Supernova

— Сяньшэн, — Тарталья мягко касается руки задумавшегося Чжун Ли. — Смотрите. Хмыкнув, парень, внезапно обративший внимание на старшего Ранвгиндра, хмурится. Вены на лице мужчины вздулись, кожа стремительно белеет, губы и веки обдает трупная синюшность. Дилюк дышит прерывисто, но при этом соблюдая темп — кажется, все же его тело слишком истощенное, чтобы перебарывать последствие Глаза Порчи, но оно сопротивляется. Архонт склоняется над лицом мужчины и вмиг распахивает глаза. — Какого черта, — несдержанно говорит Чжун и, сняв перчатки, пальцами раскрывает веки Дилюка, видя не закатанные пустые глаза. Альбедо, услышав беспокойство в чужом голосе, приблизился тоже. Дайнслейф лениво вздохнул. С прищуром Чжун Ли вглядывался в пустые глаза и Альбедо, не совсем понимающий механику его действий, просто наблюдал, подмечая и другие изменения в чужом теле — Дилюк словно на глазах осунулся, его раны стали больше, некоторые покрылись слоем гноя и лимфы; стянув одеяло, Альбедо смотрит на его торс и грудь, замечая, как ссадины будто отпечатываются на мужчине по велению свыше. Вопросительно алхимик уставился на Архонта, что лишь поджал губы. — Я не могу проникнуть в его голову, — Чжун Ли ставит две гео-печати на чужих висках. На лице самого Архонта проступают золотые узоры, что больше походят на чешую. Когда комнату озарило янятарное свечение, Чжун замер, резко оторвав пальцы от висков Дилюка. Он косится на выход и, поджав губы, обращается к Чайльду. — Дорогой, приведи тех троих. Тарталья кивнул. Раннее ему не удавалось увидеть всей мощи Архонта, не считая сегодняшнего дня. Пребывая в восторженном настроении, Тарталья становится безумно покладистым, тем более, Чжун между делом пообещал ему дружеский спарринг.

***

Онемевшее тело ощущалось каменным и неподъемным — Дилюк лежал на чем-то очень ровном. В глаза бил свет, достаточно яркий, но зажмуриться не получалось — казалось, даже лицо застыло в вечной гримасе. Не сразу, но ему удалось начать двигать пальцами — Дилюк с большим усилием заставлял пальцы на ногах сжаться, а на руках — немного приподняться от этой ровной поверхности. Когда же получилось и немного повернуть голову, Дилюк увидел, что пол был подобен зеркалу — он отражал какие-то странные разводы на чем-то, что было похоже на искривленное небо. Страх не успел овладеть мужчиной, когда он почувствовал приятное касание ко лбу, и от этой крошечной точки онемение будто тает, даря ощущение легкого морского бриза. Когда это чувство наполнило его, Дилюк смог хотя бы сесть. Мужчина рефлекторно оборачивается к тому, кто так легко снял одеревенение, и не скрывает огромнейшего удивления. Даже закованным в цепях Амон казался красивым и довольно величественным человеком, но видя его сейчас — ощущение немного меняются. Его одежда выглядит немного необычно — на высоком мужчине обтягивающие кожаные штаны, севшие по форме его тела, длинные сапоги до бедра и длинное что-то, что отдаленно напоминает одеяние, прежде всего, Чтеца. Его руки не скрыты перчатками — рукав свисает до сгиба локтя, виднеются более плотные, обтягивающие ткани, что немного походят на фатиновую сетку, что тянулась до самого запястья. Полупрозрачная, она не создавала существенного эффекта и наверное, не несла практического назначения. Его длинные белые волосы были собраны в высокий хвост, челка — убрана под скромную заколку назад, обнажая лицо полностью. Такой же, как у Кэйи, лисий прищур, та же форма губ, но правда, чуть более вздернутый нос, отчего создается впечатление как об обладателе более игривого характера. Его форма лица, скулы, даже ширина лба — Дилюк не может не сравнивать Амона и Кэйю, ведь единокровные братья буквально как две капли воды. Но все же, Амон оказывается даже выше Кэйи, и дело совсем не в каблуке его обуви. Мужчина стоит перед ним со спокойным лицом и отмеревший Рангвиндр спешно поднимается, чем и провоцирует излишне мягкий взгляд. И теперь, когда лицо Амона в порядке, его глазные яблоки не покрыты воспаленной сеткой сосудов, а зрачки не вытекшие, Дилюк ловит себя на мысли, что буквально пялится. Амон склонил голову к плечу как-то по-птичьи. Дилюк вздрогнул, когда тот приблизился. Его глаза были потрясающего голубого цвета — небесные, с удивительно серебристым зрачком-звездочкой. Мужчина даже замечает, что его ресницы не белые, как у Кэйи, а чуть более блекие, словно серебристое напыление. Ошеломленный, Дилюк совсем растерялся, запоздало отскочив от мужчины, когда тот снова коснулся его лба. — Я должен попросить прощения, — Амон улыбается, его голос — мягкий и глубокий, а предыхание на некоторых звуках и вовсе заставляют зардеться Дилюка, дабы скрыть такой бесстыжий интерес. — Кхм, за то, что какое-то время потеснил тебя здесь. — Здесь — где? Я не понимаю, где мы, и… и ты говоришь на тейватском? Амон засмеялся. — Нет, я говорю на кхаэнрийском, но ты слышишь мои слова как через… м-м. мгновенный переводчик. — мужчина улыбается. — Я едва смог пробиться в тебя, чтобы просуществовать немного дольше. — Для чего? У тебя есть какие-то незаконченные