Лебединая песня острова

Я пристал было к ней, требуя объяснений, но Энн уклонилась от ответа. Она, шутя или искренне, нарочно дразнила меня. Взглянув на часы, она велела закругляться. – Завтра нам понадобятся все наши силы. Я послушно выпил ещё анальгетиков и стал укладываться на диване, а Энн погасила свет. Мой сон был беспокоен. Гипс на ноге мешался в постели. Ещё и это откровение о Людях на Холмах… Мои сны пошли вразнос. Мне привиделся Совет, каждый член которого владеет волшебной лампой, дающей силу и жизнь машинам острова… ...или отнимающей их. Мои мысли вошли в штопор, разум, спасаясь от падения, выбросил меня в жестокую реальность. Я был на Содоре, я не нашел никого, кроме Энн, и я не нашёл никаких доказательств магии. Я также не нашёл никаких свидетельств того, что произошло в последние дни работы Северо-Западной железной дороги. Почему уехали люди? Почему население стало сокращаться задолго до закрытия железной дороги? Слишком много вопросов. Я сел на диване. Энн крепко спала на другом конце комнаты. Я хотел было прогуляться, остыть, собраться с силами чтобы нормально отдохнуть, но чёртова нога приковала меня к месту. Снова улегшись, я какое-то время пялился в потолок. Потом, прикрыв глаза, я обратился к воспоминаниями о своих последних днях здесь, о попытках найти хоть какие-нибудь скрытые подсказки. Но даже Сэр Хэндел, который лучше всех знал сказки, никогда не видел Человека на Холмах, не говоря уж о Людях. В какой-то момент мое недоумение сменилось дремотой, и я проснулся от пения птиц и льющегося снаружи солнечного света. Моя голова гудела и кружилась, а голень внутри гипса снова пульсировала болью. К ней невозможно было прикоснуться без дополнительного обезбола. Я сел и увидел, что кровать Энн убрана и снова застелена простыней. На кухне что-то готовилось к завтраку. Энн вернулась в гостиную. – Доброе утро, – сказала она, положив немного гренок на край моей кровати. – Как спалось? – Неплохо, – ответил я, удивляясь тому, что вообще спал. Она дала мне ещё анальгетиков. Я рукой подгрёб их поближе. – Я все оплачу, когда мы вернёмся в нормальный работающий город, – заверил я. – В этом нет необходимости, – отмахнулась она. После порции таблеток моя онемевшая конечность снова обрела подвижность. Когда Энн стала возвращать дом к первоначальному нежилому состоянию, я снова пристал к ней с расспросами. – Ты выросла на Содоре? – Да, – она укутала стол простыней. – Я бы не уехала, но нам пришлось. Моя мать настояла, хотя отец отказывался. Он был очень привязан к этому месту. – Она замерла, с ностальгией оглядывая комнату. – Но нам нужно было выживать, восстанавливать нашу жизнь. Моя мать нашла новую работу, а я продолжила образование. – А твой отец? – Он пытался, благослови его Господь, – усмехнулась она. – Но он никогда уже не был прежним. Мы увезли отсюда его тело, но его разум, сущность, если можно так сказать, остались здесь. Те два дня в году, когда мы возвращались, были единственным временем, когда он по-настоящему становился самим собой. Но даже это ему сейчас не по силам. Я больше не задавал вопросов. Судя по этому величественному дому, позади, должно быть, осталась целая жизнь. – Сегодня мне будет трудно, – сказала Энн, бросив на меня серьезный и строгий взгляд, в котором сквозило доверие. – Надеюсь, ты не осудишь меня. А я помогу тебе, чем смогу. Я посмотрел на свою ногу, размышляя о том, что же она имела в виду. Энн упаковала вещи в машину, и, после того, как я напомнил ей смазать петли ворот, мы отправились. Она молчала о том, куда мы направляемся. Кем бы и где бы ни были эти Люди с Холмов, это была тщательно охраняемая тайна. Я даже прикусил губу, борясь с желанием спросить, но зная, что этого делать не стоит. Повисло неловкое молчание, в разговоре образовался вакуум, который просто необходимо было заполнить. – А чем ты занималась? Ну, после Содора? – Я училась в университете, – без возражений ответила Энн, – Изучала инженерное дело. Я столько времени провела на железной