Лебединая песня острова

Необратимая правда последних слов Энн заставила меня прикусить язык. Сказать было нечего. Повсюду, вокруг нас, лежали осколки разбитой реальности. Перед нами стоял единственный выбор: смотреть на могилы или на горизонт. Энн казалась мне пойманной в ловушку этого мира. Дав клятву навещать воспоминания прошлых жизней, она, вместе с тем, была вынуждена идти в ногу с новым миром. И, пока она одной ногой оставалась в каждой из этих двух жизней, она не могла ни убежать, ни забыть. Содорские орхидеи трепетали у подножия надгробий, вздрагивая от ледяного дыхания смерти, воцарившейся на острове. Мой разум отправил эту мысль в ремиссию. Это был ветер, просто ветер. – Я ответила на твои вопросы? – заговорила Энн, вытирая глаза. Я заставил её углубиться в историю, в самые сложные и самые личные моменты. И мне нечего было предложить взамен. – Да. Спасибо. – Ты не слишком удивлён? – Нет, – мой голос оборвался. На самом деле я был на удивление не удивлён. Она ни на йоту не солгала. Гибель Содора объяснялась тем, о чём так хорошо знали другие народы. Деньги, прибыль, изменения климата. Здесь не было никаких инопланетян, тайн или магии. Все было ошеломляюще реально. – Это забавно, – тихо усмехнулась она. – Что именно? – я щурился, глядя на море. – На протяжении веков поднимались и приходили в упадок гораздо более величественные цивилизации. Рим. Ацтеки. Остров Пасхи. Нации и страны становились историей, но нам никогда не приходит в голову, что это может случиться с нами, сегодня. Это нам кажется странным. Но это случилось, и мир просто пожимает плечами и идёт дальше. Я не мог не согласиться. Исчезновение Содора из общественного сознания для многих прошло незамеченным. С годами он все тускнел, пока не угас. У мировой политики были дела поважнее. Потеря одного причудливого маленького острова не оставила ни следа на мировой арене. А те, кто заметил, вероятно, подумали, что остров и его пристрастие к паровой тяге были слишком безнадёжным делом. Упрямый пережиток прошлого. – Ты видела, как все это рушилось? – спросил я. – С самого детства? – Да, – кивнула Энн. – Мои детские воспоминания – самые тёплые. Ходить с отцом на работу во время школьных каникул, видеть милые, дружелюбные лица приходящие и уходящие из Тидмута. Был всегда кто-то новый, с кем можно было поболтать, или паровоз, который мог рассказать смелую или забавную историю. Я пыталась собрать их в собственную книгу, как это делал Преподобный много лет назад. Когда мы путешествовали по острову, я встречала много паровозов. – Расскажи мне о них. Куда ты уносишься, когда думаешь о них? Она закрыла глаза, погружаясь в свои мысли, выбирая приятные воспоминания, способные унять боль, растревоженную ею ради того, чтобы дать успокоение мне. – Озеро. Плеск воды о каменные берега. Свист паровозиков Скарлоуи эхом разносится по лесам. Струи холодного воздуха, целующие меня, когда вагончик ползёт по Спине Дьявола на Калди-Фелл. Это был настоящий, земной рай. – Страна чудес, – добавил я. – Да, – на её лицо вернулась самая юная из её улыбок. – Это было заразительное чудо, от которого по спине ребёнка бегут мурашки. Покачивание и грохот экспресса. Стойкий утренний запах соли и рыбы, оставленный "Летучим Лососем". Это был Содор, который когда-то любил весь мир… – Было очень заметно, что происходит? – Нет. Люди насторожились только тогда, когда у нас несколько лет кряду почти не было туристов. Железнодорожники видели друг друга каждый день, и не замечали, насколько сильно они постарели. Затем стали закрываться предприятия. Когда все обратили на это внимание, обнаружилось множество проблем - мелких и крупных. К тому времени, как я повзрослела и поняла, что происходит, было уже слишком поздно. То, что мне доводилось слышать, исходило либо от моего отца, либо от паровозов. Но вскоре о паровозах дома я слушала гораздо чаще, чем от самих паровозов. Я не знаю, была ли эта дистанция хорошей подготовкой к тому, что должно было случиться. – Палка о двух концах, как ни крути, – поморщился я. Трудно даже представить себя в такой ситуации. – Я была свидетелем перехода главной магистрали на дизельную тягу. К тому времени я была уже достаточно взрослой, чтобы водить машину, поэтому я время от времени, совершала вылазки на ветки, чтобы навестить паровозы. – продолжала Энн. – Это все, что было в моих силах. Я не могла навещать их так часто, как мне бы хотелось. – Ты - Хэтт, – улыбнулся я. – Уверен, ты сделала для паровозов всё, что могла. Как и твоя семья до тебя. – Я пыталась, – Энн снова вытерла глаза. – Обычно, мы с отцом совершали ту ежегодную экскурсию, о которой я говорила. Мы проверяли все паровозы, которые могли. Те, что были заперты здесь. Но, с тех пор его здоровье ухудшилось. У него случился инсульт. Последствия стресса, перенесённого много лет назад, и теперь он не может ходить и водить машину без посторонней помощи. Он в хосписе, и получает лучшую медицинскую помощь, какую мы можем обеспечить. И теперь я делаю это для него каждый год. Он спрашивает о своих паровозах, но, кажется, не может вспомнить, что случилось с ними и железной дорогой. – У нее снова хлынули слезы, она слишком поздно заметила их, смахнув рукавом со щеки. – В любом случае, может быть, это и к лучшему. Она обернулась, взглянув на дом. – Есть ещё одна вещь, которую я должна сделать, так что нам, вероятно, пора отправляться. Мы избрали другой маршрут, чем тот, по которому пришли. Следуя по западному побережью, мы снова повернули на юг. Энн не сказала, в чем заключается её оставшееся дело, но если оно было таким же личным, как и