дела? — Дилюк хмыкает и скрещивает руки на груди. Кажется, все Альберихи по своей природе — обаятельные хитрецы. — Мне нужно их закончить? — Мое незаконченное дело, благодарю тебя, осталось живым, — он тяжело выдохнул. — Сейчас мы в твоем сознании, и возможно, я отбираю много сил у твоего физического тела. Поэтому, стоит говорить недолго. — Т-ты ужасно растягиваешь элементарные фразы. — Дилюк нахмурился. — Я-я не знаю, что с ним. Последнее, что я помню — его обезумевшие светлые глаза, темно-пурпурные слезы и истошный вопль. А до этого… мне было ужасно больно, я горел заживо, но его лед заглушал это и мучений было больше. Если мы здесь, то значит, я жив. А Кэйа… Дилюк сжался. — Я хочу увидеть его. Амон вздохнул. — Если ты жив, значит, он смог остановиться и тоже жив. Во всяком случае, в нем сосредоточена мощь древнейших артерий земли, и такие всплески убьют все живое в довольно обширном радиусе, кроме монструозных созданий. — Хиличурлов? — О, вы зовете их хиличурлами? — Амон удивленно охнул. — Кхм, но впрочем, не так важно. Ты восстановишься как только я исчезну, но… Позволь мне, — довольно быстро сократив расстояние между ними и потянув Дилюка за запястья на себя, Амон заключает его в крепкие объятья. Дилюк чувствует, как в нос бьет запах туманной травы и что-то еще, совершенно ни на что известное ему непохожее — Амон стискивает его невозможно крепко, зарывается пальцами в волосы и кажется, что-то бормочет. Рангвиндр несмело обнимает его тоже, ладонями чувствуя дрожь его плеч. Дилюк на целую голову ниже, и чтобы не упираться стыдливо носом в чужую открытую шею, он встает на носки, что явно вызывает легкое хихиканье и последнего. Необычно, но Дилюк чувствует тепло чужого тела — кожаная одежда отлично проводит температуру и Дилюк, подавшийся ближе, накрывает его лопатки обеими ладонями смелее. Амон ощутимо ласково гладит по волосам и спине, позволяя себе запустить руку в некрепко собранный хвост на затылке, чуть разболтав прическу. — Он так защитил тебя, когда я решил, что ты ни на что хорошее не годен, — Амон гладит Дилюка по голове. — Я так благодарен, что мой маленький брат попал в хорошие руки. Кайа сказал, что ты — сын человека, что позаботился о нем. Как это было? — Мой отец нашел его одного в лесу, — Дилюк нервно сглотнул, — замерзшего, избитого и голодного. Привел в дом, воспитывал нас равными, и мы очень сблизились. Поступили вместе в Академию Ордо Фавоинус, и… Наши чувства изменились, кхм… — О? Любовь сквозь года? — его голос звучит спокойно, но Дилюк так и слышит едва заметную смешинку. — Так ты, все же, возлюбленный моего мальчика? Дилюк краснеет. — Д-да, черт возьми. И спустился я с ним потому, что люблю очень, — Дилюк вздыхает, отчего-то покрепче прижавшись к Амону. — Я обещал, что буду с ним, что бы ни произошло, я буду рядом, я должен быть рядом. М-мы… У нас был тяжелый разлад, мы серьезно повздорили и сейчас, когда мы снова вместе, я так боюсь его потерять. — Кайа никогда бы не пустил человека, которому не верит, в свое сердце, — Амон чуть отстраняется, на его губах цветет нежная улыбка. — Я слышу уверенность в твоем голосе, и да, я чертовски сильно хочу отругать вас за ссоры, пусть и не знаю истинности инцидента, но я рад, что его избранником стал кто-то вроде тебя. Огненный феникс, я был впечатлен тем, как ты используешь божью побрякушку. — Это «Глаз Бога», а не побрякушка. — Дилюк недовольно нахмурился и отстранился от мужчины, однако, его руки все еще покоятся на чужих плечах. — Да что ты, если вторая вещица способна выдавать ту же силу, отчего же божья — не побрякушка? — Амон хитро прищурился, внезапно хихикнув. Амон бесстыже треплет его волосы. — Ха-ха, Дилюк Рангвиндр, я немного поползал в твоих недавних воспоминаний. Мужчина побледнел. — Впечатляет. — внезапно, Амон посерьезнел. — Я благодарен тебе за заботу о нем. Я не смог уберечь его еще малышом, и если ты способен на это, я действительно могу умереть без вины и скорби. Однако, — мужчина качает головой. — Подобные… вещи, кхм, могут повторятся. Его Проклятие особенное, и если увидишь, если заметишь, что он видоизменился, или заставляет тебя чувствовать нечто неладное, отведи его вниз. Позволь снова выпустить энергию и поднимайтесь обратно. — Я не понимаю, — Дилюк нахмурился. Показалось, что к концу речи слова стали совсем непонятны. Покрепче сжав кожаные рукава, Дилюк смотрит в глаза и переспрашивает, но вместо ответа снова слышит кхаэнрийский. Когда же частицы одежды стали растворятся прямо под пальцами, Дилюк отпрянул от него, Амона, но сразу же потянулся снова, словно стараясь собрать частички в воздухе будто лепестки на ветру. Амон подарил ему лишь очередную теплую улыбку, прикоснувшись губами ко лбу. Дилюк слышит какие-то странные слова, тишайшим шепотом, но никак не может знать, чем они являются. Напутствием? Благодарностью? Сердце замерло, а глаза, внезапно, пощипывают слезы. Он надеется, что воспоминания о встрече не уйдут и не растворятся — Дилюку думается, что жестом Амона, распавшегося на миллион крошечных частичек, он получил благословение.

