Никогда?

      Если попросить у высших сил любви, не стоит ждать ничего хорошего.       Ведь «истина в том, что если тебе сейчас дать любящего человека, что будет тебя прощать, ты выбросишь его любовь». И это никогда не изменится.       Осаму тупо глядел в стол. В целом, если постараться, не будет заметно, насколько странно это выглядит. Ему уж точно не думалось, что он станет размышлять над чужими чувствами, так ещё и себя корить. Видимо, виноват взгляд.       «Вы…», — Ацуши говорит-говорит что-то в его воспоминании, очень непринужденно, очень легко… даже слишком. Настолько, что его поведение опасным чувствуется.       «Нет».       «Вы со мной…»       «Нет!», — Осаму зажмурился, голову руками обхватив и в стол уткнувшись коленями. Ацуши не понимает. Сам Дазай не понимает, насколько глупым и бессмысленным будет их сближение, и как тяжело Осаму будет притворяться, чтобы оно не было глупым и бессмысленным. В конце концов, как это по отношению к Ацуши жестоко!       Дазай вышел из-за стола, ничего перед собой не видя — в голове всё путалось. Чувствовал, что руками зарылся в волосы, воздух сквозь лёгкие тяжело прошёл — это чувствовал. Каждый раз, когда он говорит Ацуши что-то лишнее, происходит подобное. Осаму тут же свои волосы отпустил, встав посреди квартиры и мыслями себя сжирая.       Кто бы не посчитал его сумасшедшим или «небезопасным», увидев таким? Возможно, Ацуши бы не посчитал.       «Вы со мной сходите…»       «Да нет, нет!», — разговор всё ещё обжигает — нет, Дазай бы не думал о нём, не волновался понапрасну, если бы не боялся, что в какой-то момент что-то пойдёт не так, что Осаму ослабеет и вырвется что-то… Такое, как сейчас. Никому бы этого не хотелось, а особенно Дазаю.       Он уселся на футон, пространно взглянув на часы. Ещё есть время, совсем немного, но его не хватит ни на что. Только на то, чтобы написать Ацуши, что никуда он пойти не сможет, что он заболел, умер и заболел снова. На него напала мафия, и вовсе он не сидит здесь, ожидая мучительного свидания.       Да, свидание — именно оно.       «Вы со мной сходите на ярмарку? Там будут разные выступления, актёры и вкусности. И музыка! Но можем пойти и в другое место, если хотите», — Ацуши ведь предложил несерьёзно. Он ведь только вспомнил о ярмарке, и потому сказал Дазаю. Наставник просто был рядом, когда Ацуши вспомнил о празднике, и всё. И Дазай настолько рядом с ним забылся, что согласился, почти не обдумывая. На тот момент произошедшее вовсе не казалось катастрофой.       И сейчас не должно казаться. Он слишком беспомощен.       Осаму вдохнул глубоко и кулаки сжал (пальцы сильно впились в ладонь). Он выдохнул медленно, открыл спокойные, словно сон, глаза и затянул потуже бинты на руках, надеясь вернуться в реальность. На бинтах виднелись пятнышки крови — едва заметные и маленькие, уже высохшие. То, что просочилось на наружный слой повязок. Осаму с этим ничего делать не стал — никто не заметит, а если и заметит, то значения не придаст. Они почти невидимы.       Наверное, только Дазай воспринял это как свидание — ведь больше никого Ацуши не позвал. И именно знание Накаджимы, что у них дружеская прогулка, спасёт ситуацию. Сделает всё немного легче. Ацуши выйдет к нему в повседневном, улыбнётся и сделает жизнь проще.       До ужаса болели сухие глаза, и Дазай поспешил протереть их. Будет забавно умереть от какого-то пустяка, пока они с Ацуши гуляют.       Интересно, как подарить целый мир, если всё, что у тебя есть — остатки разума и странные представления о жизни, желание умереть? Вот и Дазай не знает.       Мир, что разваливается на кусочки, собирается и потом еле держится, дарить явно не стоит. Он лишь принесёт проблемы. Подарить хочется другой — тот, в котором Ацуши не оглядывается на тень директора приюта, не слышит голоса и не хоронит себя, не понимая, к чему это приведёт.       Скоро ведь станет поздно, если Накаджима себя изведёт. Через полгода, год или два. До дрожи не хочется признавать, но и агентство, и сам Дазай этому способствует.       