Реальность
21 июня 2025 г., 06:25
— С добрым утрецем, мой милый друг! Ты наконец-то проснулся и соблаговолил осчастливить нас своим присутствием, — обрадовался приятелю Франсуа и тут же махнул горничной, велев подавать завтрак.
— С добрым-добрым! — благодушно улыбнулся Кристиан, присаживаясь за стол.
— Не томи, рассказывай, ты же знаешь, я умираю от любопытства!
— Ха-ха, да что там рассказывать-то? — привычно спросил граф.
— Ну как же! Бедная невзрачная девочка, впервые попавшая в такое общество, вдоволь повеселился?
— Прекрати! — шутливо нахмурился Кристиан. — Она была милой.
Да, пожалуй, именно милой. Этот стыдливый румянец, дрожащие пальчики и этот взгляд, какой-то… хм, а какой?
— Милой? — вопросительно вскинул бровь Франсуа. — Дай угадаю! Такой робкой овечкой, закатывающей глазки, запрокидывающей ручку и произносящей: «Что Вы делаете, граф! Разве можно!» — и при этом томно вздыхающей всем декольте. Или нет! Нет! Отчаянно прижимающей платье, но так, чтобы не перекрывать вид всё того же декольте — прелести же должны быть напоказ — причитающая: «Что скажет маменька! Как я буду смотреть ей в глаза! О, граф, что Вы делаете со мной!»
— Хватит! Ха-ха, хотя, за платье она действительно хваталась, когда мы его уже почти сняли, — и очередная улыбка, вспоминая, как она ещё под одеялом пряталась, забавная.
— Оооо! Мы подбираемся к сути! И что же было потом? Когда вы сняли платье? Она рухнула в твои объятия? Или сама накинулась на тебя, не выпуская из постели до утра? А то знаем мы этих «невинных» развратниц!
— Нет, ничего такого, просто, — повёл он плечами, почему-то впервые в жизни ему не хотелось делиться с лучшим другом всеми пикантными подробностями… почему? — И, к слову, эта действительно была чиста и непорочна.
— Да ладно! Ты таки нашёл ту одну единственную!
— Франсуа! Ну как ты можешь! Так отзываться о наших прелестницах! Уверен, если хорошо поискать, можно ещё найти парочку, — засмеялся Кристиан.
— Этим-то ты занимаешься, друг мой?! — заржал в ответ Франсуа.
— Нет, Франсуа, нет, я просто наслаждаюсь жизнью и дарю это наслаждение другим.
— Вот она, наверное, утром сейчас наслаждается, — хмыкнул друг.
Кристиан лишь плечами в ответ пожал.
— Слушай, мне интересно, неужели вот совсем никакого укола совести, даже самого маленького?
— С чего бы?! Я ей ничего не обещал и даже в любви не клялся! И уж точно я не затаскивал её в кровать силой! Я лишь предложил приятно провести вечер и, поверь мне, этот вечер ей понравился от начала и до конца. А совестью пусть мучается её батюшка, или матушка, или кому пришло в голову её под меня подложить.
— Думаешь?
— Ага, с самого первого дня с меня глаз не сводила. Специально искала, я наблюдал.
В отражении воды, зеркал и стёкол. Тень, безмолвно шествующая следом. На празднестве он даже не выдержал и решил ответить на этот взгляд. Хотел смутить, посмотреть, что будет дальше. Но, к его удивлению, взгляд она не отвела, так и продолжила смотреть, ничего не предпринимая. Любопытно стало. Настолько, что за пару рубиновых серёжек и браслет удалось уговорить Каролину окатить бедняжку вином и даже пожертвовать одно из своих платьев взамен.
— Ооооо, да нас ожидает очередное веселье! Очередной спектакль под названием «Он опорочил мою девочку — женись, мерзавец!»
— А тебе оно и в радость? Ха-ха.
— И не только мне, мой милый друг, ты своими скандалами половину дворца развлекаешь. Но не боись! Я не брошу тебя одного!
— Желаешь местечко в первых рядах?
— А то! Да начнётся второй акт! — отсалютовал бокалом разбавленного вина Франсуа. — Ох, и повеселимся!
Однако, время текло, а ожидаемый скандал всё не начинался. Ни к двенадцати, ни к часу, ни даже к двум.
