Оставь надежду, всяк сюда входящий

В Погтопии его тоже не ждали. Отец был… не то чтобы холоден — ему просто было всё равно, потому что он или накуривался и спал, или был в каком-то помешательстве. Тогда он собирал оружие, что-то чертил, постоянно кого-то дёргал и курил-курил-курил. Иногда Томми пытался заставить его помыться. Иногда у него получалось. Иногда Фанди видел Техноблейда, но ни разу не говорил с ним. Обычно он был занят другими — бинтовал порезы и ожоги, ухаживал за передознувшимися, безуспешно пытался вывести вшей хотя бы у части людей. Тут были люди из его церкви — но на Бога им было плевать. Потому что дело было не в этом, дело было в хуане и в Шлатте, в том, что в город пришёл Дрим. Фанди провёл там, наверное, чуть больше недели — под землёй было сложно считать дни, а наружу почти никто не выходил. Только чтобы пустить под откос очередной вагон с чем-то, что Вилбур счёл полезным. А потом приходит письмо. От Дрима. И мир, и без этого отвратительный, катится в Ад. В ушах немного звенит, но боли от удара Фанди не чувствует. — Да что ты, сука, творишь?! — звонко кричит Томми; через мгновение руки отца пропадают с ворота куртки, Фанди отшатывается и чуть не падает. Голос дяди звенит у него в ушах, многократно отражённый от высоких каменных стен Погтопии. Щека горит от удара. Сейчас — отчётливо. Отец ударил его по лицу. Отец… — Не лезь, Томми! — рычит. Чужой, страшный голос. Это не его отец. Это не… Отец бы никогда!.. — Нет уж, сучка! — шумит Томми и становится между Фанди и отцом. Вилбур смотрит странно — всклоченный и пахнущий дымом и грязью; у него рваный плащ, который болтается, как на палке. — Мы говорили об этом. Вил. Хватит, Вил, просто проспись! Ты, блять, Фанди въебал, какого хрена? — А какого хрена он ложится под Дрима?! — Ты спятил или чё? Пиздец, Вил, ты!.. — Нет, Томми, послушай меня, — твёрдо говорит отец, и его голос снова — страшный и незнакомый. Он сам незнакомый. — Этот ублюдок, вместо помощи — взял и съебался, и это когда нам нужна информация о поездах. Или ты, Томми, хочешь под откос пустить вагон с людьми? — Вилбур!.. — У Фанди была одна работа — и он с ней объебался. Что, скакать на Дриме интереснее, а?! У отца лихорадочно и зло блестят глаза, а на заточенных измождением скулах красные пятна. — Что скажешь, засранец? Понравилось? Это, наверное, уже ему. Но Фанди не находится с ответом. У него болит щека, от криков и эха звенит в ушах, ему прожигает кожу чужими взглядами — все, все смотрят, на крики-то из всех щелей Погтопии повылезали, и… И отец сказал — ты под Дрима ложишься. Потому что хочешь сам. — Ничего не было. — А это тогда, блять, что?! — отец швыряет в его сторону несколько фотографий. Они рассыпаются по земле, Фанди не смотрит, что там. Он уже знает. Дрим поступил с ним так же, как с Томми. Но отец… Вилбур грозился голыми руками удушить Дрима, когда это случилось с Томми. А теперь, когда то же самое — с Фанди, он просто… просто… Внутри что-то обрывается. Фанди не тот, кого следует оберегать. Он просто… словно вещь. — Вилбур, сука, проспись, — шипит Томми и подхватывает Фанди под руку. — Пошли, на хуй надо разговаривать, он опять обдолбался! И Фанди — идёт. Он не знает, куда, но ему совсем-совсем всё равно теперь. Потому что он — инструмент. У него была одна задача — передавать информацию, сидеть в Манбурге, пока Вилбур не прикажет ему иное. Он должен был пересылать расписание поездов, записи об учёте оружия, людей, продовольствия. Но Фанди — здесь. Он — инструмент. Он — ничего больше?.. Томми ведёт