***

Пришедший Бай Чжу не был удивлен. Он предполагал, что мужчина, несмотря на крепкий дух и сильное тело, не сможет восстановиться сам, несмотря на надежды, что были. Кэйа плохо скрывал свое беспокойство и целовал его обнаженную руку, сидя рядом у постели на полу. Низенькая кушетка, кому какая разница, стул это или пол — Кэйа старался не смотреть на юношей, что завладели вниманием фатуиевца, что просто разглядывал их и думал о чем-то своем. Дилюк рвано дышит, но его лицо по-прежнему спокойно и умиротворенно. Чжун Ли вновь применяет печати, но теперь эту жалкую попытку отталкивает с еще большим сопротивлением. Барбатос тоже не испытывает успеха — попытка проникнуть в разум, попытка хотя бы немного взять контроль над взбудораженной элементальной энергией, ничем хорошим не оборачивается. Барбатос чувствует довольно сильное отвержение и даже выглядит разозленным. Моракс поделился с ним предположением — у Дилюка не хватило бы сил, в таком истощенном состоянии точно, дать такой сильный отпор, к тому же, Дилюк владеет Глазом Бога, и Архонту даже не того элемента, должно быть проще поглощать сознание. Но Дилюк не поддается, или, кто-то не желает его отдавать. По началу Барбатос и Моракс бесстыже покосились на Кэйю, но разбитый вид мужчины, что совсем не сдерживал слез и пачкал ими простыню, несколько опровергал возможность влияния. Кэйа поддался страху и собственной беспомощности, что так, черт подери, ужасно давит на плечи. Дилюк — единственный, кто ему близок, кого он всем нутром любит, от руки которого примет даже казнь и с большой вероятностью может просто погибнуть по одному приказу, вот так, вот здесь, прямо в руках Альбериха. Бай Чжу стучит склянками, издает звуки ступкой и какими-то пробирками — Альбедо очевидно заинтересован и даже по просьбе травника создает на алхимическом столе что-то среднее между ложкой и лопаткой для помешивания блюд. Растирая редиску, до какой-то пенисто-противной липкой консистенции, он всыпает в жижу травы, порошок и крошку сердцевины травы-светяшки. Прижимаясь губами к уцелевшим частично пальцам, Кэйа отчаивается настолько, что позволяет себя опустить голову и забормотать на другом языке.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет сном, пусть это будет очередным кошмаром, пожалуйста, почему я не могу проснуться в общежитии Ордо, почему я не могу просто очнуться в луже кровавой рвоты, и списать все это на плохие видения? Почему он не может снова ненавидеть меня, как было раньше, почему он не может просто проснуться, почему мы снова так близко и я снова делаю ему больно?

Бай Чжу вновь применяет шприц, однако, Чан Шэн довольно ловко сползла с шеи мужчины на руку, а после — на Кэйю, но лишь для того, чтобы оказаться на Дилюке. Змея останавливается у шеи и, смотря огромными алыми глазами на хозяина, кивает — суспензия оказывается закаченной внутрь змеи и та кусает, удерживая себя хвостом на месте. Альбедо мягко коснулся плеч Кэйи и отстранил от Дилюка, сказав, что он немного мешает. Стянув одеяло и обнажив тело Дилюка до самого белья, Бай Чжу промазывает остатками суспензии открытые раны тончайшим слоем, и те — дымятся, словно при тушении огня. Змея сползает ниже и, обернув бедро мужчины, сильно стягивает его, тут же нанеся очередной укус на почти внутреннюю сторону. — Лекарство попадает прямо в кровь, — поясняет Бай Чжу, — вместе с ядом Чан Шэн, оно ускорит всасываемость. Может, вы и Архонты, — лекарь оставил широкий мазок на груди Дилюка. — Но вылечить человека вам не под силу. — Как же так, — Барбатос драматично качает головой. Заметив странные движения Дайнслейфа, Архонт совершает возмутительную выходку — воспользовавшись неожиданностью, он садится Дайнслейфу на колени, опасно касаясь его подбородка пальцем. — На твоем лице сошли все синяки! Жаль, неужели заставишь ставить еще меток? Тарталья нахмурился. Он прокашлялся, словно проглотив какую-то мысль или неуместную фразу, вернувшись к юношам. Периодически измеряя пульс, стабильный, он просто массирует пальцы юного Дилюка, крепко задумавшись. Чайльд довольно спокоен и несмотря на то, что ситуация в корне отличается о того, что он ожидал, рассматривать этого юнца так близко даже забавно. Судя по моложавости и холености лица, в его временных рамках встречи в Снежной еще не произошло — тогда Дилюк был довольно суровым, немного худощавым, но при этом — мускулистым и буквально, сухим. У этого же паренька появился едва заметный животик, и Аякс невольно сравнил его со своим младшим, средним во всей семье, братом — их лица похожи лишь остатками детских черт и немного пухлыми щеками. Юный Дилюк, как оказалось, очень похож на истинного аристократа, ведь в момент их встречи тот выглядел нетипично взрослым и едва ли обаятельным. Юный Кэйа же вызвал жалость, но больше из-за своей взрослой версии — поглядывая то на младшего, то на старшего, Тарталья задумывается, что у Кэйи куда меньше потенциала в бою без использования магических