— Хм, может, нас не нашли? — задумчиво произнёс Франсуа, косясь на стрелку часов.
— Ну да, мы же так хорошо спрятались у всех на виду, — ответил Кристиан, присматриваясь к стайке смеющихся девушек в компании Каролины. — Пойдём, узнаем что так развеселило наших прелестниц.
— Дамы, вы столь обворожительны сегодня! — и лёгкий трепет вееров ответом.
— Поделитесь с нами, что вас так развеселило?
— Утренний скандал, — промурлыкали дамы стайкой голодных змей.
— Утренний скандал? — удивились кавалеры.
— А вы не знаете?! Как же так!
И тут началось:
— Ох, это было так ужасно! Так ужасно! — закатывает глазки одна.
— Ни стыда, ни совести! — осуждает другая.
— Вы себе даже не представляете что произошло! — предвкушает третья.
— Так что же, дамы! Не томите!
— Позор! Просто недопустимый позор в стенах нашего замечательного замка! — вскидывает ручку четвёртая и притворно закатывает глаза.
— А я всегда говорила, что не стоит пускать сюда кого ни попадя! — осуждает всё та же.
— Их и не пускают! — смеются в ответ.
— Оно и видно! Никакого представления о порядочности!
И безмолвный умоляющий взгляд на посмеивающуюся Каролину. Та лишь очерчивает изящным пальчиком шею, тонко намекая, что к серьгам с браслетом ещё бы не помешало и колье, и Кристиан едва заметно кивает, соглашаясь с ценой.
— Девочки, тише! Всё это, бесспорно, ужасно, но позвольте господам самим судить! А произошло… — она выдержала маленькую паузу, — очередной маленький скандал. Ты же знаешь этих юных, хахаха, восторженных девиц. Попадают в высший свет и совсем голову теряют. Вот и сегодня заявилась одна такая под утро.
Как ни странно, но это дало ощутимый пинок повествованию и дамы, наконец-то, перешли к сути:
— Ага, ага, тётушка её бедная всю ночь не спала, маялась! Места себе не находила! А эта нахалка является, как ни в чём не бывало. И совести ни в одном глазу! «Где ты была?» — наивно спрашивает тётушка. А эта молчит, смотрит в пол и молчит.
— А что тут говорить? Итак всё понятно! Причёска помятая, платье вообще чужое. Тётушка тут в слёзы, причитать, что не уберегла, не досмотрела. Ну и, конечно, спрашивать кто он, этот мерзавец! Кто?! А она, вы себе не представляете, что говорит эта нахалка!
— И что же? — ожидаемо спрашивает Франсуа, действительно уже не представляя.
— А она говорит, что это значения не имеет и его имени она не скажет. Тётушка ещё удивляется: «Да как же так!», — предполагает худшее, а та лишь головой отрицательно машет и говорит, что никто на неё не нападал, не запугивал и ничего такого. Просто вышло так.
— Вышло у неё так! Ха! Что за нравы!
— Ну да, тётушка сначала ещё удивляется и причитает, а потом, в гневе, такую пощёчину ей залепляет — ужас! А после и вовсе хватает ножницы.
— И правильно! Нечего таким приличными дамами притворяться! А то ишь, ходит вся из себя леди!
— Волосы ей срезала и заявила, что видеть не желает. Чтобы ноги её больше в доме не было. Она и ушла.
— Как ушла?
— Преимущественно молча. Только прощение попросила и ушла. Что ещё ей делать оставалось? — пожала оголённым плечиком Каролина.
— Но, как же родители её. Она к ним ушла?
— Да нет у неё никого, только тётушка. А у той своих дочерей на выданье. Не дело юным красавицам жить под одной крышей с падшей женщиной. Совсем не дело!
— И та её выгнала на улицу? Без всего?
— Почему же! На ней было платье и даже парочка дешёвых украшений. Если не дура — то продаст и будет на что жить первое время, а там… найдёт как заработать. Такая не пропадёт.
— А всё же интересно, кто он, — вернулись в привычную колею сплетницы.
— Ой, да кто первый польстился. Ты же видела эту мышь серую! Быть незамужней в таком возрасте! Какой-нибудь конюх или лакей, — ответила первая.