его мимо людей, куда-то далеко и глубоко под землю. Фанди думает — каждый мой шаг здесь, в Погтопии, это шаг в могилу. И думает — а разве я против? Знает ли отец о том, что Фанди тоже смертный. — К чертям, блять. Не слушай ублюдка. — Разве вам не нужны?.. — Не такой же ценой! — Томми всплескивает руками и останавливается у резкого склона вниз. Они оказываются в какой-то из множества полостей, и высокий каменный свод, кажется, уходит почти к самой верхушке горы. — Он бредит. Кто, блять, вообще может хотеть Дрима, — Томми протягивает руку. Потом одёргивает. — Фанди, я… с тобой не должно было быть ничего, я не… А потом он замолкает. Опирается на стену и прикрывает рот рукой, резко и нервно, отводит от Фанди глаза. — Ему нельзя верить. Ни единому, блять, слову, — шепчет Томми. — И ты не верь. Фанди думает — я знаю. И думает — почему все указывают мне, что делать. Потому что он всего лишь инструмент, очевидно?.. — У него было много фотографий. Он показывал их, — намёком роняет Фанди и знает, что Томми поймёт. Он был шумным и импульсивным, но не глупым, как многие считали. — Ты знаешь кого-нибудь ещё из?.. Томми хмурится и поджимает губы. Фанди кажется, что они дрожат, Фанди кажется, что он слышит Дрима, и каждое слово, въевшееся под кожу, гудит в его голове снова и снова. Томми отдал за независимость не только диски, но и себя. Дрим поставил его на колени и взял. Заставил открыть рот и взял. Он… — Не думаю, — наконец отвечает Томми, и в его голосе нет ни капли обычной звонкости. — Нет. Никого, кроме тебя. Фанди кивает. — Я понял. — Есть прикурить? — Томми хмурится и ковыряет ногой пол. — У Вила хуй выцепишь, он как помешался. Генератор ёбаного дыма. Фанди роется в сумке и достаёт портсигар, который дал ему Дрим. В нём — сигареты. Тоже его. Томми смотрит на это и презрительно кривится, и смотрит жалостливо, но берёт одну, и Фанди делает то же самое. Выуживает зажигалку, тоже подаренную Дримом. Ему тошно от выгравированного символа на ней. Его хочется стереть, но Фанди боится, что на него обидятся за это. Что ему отомстят за это. Что его выбросят за это. Он — инструмент. Вещь без собственных чувств. Томми почти выдёргивает зажигалку из его рук. Щёлкает, вдыхает, и кончик сигареты взрывается оранжевыми искрами и сыпется на его футболку. Томми не лопает кнопку, и Фанди тоже этого не делает, когда затягивается. Без неё вкус похож на самокрутки Таббо. Фанди думает — это ведь обычные сигареты. Самые обыкновенные, но Дрим их почему-то таскает в портсигаре, как что-то дорогое и важное. Но это ведь просто… — Там была его сестра, — говорит зачем-то Фанди. — В фотоальбоме. Томми затягивается. — Он же педик. Нахера ему там фотка Дристы? — Дристы?.. — Ага, мы с ней виделись пару раз, — Томми хмурится, его голос вдруг становится злым. — Вил с ней дела водит. Я ему сказал, что он идиот, потому что Дриста такая же страхоёбина в сраной маске, но хуй он меня слушает! Торчок, блять. — Но разве она не?.. — Фанди сглатывает. — Мертва? — Да он вруша, забей хуй, а, — Томми дёргает плечом. — То мертва, то жива, то и не было у него сестры никогда. А Блэйд, блять, и слова поперёк не сказал, когда эта дура тут объявилась! Да какого хера! Он замолкает. Фанди нечего сказать, ему и думать не хочется. Если сестра жива — если она здесь — то имеет ли Дрим сюда вход? — А откуда письмо? — Я не знаю, — Томми качает головой, а потом как будто спохватывается. — Вот блять! Ладно! Ладно, ладно, похуй, это… Ты мне другое скажи. Фанди холодно. Ему ужасно холодно. В пещерах не разведёшь