штук. — Тискаешь его, — Моракс склонился ближе к Чайльду. — М? Нравится? — Мы встретились куда позже, так что, мне любопытно посмотреть на него младше. Таким милым был, — Аякс смеется и касается пальцем пухлой щеки. — Но мне кажется, его немного откормили, потому как я чувствую мышцы его пресса, но живот чуток мягонький. Чжун как-то многозначительно смотрит на Чайльда, но больше ничего не говорит. Он редко касался его головы и волос вне особой обстановки, но отчего-то сейчас зачастил. Руки Моракса, были довольно теплыми, несмотря на то, что при использовании сил Архонта его кожа походила на камень. Аякс невольно подается ближе к ласкающей его макушку ладони, и Моракс, видимо, не против. — Слезь с меня, — Дайнслейф поджал губы, — это омерзительно. — Да ну? — Венти смеется, однако, его глаза недобро блестят. — Сиди смирно, иначе я лишу тебя головы в одночасье, — его рука касается шеи, скрытой высоким воротником. Анемо проникает прямо под кожу, словно проникая в мышцы и неприятно сводит, заставляя судорожно вдохнуть немного, хоть немного, воздуха. — Он же очнется? — Кэйа обращается к Бай Чжу, но тот поглощен своим делом. Альберих сжал кулаки, видя, как Дилюка пытают агонические судороги — Бай Чжу фиксирует его голову ладонями и позволяет дендро проникнуть в его тело, разливаясь светлыми, нежно-зелеными сверкающими полосами в местах вен. Однако, он тут же запускает пальцы тому в рот, прижимая язык к низу — Рангвиндру существенно легче дышать, но судороги тревожат не только конечности, но и кажется, все тело вместе взятое. Поджав губы, Альберих с трудом заставляет себя отойти и дать место для Бай Чжу. Венти беспечно болтает ногами, сидя на коленях Дайнслейфа и признаться, это выглядит весьма забавно, и он даже пошутил бы, если бы Дилюк не задыхался на его глазах. На мгновение даже Мораксу, стоящему рядом, показалось, что происходит что-то странное — Бай Чжу просто продавливал налитые зеленым вены, и это мало походило на лечение. Однако, Архонт просто наблюдает и позволяет себе немного облегченный вздох. Дилюк закашлялся и задергался, стараясь отвернуться от Бай Чжу, а точнее, от его руки, что придерживает язык у нёба. Мужчина давит на его грудь, как змея резво оказалась у его шеи и сильно сжалась, удушая Рангвиндра. — П-подождите, — Кэйа обеспокоенно тянется к Бай Чжу, за что тут же получает сильный удар по руке — гео-импульс прошел сквозь тело, словно заставляя остолбенеть на месте. Он лишь вопросительно смотрит на Чжун Ли, не без страха и открытой враждебности. — Просто смотри, все в порядке. Если бы травник хотел убить этого мужчину, он бы давно это сделал. Моракс закатил глаза, Тарталья хихикнул. Бай Чжу с трудом удерживается на ногах — кончики его волос ярко светятся, Чан Шэн шипит и это всего лишь минута, длится лишь минуту, прежде чем комната словно задрожала. Резонанс больно ударил по Альбедо, что не являлся природно живым существом — алхимик пошатнулся и его спас лишь стол, в который больно уперлись его бедра. Воздух будто выбило из груди. Дилюк схватил травника за запястье и опалил пламенем, едва не сжигая кожу и свисающие пряди волос. Чан Шэн мигом обернулся крепкую хватку собой и издала странный рокот, мгновенно давя выброс элемента. Дилюк отцепился, буквально отцепился от руки травника и ошарашено уставился на него. Змея отпускать не спешила — лишь когда дыхание, разрывающее тяжелую тишину, выровнялось, а Кэйа позволил себе лишь один-единственный всхлип, она разжала руку и юрко переползла к хозяину, прячась под его одеждой. Юноши все еще пребывали в глубоком сне, однако, по поднятому Тартальей пальцу вверх и одобрительного кивка Чжун Ли, о них не приходилось беспокоиться. Они просто спят, истощенные и пережившие сильнейший удар по телу и душе. Грубовато потянув Бай Чжу за руку, Кэйа снова оказывается у края кровати, нависая над мужчиной. Его волосы все еще белые, его глаз — по-особенному красив, а кожа бледнее, чем обычно, от ужаса, окатившего его ледяной водой. Дилюк молчит — смотрит, с трудом фокусирует взгляд и Кэйа не может сдержать потока слез, что скапливались в большую капельку на кончике носа. Дилюк моргнул, чувствуя мокрое пятнышко на своей скуле. Кэйа смотрит на него в упор, такими потрясающими глазами, таким обеспокоенным взглядом, с таким беспомощным видом, что, черт возьми, рука сама тянется к его отчего-то горячей щеке. В горле ужасно сухо, стенки першат и, кажется, у него отек язык — слова так и остаются где-то на дне сознания, и лишь такой крошечный, такой вроде незначительный жест заставляет Кэйю прилюдно зарыдать в голос. Отчаянный вой вырывается из груди, он так крепко сжимает чужую шею, так быстро сходит с ума, неразборчиво мешая два известных ему языка. Дилюк жалко хрипит, слабовато обнимает в ответ и прикрывает глаза, то болезненно красные будто от раскаленного стекла. Принц вытирает слезы о чужое плечо, старается отпустить, но тело так предательски дрожит, так сильно