предыдущее, я предпочёл оставить ее в покое. Расскажет сама, в своё время. Тяжесть, лежащая на ее плечах, наследие Хэттов, их взлёты и падения – все это стало яснее ясного. Когда-нибудь в этом доме похоронят её больного отца. Энн жила год за годом, не зная, какой из них станет последним путешествием вдвоём, и когда придёт время хоронить Хэтта-IV рядом с его предшественниками. Её сила, позволяющая запечатать и носить эту боль внутри, в равной степени вдохновляла ии сбивала с толку. Жизнерадостная, но болезненная сила. Но кто я такой, чтобы судить, что правильно, а что нет? Люди жили тем, что им давала жизнь, и кому-то везло больше, а кому-то меньше. Мы ехали молча. "Дефендер" покачивался на покрытых выбоинами дорогах. Мне хотелось завязать разговор, но мой разум генерировал только эгоистичные вопросы. Я позволил вырваться одному из них: – Неужели всему миру было плевать на Команду из Восьми Друзей? Я тут подумал, ведь стоило кинуть клич о том, что железной дороге грозит закрытие, как, возможно, прозвучал бы призыв к оружию. – Борьба за остров не была чем-то особенным, – ответила Энн. – На фоне судьбы Арктики, тропических лесов Амазонки, Большого Барьерного рифа, находящихся на грани гибели, у нас просто не было ни единого шанса на помощь. Бо́льшая часть человечества в то время столкнулась с неопределенностью собственной жизни и находилась в отчаянном положении. Они больше не жертвуют ненужные вещи на помощь других. Из собственная безопасность стала слишком хрупка. Я уже пожалел, что задал этот вопрос. Ответ, опять же, был слишком реален, чтобы безболезненно услышать его в виде простых слов. – Я нашёл некоторых из Восьми, но не тех, кого ожидал найти. Эдвард, Гордон, Генри и Дак. Гордон сказал, что Джеймса продали на остров Мэн. – Таков был план, – Энн порезала на кресле. – Но после Генри… Имнно тогда мой отец понял, что некоторым паровозам он не может позволить уйти. Генри стал тяжёлой утратой. Для него, для нас, для всего парка. В железной дороге осталась зияющая дыра, и эта дыра продолжала расти – по мере того, как все больше локомотивов приходилось продавать или утилизировать. Но мой отец поставил точку на оставшихся Семи. Они не должны были покинуть остров. – Джеймс никогда не уезжал на остров Мэн? – я посмотрел на нее, сдвинув брови. – Его внесли в график работы на ветке Пил-Годред. – Джеймс, наконец-то, получил собственную ветку, – пробормотал я. Вероятно, он стоял в депо, где-нибудь в центре острова, в одном из немногих мест, которые я не исследовал должным образом. Жаль, конечно, но, любой разговор неизбежно съехал бы к состоянию его лако-красочного покрытия, после стольких лет, без полировки. Хотя, размышлял я, если Гордон повзрослел, то, возможно, и великолепный красный паровоз мог… Я проглотил ещё несколько таблеток анальгетика и передвинул трость, лежащую у меня между колен. Машина поднялась ещё на один холм, и внизу я заметил несколько знакомых достопримечательностей. Перед нами снова лежал Арлесбург, а вот и депо, в котором я был вчера. Энн повела "Дефендер" по улицам. – Скольких ему удалось спасти? – спросил я. – Твоему отцу? – Большинство, – вздохнула Энн с облегчением, задумчиво барабаня пальцами по рулю. – Для Билла, Бена и Мевис нашелся валлийский карьер, превращенный в музей, в котором можно поездить. Харви был слишком странным, чтобы его захотели купить, поэтому, я не знаю, что с ним. Пипп и Эмма были достаточно молоды, и их выкупили энтузиасты с материка. Один из каледонских близнецов попался на глаза шотландской исторической ветке и уехал домой. – Кто? – встрепенулся я, вспомнив кадедонский котёл, найденный на Плавильне. – Либо Дональд, либо Дуглас, – подумав, Энн сделала паузу и глубоко вздохнула. – Они не были бы самими собой, если бы не попытались поменяться местами, спасая друг друга. Обмен тендерами и именными табличками был для них обычным делом. – Ох, – я почувствовал, как мое предвкушение испарилось. Доверьте шотландским близнецам вольно толковать официальные приказы - и они спасут друг друга. – Оливеру снова удалось избежать переплавки, – Энн вернула разговор в более оптимистичное русло. – Он вернулся на маленькую западную линию возле Суиндона и Крикдейла. Тоуд и Изабель отправились с ним. – Какое облегчение, – я даже засмеялся. Сдать Оливера на слом было бы жесточайшей иронией судьбы. Я был удивлён, что не наткнулся на него, Билла, Бена и Мевис на материке, во время своих поисков. Я задумался, где же я допустил оплошность. С годами их бы перекрасили, особенно те, кто был в ливреях частной судрийской компании. Пипп и Эмма с лёгкостью вписались бы в последние дни HSTs. Побег Тоуда и Изабель заставил меня задуматься. Кроме Кэролайн, я не видел на Содоре никаких других разумных транспортных средств, фургонов, или вагонов. Возможно, их оказалось продать гораздо проще, чем паровозы, а, может быть, они легче поддались стихиям. Я так глубоко погрузился в свои мысли, что совершенно утратил связь с реальностью. Энн снова везла нас вглубь острова. Я уже не различал ни железнодорожных путей, ни знакомых ориентиров. Дороги кружили по сельской местности, но пейзаж сливался в один беспорядочный, густой океан травы с касающимися живыми изгородями, зарослями ежевики и деревьев. Я не видел никаких городов, за исключением странного заброшенного загородного дома, задушенного растительностью. Остальные были почти скрыты от нескромных взглядов. Немного погодя, мы свернули за угол и вырулили на дорогу. И моё сердце взорвалось от восторга: я понял, где мы. Это была автостоянка у вокзала. Над входом висела выцветшая, облупившаяся вывеска.