костров — дым быстро заполнит тоннели, зацепится за каменные своды, за стены, залезет ядом в глаза и грудь. Ему ужасно страшно. Потому что для себя Фанди уже решил, что будет дальше. — Почему ты не останешься? Хотя бы… Фанди с натяжкой улыбается. Хотя бы ты — если Таббо в заложниках. Он знает, почему Томми не договаривает, и знает, что и для дяди его ценность невысока. Но Фанди… больно. Любил ли его кто-то, кроме мамы?.. Любила ли его мама, если осталась здесь. Если поехала сюда, на край света. Благополучную Юту променять на хуану — разве так нужна она для церкви?.. — Ты слышал Вилбура, — объясняет он. А потом гнилостный ком изнутри ломает его улыбку. — И… и он бы пришёл за мной. Ты знаешь. Он… Он не любит разбрасываться игрушками. — Уёбок, — цедит Томми сквозь зубы. — Я, сука, заставлю этого ушлёпка плясать в железных ботинках, пока он не проебёт нахуй все свои три ебаные никчёмные жизни. — Много бахвальства, Тесей, — Техноблейд возникает из ниоткуда прямо за их спинами. Фанди вздрагивает и оступается, Томми вздрагивает и ругается. Этот человек умеет ходить бесшумно. — Не зови меня так, сучка! Меня, блять, по-другому зовут, я же не зову тебя сраной Пеппой. Техноблейд не ведёт и ухом, обращая всё своё внимание на Фанди. Под его взглядом тяжело и неуютно, и кажется, что ты стоишь под прицелом, и кажется, что сейчас он будет стрелять. Но это не липко. Это не так, как с Дримом, и Фанди почти наслаждается этой безмолвной строгостью. — Здравствуйте, — хрипит Фанди и прячет руки в карманы; ещё несколько месяцев — нет, нет, часов — назад он бы спрятал и взгляд под толщей камня, но сейчас он, кажется, не боится почти ничего. Отец сказал — у него была одна задача. Отец ударил его по лицу, когда узнал, что Дрим… что Фанди с Дримом… когда узнал, что происходит в Манбурге. Техноблейд кивает в ответ. Смеряет тяжёлым взглядом, осуждающе смотрит на сигарету в пальцах Фанди. У него уставшее бледное лицо, тяжёлая челюсть и полосы шрамов, тянущиеся от виска до подбородка. И как затянутые пеленой глаза, но не так, как бывает под хуаной или чем потяжелее. — Не мусори здесь этой дрянью. — Да, как скажете, — Фанди несколько раз кивает. — Томми, уходи. Тебе пора. — Эй! — возмущается Томми в ответ, всплескивая руками. — Какого ёбанного хуя ты лезешь? Мы не договорили! — Сейчас ты будешь разговаривать с Уилбуром, Томми, — Фанди вжимает голову в плечи, тушит сигарету о какую-то арматуру, торчащую из стены, и прячет окурок в кармане. — Потому что я его утоплю. — Это не круто, Тех, без крови-то, — Томми плюётся под ноги. — Я его иногда сам не против утопить. — Иди и разберись со своим братом, — Техноблейд ждёт, пока Томми докурит, и ничего не говорит, даже когда дядя тащит у Фанди ещё одну сигарету и демонстративно долго её тянет. А потом Томми не хватает терпения даже на половину, и он тоже суёт окурок в карман, и Фанди хочется уйти за ним следом. Техноблейд придерживает его за плечо. У него очень большая ладонь, горячая и тяжёлая. На ней тоже шрамы. А чуть выше, на крупном запястье — запонки. Запонки, блять. — А ты объясни, что будешь делать дальше. — Вы ведь слышали от… Вилбура, да?.. — Техноблейд кивает. Он ниже, чем Фанди всегда казалось, когда он слышал рассказы о нём. Но всё вокруг — гудит от силы, и страшно думать, сколько же усилий вложено во всё то, что Техноблейд для себя создал. — Я… не должен был сбегать. — Это было разумно, — Техноблейд чуть наклоняет голову. Корона на его голове блестит камнями. Настоящая драгоценность — здесь, в дрянной утопии. — А