нуждается, что ни один человек в комнате не смог сказать слова, видя, как беспомощно Кэйа льнет к будто ожившему Дилюку. Слезы рвут горло, больно бьют по вискам, больно отпечатываются в носу и заставляют судорожно шмыгать. У Дилюка бьется сердце быстрее обычного: его поглаживания дрожащей спины аккуратные и нежные, успокаивающие, словно котенок прижался к его груди. Его хрипы, попытки что-то сказать, не кажутся чем-то жалким и заслуживающим смеха — мужчина запускает пальцы в копну светлых волос и с такой небывалой нежностью пропускает пряди, что Моракс не посмел смотреть. Ехидно взглянув сперва на трогательную сцену, потом — сразу на Архонта, Барбатос ловит на его лице ту самую гримасу — смесь боли от тревожных воспоминаний и живого трепета, что мигом оказывает предметом волнения Чайльда. «Что же, ты никогда не изменишься,» — думается Барбатосу, прежде чем он скучающе взглянул на напряженного Дайнслейфа. Они довольно умело играют в удивительно любимую игру Архонтов — «незнайка». Барбатос видит, что Дайнслейф молчит о многом и откровенно хочет знать, что же такое замалчивает этот молодой человек, что так хорошо сносит и физическую боль. Великая цель? Возможно. Великое знание о мире, что так хорошо сохранилось в голове Барбатоса? Это звучит еще интереснее. — Ты так хорош, когда молчишь, — шепчет Архонт, вздохнув. — Он всегда был таким плаксой? Дайн не ответил. Отворачиваться или прикрывать глаза было бы крайне неосмотрительно, отчего мужчина предпочел следить за жестами краем глаза, игнорируя такие провокации. — Эй, ну хватит, — Бай Чжу прокашлялся и похлопал Кэйю по спине. — Живой же, ха-ха, — травник смеется искренне, — давай поднимайся, мне нужно осмотреть его. Но Кэйа не спешил отпускать Дилюка, а тот словно случайно обнажает порченную пламенную нить. Травник лишь вздыхает, разведя руками. — Мне нужно просто пос-мот-реть, — Чан Шэн недовольно зашипела, услышав голос хозяина. — Ну же, отцепитесь друг от друга! — Не имеет смысла, — Моракс покачал головой, — они оба в порядке, разве этого недостаточно? Думаю, тебе следует обратить внимание и на этих юношей. — Они всего лишь спят, — Бай Чжу махнул рукой, — не более. Думаю, алхимик сможет наколдовать тонизирующее зелье, но пока не стоит их тревожить — несмотря на здравие, они также слабы. Кстати, алхимик, — мужчина обернулся к Альбедо, хитро улыбаясь. — Я могу только предполагать, но возможно, чем дольше они не в своем времени, тем хуже они переносят подобные всплески… хм-м, звучит ужасно, не так ли? Альбедо усмехнулся. — Да, звучит плохо, но пока… Путь решения не так прост. К слову, возможно, ты останешься на некоторое время? Я бы хотел, чтобы ты взглянул на несколько моих исследований. — О, звучит многообещающе. Если Барбатос не против, я бы хотел остаться с тобой. И надеюсь, светловолосый мужчина не будет смотреть на меня таким пугающим и враждебным взглядом. Альбедо вздохнул и потянул травника за руку ближе, удостоверившись, что старшие в сознании и вряд ли им что-то угрожает. Альбедо скептично относился к травам и дендро в частности, однако он и подумать не мог, что такая магия годится для чего-то большего, чем для увеличения скорости роста плодов. …но словно поняв, Чайльд потянулся к Мораксу и что-то шепнул ему, а тот весьма откровенно и плоско сказал, что всем следует покинуть комнату и оставить очнувшихся наедине. Аякс на удивление немного смутился, слыша шутки от Барбатоса — такой грозный Предвестник и такой сладкий малыш внутри! Но Бай Чжу оставил змею рядом с юношами, позволив ей следить не только за старшими, но и за младшими, дабы избежать ложного чувства безопасности. Когда дверь закрылась, Кэйа еще нескоро отступил от Дилюка. Мужчина с большим трудом усадил своего принца рядом, слабо сжимая холодную руку в своей. Кэйа дал ему бутыль с водой, позволив освежить горло и еще больше ощутить неприятное першение, тут же слыша пояснение, что мол, травнику необходимо было сунуть пальцы едва ли не до самой глотки, чтобы Дилюк смог дышать. Тишина затягивала и внезапно, обоим захотелось спать — их организмы еще полны сил, но душа невероятно слаба, и получив желаемое, ради чего и держалась в тонусе, мгновенно отпустила всю силу, словно уходя на временный покой. Но Дилюк не спешил — он сгорбленно сидит в постели, его тело все еще отдает пульсом и он откровенно не знает, как же начать рассказ. То, что он сперва мог счесть за предсмертный бред все еще жило ярким воспоминанием, и вряд ли было простым сном, ведь воображение в таком плачевном состоянии не смогло бы дорисовать настолько детальный и необычный образ незнакомого мужчины, чье тело он видел исключительно изуродованным куском мяса. И стоило ли этим вообще делиться? Не сделает ли это лишний раз больно, в таком уязвимом состоянии? — …я люблю тебя, — Дилюк вздыхает, не в силах не обнимать. Кэйа всхлипывает и отвечает тем же, приглушенным признанием и позволяет себе ткнуться в горячую шею носом. Они просто устали.

