Лебединая песня острова

Она была предметом, достойным изучения. Аномалией, которую я не мог расшифровать. Видеть паровоз с лицом, казалось, для неё обычное дело. На её лице не было ни благоговения, ни замешательства, ни недоумения, ни тревоги. Мои подозрения начали подтверждаться. – Прошли годы, – улыбнулась Энн Даку. – Мне жаль, что я не могу навещать каждый раз всех. – О, ни о чём не беспокойтесь, – усмехнулся Дак. – Это большой остров, а вы - одна. Я счастлив, что вы всё ещё приходите. Она поставила на пол сумку, которую я не заметил. И я не мог разобрать, что было внутри. Должно быть, она остановилась, чтобы что-то забрать, но что? – Это ваш возлюбленный? – Дак снова обратил свое внимание на меня. – Или родственник? Я весьма польщён, что, после стольких лет, кто-то, похоже, очень заинтересовался железной дорогой. Приношу свои извинения за столь плачевное состояние ветки. Энн покачала головой: – Ни то, ни другое. Я просто помогла незнакомцу, попавшему в беду. – Она взглянула на небо. – Кстати, поскольку, я из-за этого потеряла время, пойдём-ка мы лучше спать. Я моргнул. Неужели на острове было что-то, действительно обитаемое? Смеркалось. Я потерял счёт времени. Целые куски дня выпали из моей памяти. И, лучше всего, было её послушаться. – Спасибо, что уделил мне время, – я слегка поклонился Даку. – Прости, что не могу задержаться дольше. – Любой визит - это подарок, – улыбнулся паровоз. (ориг. - Pannier? - продавец? Корзина? Короб? Кринолин? - этот момент второй раз уже непонятен). Энн шагнула вперёд и помогла мне запереть дверь. Она взглянула на изуродованные замок и щеколду. – У меня не будет времени починить это, – она перевела взгляд на меня, и её бровь поползла вверх. – Вы что, ломали замки по всему острову? – Ну, я… э… – чувство вины пыталось вытащить из меня правду, но мой язык заклинило. – Да. Я могу рассказать вам, что я натворил, когда мы доберёмся до… куда бы мы ни добрались. Энн серьезно кивнула, затем помогла моему бренному телу вернуться в "Дефендер". Она подняла сумку и забросила её в машину. Мы отправились дальше, вглубь острова, туда, где мои знания о его внутренних дорогах уверенно сходили на нет. – Куда мы теперь? – спросил я после долгого молчания. – В сторону Ульфстеда, – ответила Энн, не отрывая взгляда от дороги. – Если вам так интересно, за́мок и поместье должны появиться справа от нас. Как по команде, я тут же заметил скалистый холм, на вершине которого стояло это древнее поселение. На вершине плато разрослись кусты и деревья, закрывая фундамент. Но за верхушками деревьев, в глубине оранжевой дымки, разлегшейся поверху, виднелись останки боевой башни. Мне было интересно, имеет ли поместье хоть какое-нибудь сходство с тем, что было показано в шоу. Железнодорожный музей и парк динозавров. Это казалось маловероятным. Но я, всё равно, спросил: – Что граф сделал с землёй? – Я не знаю, – ответила она. – Меня там не было. – Вы даже не поинтересовались? – Это его дело, – отрезала она. – Не моё. Я понял намёк. Моя интуиция подсказывала, что она судрианка. И её тревожили мои здешние дела. Подъехав к Ульфстеду, мы свернули налево, на грунтовую дорогу. Большую часть гравия покрывали трава и сорняки, но шины все ещё хрустели по дорожке. Прежде, чем я успел спросить насчёт объезда, перед нами выросла, преграждая путь, пара больших ворот в деревенском стиле. А за ними стоял один из самых больших и величественных домов, что я когда-либо видел. – На этот раз подождите здесь, – выходя, сказала она. Я сидел и смотрел, как она отпирала и толкала ворота, а петли протестующие визжали. Забираясь снова в машину, Энн не пристегнула ремень безопасности. – Напомните мне смазать их перед отъездом, иначе они могут не открыться в следующем году. Я кивнул, не понимая, для чего она каждый год одна приезжает на этот остров, и зачем ей доступ в такое здание. Дом был столь же грандиозен, как Тидмут или Викарстаун, но, все же, это было просто чьё-то жильё. Он был похож на особняк, с фасадом из кремового