дороге, что вряд ли я смогла бы заниматься чем-то ещё. – Ты продолжала работать на железных дорогах? – Нет, – Энн крепче сжала руль. – Я занялась промышленной стабильностью. – Биочар, – кивнул я. – И как это сработало? – Хорошо, – она снова оживилась. – Компания, в которой я работала, сейчас производит несколько сортов, каждый из которых соответствует различным видам угля, добываемого по всему миру, поэтому они горят очень похоже на их ископаемые аналоги. Это заполнило нишу там, где раньше был рынок угля. Мы предоставляем углерод, уже уловленный из атмосферы, поэтому мы не не добавляем его слишком много. Мы даже кэшируем и хороним биочар под землёй, полностью исключая его из климатического цикла. – Звучит впечатляюще, – я склонил голову. Увидев последствия изменения климата для Содора и всего остального мира, я чувствовал, что уже слишком поздно, но лучше поздно, чем никогда. Энн загнала "Дефендер" в развалины другого города. Мы, пыхтя, ехали по дороге, объезжая обломки, усеявшие асфальт, а мимо нас проносились пустые дома и магазины. – Где мы? – спросил я, не узнавая места. – Пил Годред, – вздохнула Энн. – Я бывала здесь не слишком часто. Я подался вперёд, напряжённо глядя перед собой. Далеко впереди к небесам вздымались гора. Калди-Фелл. К вершине тянулась тонкая тёмная линия. Это был вид с самого близкого расстояния на горную железную дорогу. После окончания выхода книг, её судьба так и осталась загадкой. И, наверное, останется ею навсегда. Мы отвернулись от этого зрелища и покинули разрушенный город. Энн выехала на просёлочную дорогу, а я, предположив, что мы направляемся на север, прикрыл глаза, вспоминая карту. Подвеска "Дефендера" поглощала большую часть толчков и вибраций на бугристом разрушенном асфальте, способных причинить боль моей травмированной ноге. По мере того, как мы продвигались все дальше вглубь пустынного северного Содора, пейзаж по обе стороны от нас становился более гористым, а просёлочная дорога превращалась в перевал. Покрытый травой хребет тянулся на восток, скрывая собой все больше неземных красот острова. У Содора все ещё были секреты, и он все ещё отказывался ими делиться. Но то, что остров утаил, он восполнил с лихвой. Пейзаж уходил на запад, спускаясь в заполненную туманом долину. Полупрозрачное жемчужное сияние переливалось над пышными райскими кущами. Папоротники, кусты и деревья теснились по краям извилистого голубого кружева, тянущегося на запад, к большому синему озеру. Его сверкающую девственную сапфировую синеву, сравнимую с озером Виктория, обрамлял глубокий, густой лиственный лес, укрывая все от его южного берега до холма Калди-Фелл в паре миль отсюда. И тут меня осенило. Я впервые осознал, где мы находимся. Лой-Махан в конце Туманной долины. Я затих, глядя на вид, которым наслаждалась Кэролайн. Я не верил, что доживу до момента, когда увижу то, что она не увидит больше никогда. Это было так изумительно, как я даже и не мечтал, и даже намного прекраснее. Энн ещё раз свернула налево. Мы проехали через развалины старой деревни. Дальше на восток пышная, богатая зелень Лой-Махана исчезла. Теперь склоны холмов вокруг нас купались в буйных зарослях вереска – нежно-пурпурное море под голубым небом. Мы миновали ещё один город. Вскоре мы достигли третьего маленького поселения вдоль дороги, и Энн притормозила. – Я всегда боюсь, что однажды я приеду и не найду здесь этого моста, – произнесла она, вглядываясь в дорогу перед нами. Мост размывал границы между человеческим и природным строительством. По обе стороны дороги тянулись валуны, образуя плотные, сплошные стены. Отвесная скала и ущелье далеко внизу навевали воспоминания о Большой Медведице. Впереди дорога, высеченная в скале и закатанная в асфальт, поднималась и скрывалась из виду. И это был единственный пункт пересечения. Это был Каменный мост. Как работала инженерия, я понятия не имел. Дополнительный вес валунов поднял тревожные красные флаги в моём рациональном мозгу, но все эти годы мост каким-то