***

Мондштадт

Джинн знала, что ей предстоит большая работа. Небо давно затянула ночная темень, а ее рука, болтавшаяся на одной торчащей кости, криво перевязана и залечена одним из оставшихся снадобий. Горожане были истощены, похоронная процессия назначена спустя сутки. В старом городе погибших замуровали в пещеры, оставшиеся живыми крепкие мужчины с огромным трудом выбили подобие эмблемы Ордо Фавониус, а опаленные кровавым дождем ветряные астры возложены на братскую могилу. Андриус, Волк Севера, не сменил своего мнения о людях, но с большим уважением отнесся к их поступку. Волчицы, оставшиеся без своего выводка и большей части своей стаи, печально выли в небо — сможет ли каждая стая оправиться от потерь? Джинн и Андриус заключили временное сотрудничество, высказывая этим жестом больше, чем простую благодарность. Сестры милосердия приняли осиротевших детей, жены, лишившиеся семьи, с полным отчаянной любви сердцем также взяли бесхозных детей под свою крышу, оплакивая кровных, мужья, потерявшие семью, с большой болью хоронили любимых людей и присягали на верность Ордо вторично. Каждая жертва, каждая невинная душа стала спасением для двух других. Город свободы, нежных ветров и водопадов вина меняет знамена на траурные, погружаясь в самое ужасное время. Время, когда лишь крепкие руки друг друга могут помочь сохранить те крупицы, что смогли остаться. На входе в город Джинн с трудом говорила громкую речь, в нижайшем поклоне пачкая слипшуюся от крови челку в грязи. Лязг доспех словно волной повлек ответный поклон от спасенных людей. Горожане вернулись в дома, но многие квартиры, многие маленькие домики не смогли дождаться своих хозяев. Лазарет вновь полон, но рук не хватает. От детей, перепуганных до первой седины, до взрослых, лишенных как конечностей, так и рассудка. Был ли выход? Можно ли было это избежать? Вряд ли. Джинн задумывается об этом тогда, когда смотрит на статую Барбатоса. Она думает о волнениях, что терзали волочащих ноги выживших. О том, что слышала от отрядов вопросы о капитане кавалерии, что не был увиден на поле боя. О рыжем пламени Монда, что также будто проигнорировал такое бедствие. О том, сколько жизней было отдано и о том, что их Архонт явил себя в такой кровопролитной битве. О том, как Двалин, Ужас бури, хранитель Страны Ветров, громогласно разорвал небеса. О том, как сильно сжимали оружие даже необученные люди, люди, что в отчаянии ворвались на побоище, поддавшись этому разрушительному чувству. Джинн скрылась в Штабе. Застопорившись у своего кабинета, где была атрибутика к траурному часу, она смотрит под ноги. Знала ли она, где были Кэйа и Дилюк? Нет. Она просто услышала голоса, доносившиеся со стороны лестницы. Женщина идет с небольшим трудом, проклиная каблук обуви. Голоса никак не знакомы — лишь слышит и различает смех, такой омерзительный, такой зляще беспечный, Венти. Как он может смеяться? В коридоре было мерзко оживленно. Ее переполняла душащая ярость, но тело не выдержит — еще немного и она рухнет замертво. Она тяжело дышит, но в попытке лишь задержать бранящие слова — Джинн видит мужчину в коричневых одеяниях, что с полуулыбкой наблюдает за разворачивающимся фарсом, видит Предвестника, что скучающе крутит на пальце небольшой кинжал, видит, как Венти игриво пререкается с Дайнслейфом, как Альбедо и зеленоволосый мужчина обмениваются какими-то сведениями, тыкая друг другу в лица какие-то листы бумаги. — О, вы уже здесь? — Венти хмыкает и отвлекается от своего занятия, покачав головой. — Я думал, вы доберетесь до города к утру. Неужели шли без отдыха? — Барбатос. — ее голос строгий, но мелькающая надрывность выдает ее искренние чувства. — Какого черта? — Не подумай, это не встреча старых друзей. У нас просто общие дела, — Барбатос пожал плечами и отступил в сторону, чувствуя поток ее анемо-энергии. Архонт зажимает лезвие двумя пальцами, не давая ранить ни себя, ни рядом стоящих и даже того, кто так импульсивно все же ударил. Джинн выпускает меч из руки словно ударенная током — по пальцам и до самого плеча что-то выстрелило, да так, что она болезненно стонет и хватается пятерней за острое плечо. — Не наставляй на меня оружие. У нас действительно были более важные дела. Дайнслейф поджал губы и ничего не ответил. — Ч-что может быть еще важнее? Что, черт подери? Остатки какой-то-там-древней-страны может быть важнее для нашего Архонта? Что, черт возьми? — Не хочешь навестить Кэйю и Дилюка? Они только-только пришли в себя, — Венти умело игнорирует вопросы, раззадоривает больше и словно дождавшись очередной вспышки злости, одним ловким движением накрывает искривленное яростью лицо Джинн ладонью. Остановленная женщина замирает, падая на пол и ляпая кровью из носа каменную плитку. — Слишком громкая. Барбатос