песчаника, за исключением арочных окон, врезанных в камень. "Дефендер" катил по обширному гравийному двору, теперь заросшему одуванчиками и сорняками. Энн подъехала к входной двери как можно ближе, и, прежде чем выйти, поставила машину на ручник. Я последовал за ней. С ключом в руке она подошла к массивной входной двери и отперла её. Сняв пальто, она повесила его на вешалку, подходящую не только для одежды, но и для шляп. Она обернулась, поняв, что я вошёл за ней. – Это – дом вдали от дома, – начала она. – Пара основных правил: поскольку, я бываю здесь очень редко, бо́льшая часть дома предоставлена самой себе. Гостиная превращена в импровизированную спальню, покрытую простынями, чтобы легче было поддерживать её в чистоте большую часть года. Она соседствует с кухней и ванной первого этажа. Горячей воды нет, так как дом больше не отапливается. Мы будем использовать только эти три комнаты. Запустив руку в высокий контейнер у стены, она выхватила трость, щёлкнула по ней в самой широкой части и протянула мне. – Это должно помочь вам сохранять вертикальное положение. И это ваш единственный сувенир. Я кивнул, а она, повернувшись на каблуках, направилась прямиком в гостиную. Я заковылял следом. Нога снова напомнила о себе, действие анальгетиков закончилось. Трость была ценным подспорьем, прикосновение кожаной рукояти ласкало мои пальцы и ладонь почти фармацевтическим комфортом. Гостиная казалась одновременно заставленной и запустелой. Вся мебель, укутанная белыми простынями, была отодвинута к стенам, освобождая центр комнаты. Простыни покрывала пыль, она взметнулась мохнатым облаком, когда Энн принялась снимать простыни с того, что они скрывали. Первым явился миру раскладной диван, за ним – односпальная кровать и небольшой столик. Все остальное она открывать не стала, но я отвлекся. – Две кровати? Кто обычно приезжает с вами? – Мой отец, – ответила она, оборачиваясь, чтобы заглянуть на кухню. – Раньше приезжал. Теперь он слишком стар для таких путешествий. Он перенёс инсульт, инфаркт, и находится в хосписе. – Её глаза, кажется, заблестели влажным блеском, и она закусила нижнюю губу. – Так рано… Энн вошла в кухню. Я старался не отставать. Пол был вымощен сланцевой плиткой, а стены над мраморными столешницами украшала каменная кладка. У дальней стены виднелась дровяная печь, а в центре располагалась обеденная зона – квадратная барная стойка на блоке из красного кирпича. – Вы устраивайтесь поудобнее на одной из кроватей, – Энн прошла мимо меня, – а мне нужно взять кое-что из машины. И она исчезла снаружи прежде, чем я успел что-то сказать. Когда я устроился на диване (было бы эгоистично занимать настоящую кровать), Энн вернулась с каким-то мешком и понесла его на кухню. – Что это такое? – спросил я. – Биочар, – откликнулась она. – Для плиты. Я кивнул про себя. Биочар представлял собой вещество, похожее на древесный уголь, получаемое путём сжигания растительного сырья в контролируемом процессе, часто требующем термического разложения для изменения химического состава. В последние десятилетия биочар производился с помощью добытого из атмосферы углекислого газа и парниковых газов, ответственных за изменение климата. Это обеспечивало горючее, но более чистое топливо, выделяющее только углерод, который тут же и поглощается. Но для производства биочара, в свою очередь, требовалось топливо, поэтому, он не был полностью нейтрален к углероду, но был существенно лучше, чем его ископаемые аналоги. Энн затопила плиту, и теперь мы могли разогреть еду и воду без помощи электричества. У нее было все продумано, она знала, как выжить на Содоре (и с планированием у нее дела обстояли явно лучше, чем у меня). Она занялась приготовлением еды, которую принесла с собой. Фасоль и сладкий картофель в каком-то ореховом соусе. Разложив его, она дала мне полную миску и столовые приборы, также принесенные из машины. Я попробовал одну ложку. Вкусовые рецепторы взорвались у меня во рту, так, словно я только что впервые открыл для себя специи, травы