сбегаешь ты сейчас, Фанди. Не скрою, что было бы полезнее, оставайся ты в Манбурге. Тем более, что возможностей у тебя больше, чем у Таббо. — Вы мне тоже подставляться предлагаете? — огрызается Фанди. Потом думает, что ему не предлагали. Вилбур просто его перед фактом поставил — вот этим ты, сынок, занимаешься. — Я о том, что Таббо сын диктатора. А ты — просто ребёнок, и это может быть преиму… Эй, кыш! — рявкает вдруг Техноблейд. — Пошли прочь! Птицы. Фанди кивает, хотя знает, что никаких птиц здесь, на самом отшибе самой глубокой ямы, нет. — Птицы. — Ты не обязан слушать Уилбура, — говорит вдруг Техноблейд. — Динамит, оружие — мы получим это так или иначе. И уж точно не помрём с голоду. Всегда можно экспроприировать посадки конопли Уилбура. — И почему он тогда так злится? — Боится. Много на себя берёт. Для человека, — Фанди вдруг думает, что в Техноблейде его больше всего пугает не сила и не его репутация. Не истории о нём, которые рассказывал раздобревший Вилбур во время прихода. — Это слишком. Больно. Страшно. Больше всего пугает то, что ни лицо, ни голос не меняются. Техноблейд кажется… отрешённым настолько, что это становится опасным. — Ему нихрена не страшно отправлять меня сдохнуть, — вдруг злится Фанди, когда до него доходит смысл слов. — Ему не страшно, что Дрим меня просто удушит там! Он боится только за свой бред и!.. — Дрим не всю кровь из тебя выпил. Видит твой Бог, или в кого ты веришь, — Техноблейд замолкает на секунду и трясёт головой, словно что-то от себя отгоняя. — Если ты останешься здесь, в день битвы никто из его людей и пальцем тебя не тронет. С тебя есть, что брать. — Вы меня успокоить пытаетесь? — Нет, — Техноблейд вдруг опускает руку ему на плечо. И это прикосновение крепко-накрепко приковывает Фанди к земле. — Предупреждаю. Не выпьет сейчас — придёт потом. В любом случае, внизу всегда полно работы — посадки, окучивание. Приходи, как надумаешь. Фанди согласно кивает. Он говорит, что придёт, и Техноблейд отпускает его. Потом говорит: — В нашей истории нет Афины. Фанди не знает, что ему хотят этим сказать, но когда решается спросить — Техноблейд уже ниже на уровень. Его не видно, но слышно, как он вполголоса с кем-то разговаривает, хотя Фанди уверен — тут, в этом углу Погтопии, больше никого нет. Вилбур раньше рассказывал ему — Техноблейд слышит каждого, кому пустил кровь. Кровавый Бог — не только из-за того, как много на его совести убийств. Есть и другое. Есть то, что дало ему такую силу, что из раза в раз выводит из боя живым, то, что он слышит. Фанди верил ему, но сейчас думает — были ли его рассказы всего лишь шёпотом хуаны на ухо? Или в них сохранилось хоть что-то правдивое? А потом он решает — какая разница, если его это не касается. Если он не собирается оставаться и помогать Техноблейду кормить ублюдочную утопию. Если он для Вилбура не более, чем инструмент. И тогда Фанди садится на холодный камень и пытается заставить себя собрать мозги в кучу и хоть что-то сообразить. Он может вернуться — тогда Вилбур будет доволен им. А Фанди не будет видеть его поганой рожи. Там будет Дрим, не прячущийся за маской, и будут его руки на голой коже, будут пальцы, сжимающие шею. Это его проклятие. Если Техноблейд действительно знает Дрима и его привычки, то… Фанди выдыхает. Да блять! Всё, что он хотел — немного нормальной еды по вечерам. Чтобы денег хватало на комнату. Тёплых вещей на зиму. А теперь он здесь, сидит и выбирает, кого ему видеть не так противно — Дрима или отца. И он не знает ответа. Техноблейд сказал — они