безразлично смотрит на нее, переворачивает на спину и прикладывает пальцы к вискам: анемо-печати ярко загораются на ее коже. — Мне нужно всего несколько минут, чтобы внушить ей кое-что, не беспокойтесь, — Барбатос смеется и пропускает анемо прямо в сознание Джинн, замолкая. Его волосы светятся, а на юношеском лице выступают две голубые полосы. Моракс неодобрительно качает головой. — Сяньшэн? — Я не буду осуждать его, но и действий не одобряю. — Но разве вы не пытались сделать что-то такое с Дилюком? — Нет, мой мотив был иным. Барбатос же… кхм… Как бы выразиться достаточно ясно… — Архонт использует дарованный Глаз Бога как инструмент, благодаря которому он может откорректировать то, что ему нужно, исправить воспоминания, навязать ложные и внушить то, что ему хочется. — Дайнслейф качает головой. — Архонты не любят решать проблемы, предпочитая избавиться от нее в зачатке. Бай Чжу хмыкнул, покосившись на Венти. — Вау, вы такой бессердечный, — Чайльд смеется, дернув Чжун Ли за плащ. — Надеюсь, что мои воспоминания останутся при мне. Не хочу забывать такого мужчину, как вы. — Звучит ужасно вульгарно. — Неужели? Повисло недолгое молчание — когда Барбатос вышел из транса, Джинн не открыла глаз. На вид хилый юноша с легкостью поднял ее на руки, хмыкнув, что отнесет ее в кабинет, а остальное расскажет после, если у него будет нужное настроение. Дайн вновь молчаливо отвернулся, чувствуя волну откровенного раздражения. Все приняло совершенно необычный поворот.

***

На Траурной церемонии присутствовали не только горожане, но и рыцари с искателями приключений. Джинн вновь произнесла речь, но теперь — официальную, по строгим правилам, что прописаны в Уставе Ордо Фавониус. Истощенные сестры милосердия имели право слушать речь не покидая Собора, если на их плечах все еще были раненые. Владельцы Глаз Бога легче перенесли лечение, их раны затянулись быстрее. Беннет, магнит для неприятностей, впервые оплакивал души тех, кого потерял по-настоящему. Рэйзор молчаливо прижимался к его спине. Кли держалась за длинную, необычно закрытую юбку Лизы — темная ткань не пропускала света, и несмотря на траурную мантию магистра, именно Лиза олицетворяла чувства собравшихся. В толпе затесался и Альбедо, и Венти и даже Бай Чжу, составивший им компанию. Церемония была трогательной и пропитанной чужой кровью, но травник не чувствовал печали, отчего его лицо было скрыто под темной маской, дабы не посеять в толпе раздор и не быть предметом осуждения и вопросов. Моракс и Чайльд не присутствовали — Чжун Ли ушел сразу, как только выполнил свою часть контракта и договоренность, а Чайльд с радостью предоставил ему свое общество, совершенно не обращая внимание на повисшее настроение. Чужие беды мало кого тревожили на самом деле. Но наихудшее испытание все еще было впереди, когда на наспех возведенную кафедру поднялся беловласый капитан кавалерии, в заметном здравии. Толпа молчала, но Кэйа видел в каждом разочарование, гнев и боль за то, что не последний человек Монда остался в стороне. Альберих не принес извинений — вместо пустых слов, что откровенно говоря, мало кого могли взволновать, он использовал манипулятивный прием, рассказав частичную правду, освещая свою персону в более благоприятном свете. Монстров могло быть больше, если бы в эпицентре разлома в земли не оказался он и Дилюк, чья фигура и вовсе стала потрясением для многих. Мужчины выглядели хорошо, даже слишком хорошо для тех, кто провел несколько суток в самом центре недруга, глубоко под землей. Это всего лишь легенда — Кэйа взялся за сложное поручение по поиску Кли, Дилюк составил ему компанию. Кэйа обнаружил рассадник нетипично сильных монстров, что уже выходили на поверхность и принял решение отпустить Джинн, Дилюк же, по левую руку от него, помогал держать основную часть монстров, но двоим даже самым сильным людям не удалось сделать это в достаточной мере. Частично они проникли наверх и едва не обратили такую солнечную сторону Тейвата в кошмар. Стали ли эти двое героями? Не совсем. Даже тогда, когда их лбы коснулись грязной пыльной каменной кладки площади. Даже тогда, когда оба прочли молитву Барбатосу, перед статуей. Даже тогда, когда они вновь, оба, присягнули на верность Ордо, чему искренне не следовали столько лет. Были и поверившие — благо, репутация сыграла в нужную сторону и таких было большинство, отчего волноваться за свой престиж совершенно не стоило. Самый молодой капитан кавалерии Ордо Фавоинус героически и бесстрашно сражался, некоронованный король Мондштадта был его товарищем в такой нелегкой битве. Красивая легенда, красивыми словами, но правды — меньше трети. Чувствует ли Кэйа вину? Да. Чувствует ли Дилюк вину? Нет. Могла ли трагедия унести еще больше жизней, могла ли трагедия