— Платье хорошим было, — заметила другая.
— Ну, может, кто из наших позабавился. Диковинки захотел. Какая разница, — отмахнулась третья.
И лишь Каролина, задумчиво улыбаясь, подмигнула Кристиану, уводя девочек прочь.
— Вот и повеселились, — подвёл итог Франсуа.
***
В лавке ей повезло. Хозяин только головой раздосадовано помотал, но цену дал хорошую, и другое платье, простое и невзрачное, уступил за копейки, чепчик на голову и вовсе подарил. Удачи пожелал, очень милый мужчина попался. Вот с возницей повезло куда меньше. Тот долго плевался, нос морщил и ни в какую не хотел брать. Пришлось отдать ему двойную цену и ютится между стогов с сеном. По-человечески он везти отказался наотрез. И ладно, зато уже к вечеру она была на месте. Маленький тихий городок. И дом тётушки Монье легко удалось найти. Она узнала о ней из газет, была статья, вызвавшая определённый резонанс. Кто-то поддерживал пожилую вдову в её стремлении помочь заблудшим, кто-то осуждал, ссылаясь на то же самое, прикрываясь тем, что вдова порочит подобными связями и себя и других честных граждан, а Амелия вот приехала к ней, полная надежд, и робко постучалась в её дверь. Предварительно разгладив складки на платье и поправив чепчик. — Ну кто там? — сначала не очень приветливо буркнула женщина из-за двери, но открыв, чуть смягчилась: — Ох, милая, из дома выгнали? Лишь головой робко кивнула, а вдова уже и внутрь приглашала. — Проходи-проходи, не стой на пороге. Она долго ещё причитала на темы разные. И про родителей, что углядеть за кровинушкой неразумной не могут. И про сердца наши девичьи, слабые да глупые, что птенцы неоперившиеся. И про всяких мерзавцев, что слабостью этой пользуются коварно, души невинные загубляя. По голове даже гладила, утешая, всё приговаривая: «Не печалься, не печалься, горемышная. Плюнь на этого негодяя. Ничего, он своё ещё получит! Обязательно получит! Ишь, загубил твою жизнь никчёмную и радуется. Ничего! Получит ещё! А ты не печалься! Тётушка Монье о тебе позаботиться, дурёха ты моя». Амелия всё это слушала и благоразумно молчала. Зачем разубеждать бедную женщину и говорить, что не таким уж негодяем он был, и Амелия на самом деле сама во всём виновата, ещё выгонит с порога, и что ей тогда делать? А так, дослушав до конца все причитания сердобольной вдовы, Амелия получила в своё распоряжение малую комнатушку с отдельным входом во двор и окнами туда же. И направление на местную фабрику с рекомендациями. Бумагу было велено отдать Степану Петровичу, он мужчина честный, он работу даст. Денюжку платить будет. Небольшую, но и то хлеб. В конце ещё было строго велено не дурить более, коли место дорого. Тётушка Монье не намерена была терпеть под своей крышей разврата. Коль уж так случилось — то что поделать, но более ни-ни. Впредь надо было жить тихо и смиренно. Трудиться на благо общества и быть благодарной. Что ж, вот она — её новая жизнь! Не так уж и плохо, если подумать. Платили только и в самом деле сущие копейки, ещё напоминали, периодически, что дело то благое, и радостной надо быть, что приняли. Она и была. Знала, что другим девушкам платили больше, но что уж тут поделаешь. Подумаешь! Да и сомнительно, что получилось бы устроиться куда-то ещё. Нос все воротили. А тут и крыша над головой, да и работа была лёгкой — её платки расшивать отправили, шали да платья. В этом занятие за все эти годы в поместье своей родной тётушки она руку набила. Так и жила: трудилась на фабрике, помогала тётушке Монье то в одном, то в другом (но у той под крылом было много «сиротинушек», всех по очереди гоняла со своими просьбами), а вечерами… А вечерами она иногда садилась у окна с чашечкой чая, смотрела в ночное небо, вспоминала его глаза и то, как он произносил её имя. Кристиан. Помнит ли он её ещё или забыл в тот же день? Нет, глупости! Она не будет думать об этом! Лучше она будет думать о том, что он просто далеко. Уехал по делам, но когда их закончит, то обязательно вернётся. Постучит в её дверь, улыбнётся с порога, а после обнимет. Скажет своим бархатным голосом, что любит и… ещё большие глупости, но как же приятно было о них думать. Приятно и самую капельку грустно. До слёз.***