всё равно достанут взрывчатку и оружие. Так или иначе. Но Фанди не уверен, что именно это значит. Может, уверенность в том, что Таббо хватит, чтобы украсть информацию. Может, есть ещё кто-то, кто следит за каждым решением в Белом доме. Может, Техноблейд просто собирается пускать под откос любой поезд, будь там груз или мирные люди. Потом Фанди трогает холодный камень ладонью и думает — скоро в Погтопии будет не хватать свободных рук. Приходит зима, а вместе с ней и болезни. Здесь, в тесноте, темноте и затхлости, когда все курят хуану из одной самокрутки по кругу и пьют из горла одной фляги, даже простуда будет сбивать с ног. А в Манбурге — тепло и сытно. Есть вода прямо в доме. Есть возможность сыграть на чужом больном рассудке. Шанс на выигрыш, может быть, тоже есть. Может быть. В Погтопии — Вилбур, такой же страшный и чужой, как и Дрим. Фанди думает об этом и поднимается на ноги. У него есть только одна дорога. Куда бы он ни пытался бежать, всё одно — он тонет в этой грязи и никогда больше не выплывет. Он уже здесь. О, Господь — думает Фанди. Почему же ты просто смотришь? А потом он запрещает себе думать хоть о чём-то, когда срывается с места. Когда под куртку натягивает чей-то свитер, Фанди не знает, чей, он просто хватает первый попавшийся на складе. Когда проверяет ключи и пропуск в город, подписанный рукой Шлатта. Шлатт был прав. В шахтах ему не сбежать. И когда Фанди понимает это, ему кажется, что он рассыпается вдребезги. Шлатт не тот человек, чью правоту хочется признавать, и Фанди думает, что ненавидит его — за Квакити и Таббо, за разрушенную церковь и за то, что дал Дриму войти в город, как хозяину. И понимает — понимает то, почему он выгнал Вилбура, постарался избавиться от него, как только пришёл к власти. Понимает, почему это стоило… всего стоило. Фанди не прощается ни с кем из маминой церкви. Не пытается напоследок поговорить с Ники. Не жмёт руку Томми перед уходом. С Вилбуром Фанди тоже не прощается. Тот приходит сам. Фанди слышит окрик и думает не оборачиваться, думает, что с него хватит, что он не собирается ещё раз слушать про фотографии и Дрима, и… И его голова дёргается сама собой. Он вздрагивает и упирается носками в какую-то неровность, оглядывается и видит, как ноги отца путаются в полах плаща. — Фанди, подожди!.. — Шлатт дал мне пропуск. Я вернусь и буду присылать расписания, через ворон Филзы, как раньше. — Фанди! — Томми тебя ищет, — он не хочет говорить. Фанди достаточно услышал, чтобы не хотеть звать этого человека отцом. Но Вилбур хватает его за рукав цепко-цепко, тянет к себе и почти плачет, когда открывает рот. Его голос тонкий и дрожащий. Фанди думает — вот, значит, как. — Да похуй, Фанди, просто… послушай, я просто. Слушай. — Нажрался? — Вилбур удивлённо моргает несколько раз. Фанди становится вдруг противно. — Нет, я трезвый, послу… — Тогда это ещё хуже, — шепчет он. — Потому что ты знаешь, что это за человек. Ты знаешь, что Дрим делает. — Не уходи, — слабым голосом просит Вил. — Он тебя убьёт. Фанди думает — вот, значит, как. А потом что-то в его голове перещёлкивает, и мир становится ледяным и слишком контрастным. — Иди на хуй, Вил! Просто… — в носу щиплет. Фанди чувствует, как подступают слёзы, и пытается их сглотнуть. Получается плохо. Дрим приучил его к другому. — Просто иди на хуй! Катись к чертям! — Сы… — И не зови меня так! У меня одна, сука, задача! — Фанди сжимает кулаки. А потом говорит на выдохе так спокойно, что самому становится страшно. Потому что это — не его слова, не его язык и не его