чудом держался. – Но как?.. – спросил я Энн. – Они просверлили скалы и вставили горизонтальные балки в саму скалу, дав мосту опору, – объяснила она сквозь гул мотора. – Под дорогой есть поперечные балки. Стены фактически обеспечивают сбалансированное распределение веса по всей длине сторон моста. Они переработали часть каменного щебня и все устроили таким образом, чтобы мост вписался в ландшафт. Я прищурился внимательнее и заметил симметрию в расположении камней. Это выглядело обманчиво, но продумано было просто отлично. Энн без проблем перевезла нас через мост, и мы углубились в места Содора, о которых я никогда и ничего не слышал и не видел. Немного погодя пейзаж стал ровнее и развернулся перед нами. Синий океан хлынул за горизонт – мы добрались до Балласвейна. Северное побережье Содора. Энн повела "Дефендер" в город, капсулу времени более раннего периода судрийской истории. Коттеджи, расположенные далеко друг от друга, были в стиле Тюдоров, но черные дыры гнили пронизывали многие из их коричневых балок. Белые фасады облупились, потрескались, пошли волдырями. Соломенные крыши, некогда перекрытие черепицей, теперь выглядели такими же дырявыми, как и наружная древесина. Прежде, чем затормозить у дома на самой северной окраине города, Энн осторожно провела машину по широкой грязной улице. – Мы на месте, – торжественно и печально сказала она, выходя из машины. Я опустил ноги и встал на гравий. Опираясь на трость, я рассматривал дом перед нами. Он был совсем не похож на тот, в котором мы останавливались на ночь. Скромный по размеру и внешнему виду, он мог принадлежать кому угодно, из любого сословия, на протяжении многих лет. Он был неотличим от других таких же разрушающихся домов заброшенного города. Энн вынырнула с заднего сидения машины с той же сумкой в руках, которую я уже видел в Арлесбурге. Из неё она вынула несколько стеблей с белыми цветами, а пакет скомкала и сунула в карман. – Что это? – спросил я глядя на цветы. Они не были похожи ни на один известный мне цветок Несколько дюжин белых, похожих на орхидеи, соцветий гроздьями усыпали каждый из трёх стеблей в руках Энн. – Это судрийская орхидея, – Энн взглянула на цветы. – Эндемик. Dactilorhizasudrialbum. Это наше растение-символ, выросшее вопреки всему, что промышленность сотворила с красотой острова. Они растут там, где мы нарушили равновесие, – на болотах, топях, в старых карьерах, на промышленных объектах. Напоминание о том, что остров переживёт всё, что мы с ним сделали. Я припомнил, что иногда видел эти цветы, но не придавал им значения, словно обычному сорняку. Я тогда не счёл их чем-то настолько значительным, чтобы записывать. – Ты остановилась в Арлесбург-Уэст только ради них? – Да, – ответила Энн. Она с глубоким вздохом повернулась к дому. – Что ж, пойдем. Я не представлял, что сейчас должно произойти, но последовал за ней по садовой дорожке. Энн покинула безопасные границы гравия и зарысила сквозь высокую, по пояс, траву палисадника, огибающего дом сбоку. Я едва поспевал за ней волоча по траве свою ноющую ногу. К тому времени, как я обогнул дом и вышел в сад позади него, она уже стояла у проволочного забора. Я догнал ее своим жалким шагом, и стал наблюдать, как она расчищает землю, вырывая из нее пучки тростника и травы. Вид за садом потрясал нетленной красотой. Мили открытого океана, волны ревут и резвятся, разбиваясь о ближние скалы, а в небе плачут чайки. Ветер, почувствовав мое присутствие, налетел и принялся щипать и трепать ткань и кожу. Но цветы, дом, и эта долгая поездка – все это было не просто так. Стоя рядом с Энн, я заметил, что она смотрит в землю. Три только что расчищенных надгробия стояли в траве, у каждого лежала орхидея. Были видны имена и продолжительность жизней:

Сэр Бертрам Топхэм Хэтт-I (1880-1956)

Сэр Чарльз Топхэм Хэтт-II (1914-1997)

Сэр Стивен Топхэм Хэтт-III (1941-2014)

На меня обрушилось все и сразу. Дом… Род Энн. Легенды, рассказанные маленькими паровозиками. Это и были Люди на Холмах.