Сегодня она решила устроить себе выходной. Просто поняла, что не хочет ничего делать ни по дому, ни в принципе. На улице была такая чудесная погода, так ласково светило солнышко, щебетали птички. Поэтому махнув на всё рукой, она отправилась в городской парк, конечно, он был мал и местами не совсем опрятен, но она любила его тихие аллеи, его малость покосившиеся скамейки — одну такую она и облюбовала. Были и свои прелести в том, что ты изгой общества — никто, как правило, не подсаживался к ней. Разве что напротив. Девушка так очаровательно смущалась, посмеивалась тихонько, нелепо прикрывая рот ладошкой. Видать, подсмотрела этот жест у какой-то леди. Облюбовала, примерила на себя, но ещё не привыкла к нему, не отрепетировала. А кавалер — мальчишка ещё совсем, с вихрастым чубчиком и россыпью задорных веснушек, с таким упоением что-то ей рассказывал, пару раз даже подскакивал с места, махал руками, потом вспоминался, присаживался на место, вновь пытался делать серьёзный, солидный вид. А с каким трепетом он прикасался к её руке, и как нежно целовал потом. Позабыв все правила приличия, эта парочка просто не обращала ни на кого внимания, сейчас для них существовали только они двое и больше никого. Милые, такие милые и очаровательные в своей безмятежности. Взирая на них, Амелия, так надеялась, что у них всё получится, всё сложится, и они будут счастливы. Она очень хотела, чтобы они были счастливы. Вот только к горлу почему-то подкатывал комок и глаза защипало. Это так, мимолётная слабость, это не важно. Не их вина, что у неё вот так. Да и ей тоже жаловаться не на что. У неё был свой любимый. Она провела с ним целую ночь. Целую волшебную ночь. Она помнит и его взгляд, и заразительную улыбку, и его прикосновения, его жаркие поцелуи. Ей не о чем грустить и жалеть не о чем. Она просто встанет, шмыгнет носом и пойдёт куда-нибудь в другое место, подальше от этих. Но они… пусть они будут счастливы! Пусть хоть они любят друг друга всю оставшуюся долгую жизнь. Да, Амелия искренне этого хотела. И может быть, когда-нибудь, кто знает, и она ещё кого-нибудь встретит. Какого-нибудь печника… или пекаря? Будет помогать ему. Будет смеяться над его шутками и тоже будет счастлива. Может же она ещё кого-нибудь встретить? Она и встретила. Его. Глазам не поверила. Показалось, не иначе. Но вот Он, это точно Он! Его глаза, ресницы и жесты. Обсуждает что-то с каким-то господином. Улыбка, не та, что была на балу. Та была добрая, искренняя, такая располагающая, а эта немного кривоватая, насмешливая, но всё ещё его. Вот же. Вздох, легкая улыбка, как-то сама, не спрашивая разрешений, и сердце не знает: затрепыхать от счастья или сжаться от боли. Мечется глупое, кровь будоража. А вдруг как, Он увидит её, удивится, а после кинется с извинениями, будет целовать, просить прощения. Рассказывать, что тогда у него были неотложные, срочные дела, честь Короны. Он просто не мог ничего поделать, был вынужден откланяться, а когда вернулся — было уже поздно. И он искал, искал её всё это время, и как же счастлив, что нашёл. Да, ещё назовёт нежно по имени и обнимет. Ха-ха. Прекрасные мечты! Несбыточные, но прекрасные. Всё, что ей остаётся — мечтать и ещё немного полюбоваться им. И вздрогнуть, неожиданно столкнувшись с ним взглядом. Глупость! Он и не узнает её. И думать забыл, но всё же она лучше пойдёт, да, вспомнит о приличиях, опустит взор к земле и пойдёт что-нибудь постирает. Не то, чтобы у неё было много вещей, но было бы желание, найдёт что прополоскать. Успокоиться и выкинуть эти