Осаму нахмурился, ощущая буквально, как его страхи рвутся из тесной черепной коробки. Скоро их всё равно топит печаль, принимающая неизбежное — если никто не поможет, Ацуши, которого Дазай знает, погибнет.       Вот, чего точно никому нельзя будет простить. Особенно себе.       Мысль усугубилась, когда время подошло к нужной точке и когда Осаму уже успел прочитать в интернете немного о ярмарке, и вышел во двор. Ацуши он встретил лучезарной улыбкой. Ученик прятал руки в большом кармане толстовки и тоже улыбался, игриво ткнул Дазая в плечо.       — Боялся, что вы не придёте, — признался Ацуши честно, от облегчения воспылав. Он отвёл взгляд, ведь, наверняка, в свете закатного солнца наставник не заметит его порозовевших невзначай щёк.       А боялся Ацуши взаправду — нечто внутри утверждало ему, что он недостаточно интересен для того, чтобы увлечь человека, подобного Дазаю. Конечно, это не был «голос», как воспоминание о воспитателях или директоре, просто внутреннее ощущение. Очень неприятное.       Дазай ему ни разу этого не говорил, значит… Значит ему не было важно, насколько Ацуши интересен? Боже, прозвучало по-настоящему ужасно.       По сути, Ацуши позвал Осаму на ярмарку лишь для того, чтобы поднять себе и Дазаю настроение. Больше, наверное, суициднику, вид был больно отрешённый у него сегодня и утром, и за работой.       Хотелось бы его обнять, да только как такого человека обнимешь? Ему ведь, он говорил, не нравятся прикосновения. Но ярмарка должна стать хорошей заменой — нечто яркое, с вкусностями и красивыми костюмами. Отличный антураж. А внимание у Ацуши будет исключительно на наставника направлено (отчего-то казалось, что именно это и нужно). Тогда сердце и успокоится. Неясно, чьё.       «Я буду гореть в аду», — далеко не новость, но, глядя на Ацуши, Осаму понимает это с удовольствием. Подопечный рассказывает взахлёб — что ярмарка в китайском квартале и соответствующем стиле, что будет много разных блюд и выступлений.       — Главное — не потерять друг друга среди людей, — одобрительно кивнул Осаму, и тогда Ацуши, не дойдя несколько шагов до прохода в китайский квартал, развернулся и протянул ему руку.       «Нет».       Дазай взял его за руку в ответ, снова улыбнувшись. Ацуши стал очень похож на впервые принявшего от кого-то ласку кота — глаза большие и слегка напуганные, но оставил улыбку. А ведь он сам протянул руку…       Ничего в этом особенного нет. Осаму выдохнул и на носочки поднялся, пока они шли — специально задел рукой вывеску какого-то магазина, заставив Ацуши фыркнуть и возвести глаза к небу. Мимо, почти под ногами, пронёсся ребёнок с горящей бенгальской палочкой.       Для чего Ацуши выбрал именно это место? Красный цвет стал виден огоньками ещё метров за пятьдесят, наверное, от ярмарки. Снующие там и сям дети болтали на другом языке, и Ацуши сжимал иногда руку Осаму нервно, принося лёгкую боль.       — Нам с вами нужно расслабиться, верно? — Накаджима воодушевлённо указал на палатки с едой, а затем ахнул удивлённо, увидев «дракона». Должно быть, он не видел ещё вживую, как куча людей пряталась за одним костюмом, чтобы изобразить традиционного длинного китайского дракона.       — Верно! — почти не сомневаясь, Дазай подтолкнул Ацуши ближе к процессии, почувствовав желающий вырваться смешок. Протеже не споткнулся даже — и сам хотел подойти ближе, только неуверенность в том, можно ли лезть в толпу людей, его остановила. Осаму бесцеремонно встал рядом и ни на кого не обратил внимания.       Уши заполнил трескот; бенгальские огни и бенгальские свечи, шутихи — Дазай вздрогнул, выступив вперёд едва не инстинктивно, когда одна такая взмыла в воздух и взорвалась, выпуская конфетти. Рядом довольно вздохнул Ацуши — зигзагообразный след от шутихи отразился в его глазах. Или же так показалось из-за бокового зрения… В любом случае, весёлый вид Ацуши немного успокаивал. Дазай потянул мальчишку за рукав.       — Мы пропустили приветственную речь, может, сходим попробовать китайской кухни? — Осаму улыбнулся по-дурачески. Кажется, ученика он этим очень обрадовал. Иначе… Для чего бы ему смотреть так странно? Слишком мягко, что ли… Прежде, чем Дазай осознал полностью свою тревогу, Ацуши согласился.       Идея о трапезе пришлась ему по душе.       — Ой, осторожно! Так, простите! Извините, не хотел наступать вам на ногу, — при попытке выйти из толпы люди давили, причём на каждом шагу. Ацуши еле выбрался, а наставника и вовсе чуть не задавили. Оборотень загорелся идеей подобрать Дазаю что-то вкусное, что непременно понравится. Он кивнул самому себе, окидывая взглядом прилавки.       — Одно жареное мясо, — возник голос Дазая рядом с ухом. Так можно и до инфаркта довести, но Ацуши всего лишь отпрыгнул.       — Да… Кисло-сладкое всякое, свинина, курица… Хотя, вон там есть томатный суп, — кажется, в китайской кухне многое было странным, но Накаджима настроился оптимистично. Лучше будет сохранить такой настрой, пока они не наткнутся на каких-нибудь жареных жуков, как приправу к блюду.       — Выбери сам, меня тут совершенно всё пугает, — заметил Дазай (взгляд он скосил на что-то ядрёно красное, явно очень острое).       Выбор Ацуши пал на некий «тофу Ма По». Это блюдо… Оно не выглядело слишком уж острым, только слегка приправленным, а обычному тофу явно всегда недоставало вкуса. Любого, если быть честным.       Единственной проблемой была нелюбовь Дазая к острому. Ацуши не помнил, откуда это узнал и как запомнил, да и не был уверен даже, правда ли это. Просто лучше не рисковать. Ну и, наверное, спросить прямо.       Выдохнув, Ацуши взял бумажной вилкой кусочек тофу и отправил в рот, не почувствовав ничего острого. Сыр мягко обволок язык и немного обжёг его — тут Ацуши и почувствовал лёгкую остроту. Больше так ничего и не случилось, и Накаджима спокойно проглотил тофу, взглянув на наставника довольно…       «Неужели ему сделали острее?!», — Ацуши тут же подскочил к Осаму, который еле как прожевал свой кусочек и весь покраснел.       — Остро?!       — До безумия, это какой-то ад, Ацуши! Как люди это едят? — закашлялся Дазай; язык жгло и из глаз едва слёзы не текли. Вот и пойми, где тут мягкий вкус тофу, когда всё выжгла острота! — Стой, ты что, съел?..       — У меня было не особо-то и острое… Ну-ка, — Ацуши взял кусочек из тарелки Дазая — красный, что выглядел более «опасным», чем другие. Зажмурившись, оборотень отправил его в рот, приготовившись страдать.       Прожевал, внимательно к ощущениям прислушиваясь… Нахмурился. Проглотил.       — Оно же не острое почти, — уточнил Ацуши, неверящими глазами на Дазая глядя. Взгляд, которым его одарили в ответ… Ух, непонятно, то ли бояться, то ли плакать от смеха. Всё-таки, карикатурное недовольство Осаму было довольно смешным.       — Я буквально не смогу ничего есть ещё час или больше, Ацуши, ты… — полный недовольства, наставник решил провести повторную проверку тофу (может, кусочек плохой попался). Вдруг это, всё же, плохая идея? Ацуши скосил взгляд на тарелку с опаской, но сказать ничего не успел — Осаму уже разжевал ещё один кусочек тофу.       Его лицо исказило болью и с уголков глаз по красному лицу стекло по слезинке.       — Т-так, думаю, будет лучше, если вы не станете доедать!       — У нас явно разный порог острого, — фыркнул Осаму, и Ацуши забрал у него тарелку с тофу. Подобрать что-то подходящее не получилось…       Плечи опустились сами собой — Ацуши даже не заметил, выбросив лишний тофу и тяжело вздохнув. Дазай всё ещё приходил в себя и оставался красным. Неудачно вышло.       — Теперь я знаю, кому отдавать порции со всякими ядрёными приправами, — позади, однако, слышалось хихиканье, словно наставник не видел в произошедшем ничего плохого.       — Очень смешно, — по привычке, хотелось возмутиться хоть чему-то, но ему в рот бесцеремонно ткнули кусочком глупого (но вкусного) тофу. Ацуши ведь не съел почти свою порцию. Хмурые брови выпрямились почти сразу, и Ацуши улыбнулся лучезарно. — Может, купить вам что-то поесть? Когда вы снова начнёте чувствовать вкус. А то из-за меня, считай, вы без еды остались.       