коснуться и других стран? Безусловно. Спустя некоторое время Дилюку все же позволили навестить своих слуг, как только те смогли покинуть лазарет. Аделаида, крепкая духом женщина, не позволила себе даже плакать, когда увидел мужчин. Эльзер, отдавший огню свои руки, лишь сжал чужие ладони, позволяя ощутить шершавые повязки. Хили и Моко, выглядящие постаревшими, Коннор, с кривым от ожогов лицом, Эрнест, едва не потерявший ноги — стоя кто на костылях, кто упираясь в трость, лишь молча поприветствовали молодого господина. И лишь Аделаида сиплым голосом спросила о юношах, скрывая прищуром выступившие слезинки, как только ее ушей коснулось заветное «они в порядке». Альбедо, сутки создающий восстанавливающие зелья, отдыхал лишь с Кли на руках. Девочка не спала — тревожили кошмары, ее ухо, порванное, все еще скрывал бинт, но Сахароза дрожащими пальцами повязала на него бантик. Погрязнув в трясине возведения Мондштадта, Кэйа и Дилюк забрали слуг. Забрали, воспользовавшись телепортом столько раз, что когда подошла очередь Эрнеста, оба мужчины опустошали желудок в кусты. Напряженная тишина, напряженные взгляды и разившая боль от утраты — винокурню уже не окутывал пьянящий аромат винограда и свежей еды. Ремонт выбитой стены, погреба и первого этажа. Бесконечные часы тяжелой физической работы с ослабшими мышцами, восстановление побитых кустов винограда, подсчет утраченных бочек вина и колоссальный счет материальных потерь. В эти тяжелые дни разговоры были лишними. Белокурый Кэйа тревожился больше прошлого, Дилюк отвлекался на успокаивающие слова и объятья. Юноши лишились сна — теперь же кошмары беспокоили обоих, а литры выпитых настоек сказывались на общем состоянии и те едва могли подняться с кровати. Дни наполнены туманом и грузными мыслями. После Траурной церемонии Джинн временно отстранила Кэйю от должности капитана, передав ее выжившему капитану крошечного отряда, возложив обязанности на плечи способного молодого парня. Дилюк едва не лишился расположения, но Лиза, всегда смотревшая в самую душу, все же смогла убедить Джинн в таком мягком наказании. Ее первоначальным решением было взвешенное исключение Кэйи из Ордо в целом, с аннулированием всех заслуг и достижений, а Дилюк получил бы ограничение в винной индустрии и потерю своего статуса, путем аннулирования заслуг его отца, а также дальнейшие санкции бы разорили его до самой нитки, давая единственный путь решения — полноценный выезд из Монда, без права вернуться обратно. Но Лиза умалчивала, отчего же настояла на мягком наказании — Кэйа не придал значения ее пристальному взгляду на повязку, что скрывала тот-самый-глаз. …Мондштадт сменил траурные знамена спустя положенные пять дней после инцидента, оставляя одно-единственное на здании Ордо. Висевшие полотна на стенах города и вовсе исчезли, а башни все еще мелькали алыми гобеленами. Жизнь продолжается. К сожалению, избавиться от уродства слуги винокурни не могли с такой завидной скоростью — Дилюк добился от Альбедо помощи в этом вопросе откровенным шантажом, но тот смог предложить заживляющее масло, что сперва уберет рубцы и лишь спустя время исправить заметный изъян. Стена винокурни была отремонтирована, потихоньку зависимость от успокаивающих настоек снижалась — юный Кэйа и юный Дилюк не решались задавать вопросов, но собранная из двух кроватей одна большая говорила о многом, по крайней мере, куда красноречивее слов. Юноши оказывались зажатыми между взрослыми копиями, и несмотря на странность подобной позы для сна, лишь в таком близком контакте все четверо могли просто спать. Сон — всего лишь сон, такой важный и такой нужный, пусть и временами немного беспокойный. Вскоре сошла и тишина — Хили и Моко вернулись к своим обязанностям, Аделаида критично подмечала недочеты и ухаживала за ослабевшими юношами, Коннор с терпким вдохновением писал новые составы, позволяя Эрнесту дегустировать. Эльзер не без труда, но привел отчетность в порядок, в короткие сроки умудрился снизить убытки и восстановить торговлю с рестораном в Ли Юэ, где узнали о произошедшем в Мондштадте с полосы газеты, сведение для которой передал Чжун Ли. Несмотря на пренебрежение, путем переговоров с магистром, некоторые отряды миллелитов были отправлены к Монд с поручением как об исследовании местности после трагедии, так и с поручением о помощи в городе, и некоторые лиюэсские альтруисты отправились с ними для оказания требуемой помощи в восстановлении. Барбатос наблюдал за этим и немного негодовал, что язык Чжун Ли оказался слишком длинным, но это немного успокаивало. Его действия в глазах Джинн вряд ли будут иметь смысл, но на самом деле, выдуманный план сработал лучше, чем предполагалось изначально. Ведь после темной ночи всегда наступает светлейший рассвет.