глупости из головы. А потом свернуться калачиком и тихонько поплакать. Нет, сначала поплакать, а потом постирать — да, замечательный план! Вот только неожиданно прикосновение к руке заставляет их отложить. — Амелия, право слово, постойте. Это уже было как-то слишком реально для фантазий. Она замерла, удивлённо уставившись на него. — Зову Вас, а Вы? Амелия, прошу скажите, чем я заслужил подобное отношение? — он весело посмеивался, задавая этот вопрос. Совсем такой же, каким она его запомнила. — Амм… — с трудом смогла она заговорить, — прошу меня… извинить. Задумалась. Не слышала, — надо же, он имя её запомнил. — Ха-ха, вот как. Что же за думы смогли настолько увлечь Вас? — Сущие глупости. Не думаю, что Вам будет это интересно, — отмахнулась она от вопроса. Не рассказывать же, в самом деле. — Возможно, но настолько ли хорошо Вы меня знаете? — как же прекрасно он смеялся, и улыбался сколь очаровательно. — Но всё же, Вы ведь узнали меня и даже не подошли поздороваться. Как же так?! Амелия! Он взирал на неё, не сводя глаз, в ожидании ответа. А что тут скажешь? Что девушкам её положения не пристало подходить и здороваться с графами? Да и смеет ли она вообще к нему подходить? — Не хотела Вам мешать. — Ну что Вы, сегодня я абсолютно свободен. А Вы тут какими судьбами? — Живу. Недалеко. — А, переехали. И как Вам тут? Каким находите этот городок? — Тихим? — не знала она что ответить и на этот вопрос. — Милым. Здесь… очень спокойно. — Ха-ха, даааа, очень. Знаете, а Вам идёт новая причёска. Мне нравится. — Уммм, — девушка рефлекторно коснулась своих обстриженных волос, сообщающим всем о её позоре. Но он так смотрит, так искренне, так открыто. Она видит радушную улыбку даже в его глазах. Разве могут они улыбаться, выходит, что могут. И тогда, разве можно так улыбаться, издеваясь над кем-то. Он серьёзен в этом неуместном комплименте? Какая разница, собственно? Она просто честно сказала: — Да, мне тоже так больше нравится. — Очень очаровательно. Очень! Ха-ха. Амелия, Вы просто обязаны пригласить меня на чашечку чая! — Ааааа… — вновь загнал он её в тупик, заставляя поперхнуться своим же сердцем. Вот же скачет, неразумное! Глупости же! Ему просто скучно! Ну точно. Он приехал в эту глушь по каким-то делам или поручению, никого тут не знает, и ему скучно. Вот и цепляется за единственное знакомое лицо. — Будет ли это уместно? — Более чем! — радостно подтвердил граф, и Амелия вдруг поняла, что это и не вопрос был вовсе. Так, констатация факта. — Ха, отказа Вы не примите, да? — Ну вот, Амелия, Вы наконец-то улыбнулись мне. Пусть и всего на миг. Нет, не приму. Вам придётся угостить меня чаем. — Тогда пойдёмте, — повернулась она в сторону дома, пытаясь совладать с охватившими чувствами. Глупости всё это! Уймись глупое-глупое сердце! — С удовольствием! — лишь усложнял он задачу. Удивительно, что она так и не споткнулась ни разу. Тут уж было бы совсем обидно. Но нет, ноги хоть неуверенно, но шагали. Левая, правая — шли, завороженные его дивным голосом. Обворожительно и чарующе. Он рассказывал о столице, о людях, которых она совсем не знала. Слышала имена, но не более. А тут целые истории, лоскуты чужой жизни. — Вам интересно всё это? Я тебя не утомил? — как-то неожиданно спросил он в середине очередного повествования. — Нет, нисколько! Так что было дальше? — и не то, чтобы ей по-настоящему было интересно, что вычудила эта маркиза, но просто слушать его было чудесно. И столь ли важно, о чём он говорит? Хоть о маркизе, хоть о бароне, хоть о конях Его Высочества. Главное, что он просто шёл рядом и рассказывал ей всё это. О таком, признаться, она даже и не мечтала никогда. Вот только к чаю у неё совсем ничего не оказалось. Но гости ведь внезапные, не так оно и страшно? Или страшно? Не хорошо получалось, но и поделать с этим что-либо было поздно. — Простите, граф… — Кристиан, Амелия, для