Осаму не смог сдержаться — как себя ни останавливал, зная, что Ацуши относится к его словам иначе, чем другие люди, Дазай растянул рот в улыбке и невинно так сказал:       — Цианида?       — Ни за что! Да и где я вам его возьму? Его легально не продают.       — О, это Ацуши-кун уже знает? Похвально-похвально, — странно, что интересовался этим. Из-за наставника, или по собственному желанию? — Неужели, ты хотел кого-то отравить? — Дазай улыбнулся придурковато, но Ацуши ел свою порцию и не отвечал.       «Надеюсь, не себя», — было бы очень тревожно. Как же верить в мир, в котором даже Ацуши стремился бы к смерти? Хотя, возможно, в этом мире они бы умерли вместе, условно не одинокие.       Времяпровождение с Ацуши, как обычно, живое. Да! В этом его главное качество — они живы, когда вместе, Осаму жив, когда они вместе. Может, не совсем понятно, кто он, и эта неопределённость пугает до чёртиков, но живой уж точно. Чувствующий.       «Эгоистичный», — ведь тогда его нахождение вместе с учеником корыстное полностью. Сколько бы довольных-счастливых-хитрых взглядов Осаму ни посылал, сколько бы Ацуши не отвечал таким же довольно-счастливо-хитрым.       А беспокойство Ацуши, что только-только решил, что всё нормально, пока молчало. Даже если бы разыгралось, разве он мог бы сделать хоть что-то? И нужно ли оно?       Самое смешное, что большинство их беспокойств можно решить словами — но то в идеальном мире, где они оба были бы честными. А Осаму и Ацуши нужно быть лучше, чем они есть. Беспроблемнее, чем они есть.       Ацуши смотрит на актёров, разыгрывающих сценку с драконом, на всполохи в глазах наставника поглядывает. Хорошо бы взять его за руку, хоть один раз не отступить от чего-то, что Ацуши и пугало, и завораживало, но Дазай бы его, наверное, за это убил. И не в Осаму дело! Ацуши бы за такое убил кто угодно.       Видно прекрасно, каким мыслям Ацуши предаётся — как отражались в его глазах шутихи, точно так же отражается и неуверенность. Можно сомневаться, чем она вызвана, но всё более чем очевидно. Ацуши слишком эмпатичен, и Осаму до дрожи хотел бы сделать нечто правильное, но в голове ни одной идеи, как это должно выглядеть.       «Мы с тобой оба безнадёжны, Ацуши-кун?», — сколько бы вместе куда-то ни ходили. Может, им просто нужно время, чтобы сблизиться и перестать друг друга бояться (невозможно априори). Им помогло бы расстояние и осмысленное решение одного никогда больше не приближаться, чтобы не было искушения сорваться и посмотреть, что будет…       Мысли бурливым потоком неслись, становясь всё более бредовыми, а агенты покинули китайский квартал. Шли не в молчании, но в напряжении. И неясно, отчего оно возникало.       «Неужели я стал портить настроение даже Ацуши?», — в мысли было очень много смеха. Страха — ещё больше, особенно когда Ацуши внимательно так глядел. Конечно, лицо Накаджимы выдаёт каждую эмоцию хозяина, но… в такие моменты можно было подумать даже, что оборотень Накаджима Ацуши может видеть тебя насквозь.       И Ацуши видел — хандру, никуда не исчезнувшую, разочарования разные, отголоски страха. Он неуверенно скосил взгляд Дазаю на руки, зацепился за тёмные невидимые пятнышки.       По какой причине эти пятна появились? О чём Дазай, его наставник, думал, когда… Нет, Ацуши испытывал боль, даже просто размышляя об этом. Он вновь не может помочь, не знает, не понимает причин…       — Ацуши-кун, ты чего на меня так смотришь? У меня следы тофу на лице остались?       Но Накаджима мотает головой — одна из неприятных его черт. Не всегда хочет понимать намёки. Собирается с мыслями и перебирает пальцами, пока люди расходятся, чтобы оставить их одних-одинёшенек около какого-то сквера. По волосам у него поскакали солнечные лучи — пока не поднял голову.       Неужели решился на что-то отчаянное? Да быть того не может.       