В привычной манере, немного отстраненной, но при этом — явно обеспокоенной, она успокаивала его наравне с Дилюком, но вскоре тот тоже понял, что она справляется лучше. Потому что — женщина. Потому что теплая, мягкая, как мама. Кэйа нуждается в тепле, и да, юный Дилюк не может компенсировать все, пусть и старается изо всех-всех сил. Дилюк был окружен девушками и женщинами в виде слуг с самого детства, да и мать покинула мир относительно рано, но Дилюк ее помнил и посему ловко компенсировал все это именно слугами и вниманием отцовских подруг-коллег. Кэйа же никогда не говорил о своей маме, но то, как он льнет к Аделаиде, как буквально просит погладить его по голове, говорит красноречивее слов. Дилюк бегает с этажа на этаж; чай, каша, таз для рвоты, отвар против тошноты, холодные полотенца. Аделаида укачивала Кэйю, пока Дилюк готовил ему прохладные компрессы. Пока Дилюк подставлял таз, когда его тошнило. Пока Дилюк поправлял постель, меняя белье. Если это — все, чем он пока полезен, он сделает это. Мелочи, откровенные бытовые мелочи, но настолько важные в своей основной сути — позаботиться. Аделаида покинула их нескоро; доверив Дилюку уже спящего без сил Кэйю, она вышла, строго наказав, что если тот вновь схватит приступ психоза, Дилюк должен кричать, кричать так сильно и громко, как может. Эта ночь была очень выматывающей; она, как и все слуги, тоже не спала довольно долго, однако у нее совсем не было времени даже прилечь — прислушиваясь к двери спальни Дилюка-старшего, от которой у нее был ключ, поначалу она даже порывалась открыть дверь, пока не услышала более-менее разборчивые слова. Нет, она не стала подслушивать все — ей хватило лишь «грязи» и «ребенка», чтобы понять свою неуместность в комнате тоже. Подставив себе гостевое кресло, она немного задремала рядом. Усталость. Она так наваливается. За дверью вскоре тоже стало спокойно: Кэйа и Дилюк уснули вместе, крепко обнявшись. Заплаканный мужчина чувствовал себя ужасно плохо и истощенно настолько, что второй успокоительный отвар сработал как самое лучшее снотворное, моментально заставляя тело расслабиться. Дилюк же, заснувший позже, предусмотрительно оставил веревки привязанными к постели. На всякий случай. …изнуряющий день завершился общим сном, что вскоре был нарушен незваным гостем.