и их ароматы. – Это безумно вкусно! – похвалил я шеф-повара. – Что ж, учитывая, что теперь вы обеспечены первой помощью, пищей и кровом, – она села на кровать напротив со своим ужином, – как насчёт рассказа о том, во что это вы играли здесь, на нашей детской площадке? За ужином и после него я рассказал ей все. О Рози, и как управлял Эбигейл, о Норрамби и узкоколейных паровозах, о цементном заводе и Кирк Ронан, о Большой Медведице, плавильных мастерских, Десятом, и о гибели Кэролайн... Архив, Уэллсворт, Эдвард, Ветряная мельница, Кнэпфорд, Тидмут, Гордон, Генри… Закончил я только глубокой ночью. Она не перебивала, но слушала, словно просвечивая, оценивая меня, в то же время поддерживая мой искренний интерес и не раскрывая интриги. – Вы действительно отправились в поход с ночёвкой, – сказала она, – и серьезно взялись за исследование. – Когда меня слишком одолевает любопытство, – смущённо улыбнулся я, – вся моя предусмотрительность летит в тартарары. Хотя я очень стараюсь. – Я могу простить любой ущерб, причиненный вами в пути, – ответила она, как судья, дающий необоснованное помилование. – Ваши намерения невинны и скромны. – Но вы же не какой-нибудь полицейский, который приезжает раз в год, чтобы проверить, нет ли проблем, правда? – шестерёнки тревоги в моем мозгу набирали обороты. – О, Боже, нет, конечно! – она глубоко и искренне рассмеялась. – Ничего подобного! – Ваша очередь, – это был мой шанс. – Почему вы здесь? – Что ж… – она поставила посуду на пол и снова повернулась ко мне. – Мы с этим островом давние знакомые. – Вы раньше жили здесь? – Я здесь родилась, – она улыбнулась, как ребенок. – В госпитале Уэллсворта, 16 октября 1995 года. – Ох, ничего себе! – ахнул я. – Я догадывался, что вы - судрианка. – Я не представляю себя никем другим! – сказала она с негодованием, которому позавидовал бы Гордон. – Мы жили в Уэллсворте, но меня брали с собой, я бывала на всех ветках, познакомилась со многими паровозами. Мы стали добрыми друзьями, мы махали и свистели друг другу при встрече. То, чем она жила, было мечтой каждого ребёнка. Настоящая дружба с настоящими паровозами. Никакой страницы или экрана между ними. Для неё они были существами – осязаемыми, общительными и более человечными, чем любой поезд. – Кто был вашим любимцем? – спросил я. Ведь у каждого фаната был любимый паровоз, или даже несколько. – Ну, как вам сказать, – она склонила голову на бок, поворачиваясь, словно собирая по комнате воспоминания. – У каждого из них было свое место и своя индивидуальность. Нам никогда не бывало скучно. – Что же случилось со всем этим? – начал расспрашивать я. – Это прозвучало так волшебно. Как нигде на Земле. – Для вас - может быть и так, – сказала она. – Но для нас это было нормальной жизнью. Вероятно, там, откуда вы пришли, есть вещи, которые кажутся постороннему человеку волшебными. Когда нам пришлось уехать, мне было уже за тридцать. – Это должно быть волшебно! – настаивал я. – Ведь нигде больше нет говорящих поездов! Но что заставило вас уехать? – "Волшебно"! – она снова рассмеялась. За счет своей наивности, предположил я. Но это дало ей возможность проигнорировать мой последний вопрос. Она встала и подошла ко мне с кривой ухмылкой. – Волшебная лампа… Человек на холмах… Кто бы мог подумать, что эти маленькие паровозики начисто лишат тебя покоя! – она забрала мою миску и ткнула меня кулаком в плечо. – Завтра увидишь. – Завтра? – я сидел озадаченный, пока она уносила миски на кухню. – Да, – отозвалась она, возвращаясь в гостиную. – У меня было два дня, но я не сделала сегодняшнее дело, потому, что отвлеклась на тебя. Придется втиснуть все дела в завтрашний день, так что, мне понадобится помощь. – Она бросила рядом со мной ещё немного анальгетиков, осмотрела мою ногу и вернулась к своей кровати. – Во всяком случае, такая, на какую ты будешь способен. – Зачем? И что переносится на завтра? – спросил я, недоуменно вскинув брови. Она села, глядя через комнату прямо на меня. – Мы собираемся навестить Людей на холмах.