тон. Это чужое. Это… его. — И я с ней справлюсь, если это, блять, дороже, чем я сам! И Вилбур не пытается его больше остановить. У Фанди в кармане куртки пропуск и ключи от дома Шлатта. Он постоянно находит их дрожащими пальцами, когда бежит прочь из Погтопии. Крупный снег валит ему в лицо, воздух, густой и липкий, опутывает его, как паутина. Солнце садится, темнота падает на глаза, но стены Манбурга — светятся. Отсюда особенно хорошо видно, что стало с городом. Дом Фанди, его церквушка и община, его стены, к которым он сам подносил кирпичи — всё в огне керосиновых ламп. Его Л’Манбург, созданный, чтобы гореть, горит буквально, и Фанди никак не может решить, хорошо это или плохо. Сердце заполошно стучит, даже когда он переходит на шаг. За собой Фанди оставляет след из отпечатков ботинок и окурков. Потом замерзают пальцы. Он не запомнил, как добрался до Манбурга. Его знобило и трясло на контроле, но сквозь ворота по бумажке пропускают без вопросов. Фанди успел глянуть на нашивки сторожевых — люди Дрима. Дрим, Дрим, Дрим, везде, мать его, Дрим!.. Но сейчас он шёл не к нему. Фанди нигде и никто не ждёт, правда, но хотелось надеяться, что Квакити не прогонит. Что Шлатт ничего не скажет, что хотя бы на одну ночь его пожалеют. Иначе зачем дали ключи?.. Руки у него тряслись. Фанди попал в замочную скважину не с первого раза; ключ ощущался неправильно, чужеродно, как будто он не должен был его иметь. На мгновение ему хотелось всё бросить — черти, Фанди ведь просто ломился в чужой дом!.. Но думать об этом не хотелось. О том, как может отреагировать Шлатт, тоже — да, он будет злиться и ругаться, но плевать, плевать!.. Фанди просто не мог этого выносить больше. Он чувствовал, как шея горит, то, как его тело всё ещё казалось слишком пустым. В глазах плыло. Дверь поддалась тяжело — огромная и тяжёлая, отделанная деревом, но на самом деле металлическая, со сложным замком. С той стороны, Фанди знал, есть и защёлка. Но в этот раз она не была закрыта до конца. Застывший во рту привкус казался тошнотворный. Он неловко застыл в тёмной прихожей, не решаясь снять обувь. Просто так оставлять вещи на пороге было нельзя, утром их наверняка заметит Шлатт, и тогда… — Что ты тут делаешь? — свет старенькой керосинки ударил по глазам. Фанди застыл. Низкий голос ударил по глазам и заставил сердце заколотиться где-то высоко. — Откуда… а, не важно, — Шлатт махнул рукой. Вид у него был уставший. — Снимай шмотьё и заходи. Только не ори. Фанди мелко закивал и потянулся расстёгивать куртку. Он всегда робел в присутствии Шлатта — власть над всем городом была у этого человека, она принадлежала ему с тех пор, как он отнял у Вилбура всё. У всей их семьи, на самом деле. Раньше Шлатт не пускал его. Ни разу. Казалось, одно присутствие Фанди его раздражало. Но сейчас обычно бесстрастное лицо выражало какую-то смазанную, тщательно скрываемую эмоцию. И она не была презрением. — Вешалки знаешь где. Не наследи, если не хочешь добавить пиздюку работы по дому, — Шлатт оставил керосинку на табуретке и скрылся в темноте комнат. Его шаги перебились звоном стекла, смешались с шорохами и приглушённой руганью. Потом тяжело и протяжно заскулила заслонка печи, и Фанди услышал, как туда засыпают уголь. Фанди подумал обо всех гадостях, которые ему могут сказать. Ему показалось, что он задыхается. По полу потёк слабый свет. Фанди прихватил керосинку и побрёл на кухню — не знал, куда ему можно и можно ли. Шлатт возился с печью. Газовая лампа была зажжена, её липкий жёлтый свет стелился по кухне, и