Детство Иных

Я рождаюсь. Не знаю, откуда мне известно, но я знаю. Захлебываюсь водой, слизью и воздухом, свет режет глаза, ее руки ледяные и грубые и самые ласковые. Ее голубые глаза усталые и полны любви. Я называю ее имя: мама. Она счастлива. Я встаю, хватаясь за штанину на папиной ноге, бесконечной как тополиный ствол, и в одно мгновение его руки возносят меня вверх, к небу и солнцу. Мне снится туман, и я просыпаюсь, плачу и пытаюсь спрятаться от рыскающих в ледяном полумраке монстров. Пытаюсь включить лампочку, но выключатель щелкает и щелкает, а света нет. Это что-то значит. Я просыпаюсь, и один из монстров в моей комнате наяву. У него коротко стриженные волосы и старые-старые глаза, и он мой дедушка Артур. Его вижу только я, в комнате и во тьме своих снов. Дедушка заплетает мне косу. Гребень в его руках поет, как ветер в проводах, и моя коса никогда не расплетается сама. Моя бабушка умирает. Мне говорят, что она уехала очень далеко, но я знаю правду. - Ты знаешь всю правду мира, - хвалит Артур. - Я не знаю, что это, - возражаю я. – Я не знаю вещи, о которых думаю. Я сгребаю сугроб из тополиного пуха. Мерзкого мягкого пышного пуха, забивающего нос и глаза, заставляющего маму кашлять все чаще. Я сгребаю сугроб и ищу по всем карманам: спичек нет. Забыла. Я кричу и пинаюсь, и пух вспыхивает высоким белым огнем. Огонь – выше неба. Артур выхватывает меня из огня, и я застываю. На следующий день тополя начинают вырубать во всем городе. Зимой я лежу под тремя одеялами, обвязанная пуховым платком, от которого пахнет бабушкиной смертью и грудным эликсиром. Я не сплю: мне снятся туман и монстры. Артур играет для меня на старом расстроенном пианино. Летом я бегу ему навстречу, размахивая портфелем в одной руке и венком из одуванчиков и диких тюльпанов в другой. Мне снятся мамины остановившиеся глаза, и я просыпаюсь в слезах и щелкаю, щелкаю выключателем. - Этого не будет, - клянется Артур и дарит мне язычок черного огня. Я просыпаюсь и зажигаю свет. Мама жива. Кошмары становятся чаще и хуже. Иногда я грежу наяву. Я лежу в дырявом брезентовом гамаке и гляжу на Артура снизу вверх. У мамы появились седые волоски, а папа начал жаловаться на погоду и боевые раны. Но Артур все тот же, вечный, старый и неизменный. - Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? - Что будет завтра? – спрашивает он в ответ. - Дождь, - говорю я. Я поднимаю руки к небу и смотрю на Артура сквозь растопыренные пальцы. Завтра будет дождь. Артур – монстр из моих снов и мой дед. Мама не умрет от болезни. Я не знаю, откуда я знаю. Артур заплетает мне косу и садится играть на расстроенном пианино. Сегодня он напевает: - Мне ваше имя – земное причастие… - И я смеюсь и пою партию королевы Анны в ответ. Я боюсь, потому что однажды я велю Артуру уйти взаправду. Я боюсь, потому что он подчинится. Я впервые целуюсь. Мы неловко обнимаемся в тени под школьной лестницей, у Вальки горячие руки и слюнявый рот, и мне стыдно и хочется ещё. На следующий день Артур кидает мне в лоб маленький пакетик, и я пытаюсь провалиться сквозь землю. Я никогда не видела презерватив, да еще и импортный, но я представляю, что это такое. - Детка, - говорит Артур насмешливо, - в сексе нет ничего плохого, стыдного и неуместного, пока обе стороны осведомлены и согласны. Но иметь доступ к контрацепции и не пользоваться ею – глупость. Это его самое ругательное ругательство. В его глазах простительно все, кроме глупости. Я испепеляю Артура взглядом, но прячу презерватив в самый глубокий карман. - У меня все равно не будет ребенка, - бурчу я. Это не совсем правда. Мне снится ее лицо, светлые кудряшки, светлые глазенки. Но я никогда не зову ее дочерью, как Артур не зовет моего отца своим сыном. Я даже не знаю ее имени. Я знаю только ее лицо и живущую в сердце надежду. Учебный год заканчивается, и я получаю приглашение в Университет. Артур с удивлением рассматривает письмо. - Москва… - бормочет он. – Значит, судьба. - Судьба не постоянна. - Судьба поливариантна, - говорит Артур. Или я? У меня начинает болеть голова. Я помогаю сажать рябины. В моих снах я гуляю среди взрослых деревьев, под пылающими в тумане гроздьями ягод. Они цвета гнева. Цвета гнева и огня в руках Артура. Он закрывает меня от кого-то: я не вижу ни лица, ни силуэта, но я знаю его голос. Это монстр из тумана; это сам туман. Он боится меня, как я боялась все эти годы. - Не она, - шипит Артур. – Не моя Анна! Они дерутся. Огонь и туман, тьма и дым. Сила против вечности. Я знаю, чем это закончится, хотя и не знаю, откуда. Артур падает к моим ногам: мой король, мой сторож, мой учитель, мой дед. Я вижу это так ясно, словно это уже случилось. Артур падает к моим ногам. Я отвожу от него взгляд. Я поднимаю голову и впервые смотрю своему страху в глаза. - Мне жаль, - говорит он. У него яркие золотые глаза, но в остальном он – просто высокий юноша в светлом плаще, взъерошенный, с приятным лицом. Он мог бы назваться моим братом. – Я не могу выбирать. - Все могут, - возражаю я. – Так и творится судьба. Каждый миг и каждый сделанный шаг. - Ты творишь этот миг, - говорит мне туман. – Это твои шаги раздаются там, где раньше не было никого. И возникает тропа, а затем дорога. За тобой и за каждым пророком. Некоторые дороги ведут в Рим, а некоторые всего лишь огибают холмы. Но твоя дорога ведет в никуда нас всех. - Я не пророк, - говорю я, как всегда говорю Артуру. – Я просто знаю вещи. Он вглядывается в меня. Я не скрываю ни мысли. - Пока еще это правда, - медленно соглашается он. Смотрит на Артура, и Артур поднимается. – Если ты хочешь спасти ее, пусть она станет Светлой. Артур смотрит на меня, словно я умираю прямо сейчас. - Я растил ее Темной все это время, - говорит он. – Не глупой жестокой ведьмой, не безмозглым суккубом, не полубезумным медиумом. Я растил свободную душу, величайшую Темную Иную. И ты говоришь мне убить ее самому, Тигр? Этого ты от меня ждешь? Тигр смотрит на него без сочувствия.