Ацуши потянулся, коснулся лица Осаму пальцами, и суицидник обомлел. Он будто чувствовал в тысячу раз меньше до этого самого момента, до того, как оборотень его зачем-то коснулся, сбил с ритма сердце и разрушил бережно выстраиваемую стену безразличия. И ведь Дазай почти пережил свидание…       Пережил бы, если бы мягкие губы не ткнулись в его, и если бы Осаму не понимал, что Ацуши точно так же страшно, а может, даже ещё сильнее.       Подопечный стоял на носочках слишком долго — пришлось опуститься, жмуря глаза. Слишком пугающе было увидеть реакцию. И всё же, если Дазай думает, что вправду его никто не ценит, то Ацуши раскроет себя ещё тысячу раз, столько, сколько понадобится, чтобы донести. Осаму нужен. Но чтобы донести это ещё тысячу раз, нужно было открыть глаза.       На самом деле, если бы Ацуши сейчас впервые увидел этого человека, он бы подумал: «испуганная лань». Застывший на месте Осаму вызывал тревогу, но не ту, которой раньше боялся Ацуши.       Почему после поцелуя Дазай напуган? Задаваясь этим вопросом, Накаджима коснулся чужой руки своей. Не может же такого быть, что Осаму совсем-совсем этого не ожидал! Это же Дазай, он всегда до всего догадывается даже пугает этим! Смотрит сейчас потерянно, пока в Ацуши что-то бьётся на осколки и трескается.       — И зачем бы, Ацуши, тебе такое делать? — Дазай смог криво усмехнуться. Худшая реакция, он знает. Но как ещё реагировать, если подопечный, которому старался быть лишь наставником (не лучшим), всё-таки увидел истину? Или даже хуже, решился поцеловать Дазая, не зная ничего. В курсе ведь, как Осаму к чужим признаниям относится! Письма сжигает и выкидывает. Нужно быть очень смелым человеком, чтобы поступить, как Ацуши поступил сейчас.       — …может, что-нибудь ещё скажете? — Ацуши, оказывается, сжимал Осаму руку — до боли. И что он должен сказать? Нельзя было ждать любви или поцелуя, какого-либо ответа на чувства, и Дазай оказался не готов. Он не мог говорить сейчас, только всё испортит.       Осаму не знал, чего ему нужно добиться, но был способ продлить молчание.       Пока Ацуши не сломал ему пальцы, пока губа нижняя у Накаджимы не задрожала, Осаму поспешил наклониться. Обжёг сначала чужие губы своим дыханием и поцеловал снова — не по-детски, не неуклюже. Конечно, он не спросил разрешения, но Ацуши ведь тоже всё сделал без спроса… В груди появилось тепло и тут же стало болью — ученик потянулся к нему, ответить, поддаться, хоть и неуверенно.       — Мы всё ещё в общественном месте, Дазай-сан, вы не можете целовать меня так долго, — прошептал Ацуши, чуть отстранился и вновь оставил наедине с внутренней пустотой.       «Я вообще не могу тебя целовать», — придумал игру, то же. А что, если Ацуши поддался атмосфере, влюбился после поцелуя? Тогда всё ужасно, нужно отмотать время назад.       Покрасневший ученик выглядел боязливым и довольным. Как тут вообще сделаешь что-то, хоть плохое, хоть хорошее?! Особенно плохое. Никто бы никогда не посмел разбить сердце человеку со взглядом Ацуши.       Осаму хотел бы сказать: «Прости, я ужасный человек, а отношения со мной — каторга, скука и страдание, нам обоим будет лучше, если останемся друзьями». Не сказал. Звучит, как оправдание, потому и не сказал. Не хочет быть лжецом в чужих глазах, а жалость было бы и вовсе ужасно получить. Так что Осаму улыбнулся.       — Так, Ацуши-кун влюблён в меня? — и, чтобы Накаджима не успел себя возненавидеть за собственные чувства и из-за смешливого вопроса, Осаму продолжил. — Не думал, что когда-нибудь получу любовь от тебя в ответ.       — Что вы сказали?..       Да, именно это и сказал. Сам с ума сходит по тебе, Накаджима Ацуши. Но единственный вариант, при котором Ацуши получит желаемое, именно тот образ Дазая, который полюбил… Единственный вариант — просчитать каждый жест, каждое действие и окружить любовью, чтобы Ацуши остался доволен, пока не найдёт кого-то получше. Чтобы не разочаровался. А если решит остаться навсегда, то чувства на замок, стремления, потребности в нежности — лучше будет скрыть их от любопытных тигриных глаз.       «А тебе это зачем?» — спросил неприятный разумный голос, и Дазай настойчиво сказал ему заткнуться.       Чтобы Ацуши любил его.