«ФФАРКУАР»

Энн остановила "Дефендер" в дальнем конце платформы, и, прежде, чем она успела заглушить мотор, я отстегнул ремень безопасности и распахнул дверь. Мы вышли прямо на оригинальную модель железной дороги Одри, но в масштабе 1:1. У платформы пролегала пара путей, дальше уходящих за поворот. За дальним краем станции поднимались опорные стены, увитые плющом. Это было совсем не похоже на однопутную станцию, показанную в шоу. Но Одри идеально увековечил эту станцию в виде модели. Он был здесь. – Это же… это же… – я пытался заговорить, но мой разум был слишком возбуждён, чтобы облечь спутанные мысли в связную речь. – Именно так, – Энн закрыла дверь и подошла ко мне. – Мой дедушка рассказывал, что обычно, отдыхая на Содоре, Одри приходили к нам на чай. Преподобный приносил с собой точную модель паровоза или двух, и фотографии, чтобы показать дедушке, как продвигается его миниатюрное развлечение. Моя семья полностью поддерживала книги и модели, которые продвигали железную дорогу в более широкие массы, чем мы когда-либо могли охватить. – Это, определённо, сработало, – согласился я, немного приходя в себя. – Мы так благодарны семье Одри, – добавила Энн. – Без них у нас никогда бы не было лучших времён. – Вы все ещё поддерживаете с ними контакты? – Как и нас, Хэттов, их слишком мало на этом свете, – вздохнула Энн. – Но они не забыты. Не нами. – И никогда не будут забыты, – в благоговейном трепете я стоял посреди станции. Один человек, его книги, его модели, подарили миру больше радости, чем кто-либо мог ожидать. – А теперь, – Энн похлопала меня по плечу, – как насчёт того, чтобы ты помог мне с моим последним делом? – А что это за дело? – спросил я, отводя взгляд от станции. Она вытянула руку. Я проследил взглядом за ней и чуть не умер от экстаза. Узел сразу за станцией разделяла пара стрелок. Рельсы, изгибаясь вправо, вели к развилке подъездных путей. Два пути исчезали под заросшей ежевикой и плющом грудой обломков дерева и сланца. Стоящее рядом депо с двумя каменными и одним кирпичным навесами, уцелело. Когда Энн завела "Дефендер", чтобы подъехать к нему, моё сердце бешено заколотилось. Висячий замок открылся. В отличие от моих проверенных методов взлома и проникновения, Энн использовала ключ. Двери отворились, явив миру моё детство. Вы знаете, что я увидел.

Шесть маленьких колёс.

Короткая приземистая труба

.

Короткий приземистый котёл.

И короткий приземистый колпак.

Он стоял в своей синей краске с красной подкладкой и жёлтой цифрой 1 на борту. Он Был Здесь. Он выжил.

Танк-паровозик Томас.