жар поднимался к потолку — по ногам дуло. На столе стояла на треть пустая прямоугольная бутылка, под столом нашла место ещё одна. Стакан для виски. Открытый пустой портсигар, спички, стопка каких-то бумаг и пара грязных тарелок. Белых таких. Одна — со сколом. — Простите, — промямлил Фанди. — Я… я вас разбудил, да? Простите, просто вы говорили, что… если я приду, то можно. Вы ключи дали. — Я не тупой, Фанди, я помню, — Шлатт поворошил угли кочергой. Потом обернулся к Фанди. — Керосинку-то туши, нехрен розжиг тратить просто так. Фанди непослушными пальцами нашёл рычажок. По лицу Шлатта пробежала тень; отблеск чего-то незнакомого, того, что Фанди никогда раньше не видел и сейчас понять не мог. Всё казалось ненастоящим. — От тебя сыростью пахнет, — Шлатт скептически посмотрел на него сверху вниз. Под этим взглядом Фанди ощущал себя очередным экземпляром какой-то странной коллекции. Чем-то вроде бабочки, нанизанной на крохотные булавки и прибитой к выкрашенной пробке. Глаза Шлатта были словно затянуты тканью — непроницаемые, спокойные, лишённые всяческих эмоций вовсе. — Если вы хотите, я… я немедленно, толь… — Не то чтобы это было важно, — мужчина скользнул по нему взглядом ещё раз — сверху вниз — и залпом выпил остатки алкоголя в стакане. — Сигареты есть? Фанди спешно кивнул несколько раз. Потом подумал, что этого мало. — Да, сэр. — Кури, если что, так, чтобы пепел на столе не валялся, — уголок губ Шлатта дёрнулся в пародии на ухмылку, но глаза остались пронзительно-пустыми и страшными. — Я разбужу Кью и занимайтесь этой вашей сопливой дрянью. Фанди вдруг стукнуло осознание — говоря со Шлаттом, он задержал дыхание. — Спасибо, — прошептал он. — Я… простите, что вломился, я… — Я знаю, — вдруг сказал Шлатт. И вся непроницаемость, холодность вдруг соскользнула с него — перед Фанди стоял человек потерявшийся. Он не смотрел в чужое лицо, как будто не мог этого — беспорядочно скользил взглядом по полу и стенам, теперь старательно избегая фигуру Фанди. — Но об этом тебе точно лучше поговорить с ним, а не со мной, Сут. Фанди покорно закивал и скривил губы в подобии улыбки. Шлатт поморщился — видимо, получилось отвратительно. — Можешь взять чай, — он чуть подумал. — И виски тоже. — Не надо, — тихо пробормотал Фанди. — Я уйду скоро. Я просто… пришёл сказать, что вернулся. — И где ночевать собираешься? — Есть только один человек, который меня ждёт. — Что, хуёво отец встретил? Фанди осекается. Он думает — Вилбур мне не отец. Он думает — мне страшно. — Полагаю, мне следовало остаться в Манбурге, — Шлатт пожимает плечами. — Я могу… надеяться на работу? Пожалуйста? Шлатт качает головой. Не то чтобы Фанди удивлён — но этот ответ ставит его в зависимость от Дрима ещё больше. Он должен повести себя правильно. Техноблейд сказал — этот ублюдок не уходит, пока не выпьет тебя досуха. А в Фанди ещё достаточно крови, он знает это — что ещё может так больно и тяжело стучать в висках? Что так болит в груди, если не сердце, мерно перекачивающее кровь по телу? Шлатт тяжело вздыхает и пьёт из горла, рвано, крупными глотками. Потом ставит бутылку обратно. — Только не убейся. Ал… — на его лице мелькает странное выражение. — Плакити и так изнылся, что ты сбежал. А если твою тушку в канаве найдут — сам знаешь. — Ага. Спасибо. — Да пожалуйста, — Шлатт уходит обратно в спальню. Его фигура — совсем не такая выразительная, какую Фанди привык видеть в Белом доме — скрылась в темноте коридора. Фанди даёт себе минуту на то, чтобы посидеть у печи. А потом шепчет: — Не дай, блять, Боже.