тебя я просто Кристиан, — привычно перебил он. А она привычно подчинилась. — Простите, Кристиан. Но к чаю ничего нет, совсем забыла об этом, — повернулась она. Не сознаваться же, что и сам чай — это уже непозволительная роскошь для неё. Он и так с превеликим интересом осматривал её комнатку и, кажется, даже пробовал стул на прочность, прежде чем на него сесть. Да, у неё тут очень скромненько. Должно быть, он ранее и не бывал в местах подобных, но вместе с тем, тут очень чисто. То в её власти и она за этим внимательно следит. — Совсем не страшно, — великодушно согласился он, — но я очень рад, что мы встретились! — Рад? — и сердце удар пропустило. Он хотел с ней встретиться, увидеть её ещё раз? Нет, такого просто быть не может! И… конечно, должно быть, всё дело в этом. Разумеется! А она-то, глупая, уже размечталась. Граф просто осторожен. Предусмотрителен. — Ах, Вам не стоит беспокоиться. Я не появлюсь на пороге Вашего дома с бастардом на руках. Она коснулась с сожалением рукою живота. Да, она не появится. Она в любом бы случае не пришла, посчитала бы это неуместным, но просто не была беременной. Не получилось. А жаль. У неё бы мог быть миленький мальчик, с такими же светлыми глазами и курносым носом. Вихрастой головой и активным нравом. На память о любимом, о ночи, проведённой в его объятиях, его маленькая копия. Весёлый и озорной, она любила бы его всем сердцем. Она не была бы с ним строга. Читала бы ему книги перед сном, притворно бы боялась принесённых им с пруда лягушек, заботливо залечивала ссадины и смахивала слёзы с по-детски пухлых щёчек, быть может, она бы даже назвала его Кристианом, её маленький Кристи, вот только… он рос бы без отца. Не так и важно, пока он маленький, но он бы рос, и рано или поздно кто-нибудь назвал бы его байстрюком поганым, сплюнул бы наземь, доводя до слёз. И ничего бы она с этим не смогла поделать. Его бы не приняли, взрослые отворачивались бы, гоняли, ровесники шпыняли и спешили бы побить. Он бы не смог найти себе достойную работу, она не была уверена, что смогла бы дать ему должное образование, да, читать бы научила, писать, но… кому это надо? Что бы он делал с этими знаниями? И девушку достойную он бы не смог себе найти, только если бы открестился от неё, уехал бы туда, где его никто бы не знал, не знал, что его мать — падшая женщина, и сам он — безотцовщина. И это если бы она в принципе смогла бы его вырастить, прокормить их обоих. Стоило признаться, что у неё с трудом получалось позаботиться о себе, куда ещё ребёнка, пусть и такого очаровательного и желанного. Так что да, пожалуй, даже хорошо, что он так и не родится, но вместе с тем так жаль. — Да, можете не переживать об этом, — задумчиво повторила она. — Вы как будто опечалены этим, — усмехнулся граф, возвращая её в реальность. — Нет, — попыталась она откинуть грустные мысли и улыбнуться, — конечно, нет. Рука сжалась в кулак, сминая ткань платья. Глубокий вдох, ещё одна улыбка, и занять себя чем-нибудь, например, наконец разлить чай. — Очень… вкусно, — едва заметно морщится, задумчиво изучает содержимое кружки, но после всё же делает ещё один глоток. Ну да, наверное, это не то, к чему привык граф, но и такой чай достать большая удача. — До меня доходили слухи, что твоя тётя выгнала тебя с позором, — неожиданно произносит он. Не совсем те темы, что принято обсуждать в приличном обществе. Но право слово, она ведь больше к нему и не относится, пора бы уже и привыкнуть к этому. — Она была вынуждена отказать мне в доме, — кивнула Амелия. Эта тема была ей несколько неприятна, но она продлевала его присутствие в её доме. Его присутствие рядом с ней. — Признаться, это просто возмутительно! Как она только могла! — Она? — а вот с подобным мнением сталкиваться было неожиданно. Всё ведь было очевидно. Не для графа? — Боюсь, я не оставила ей выбора. Ей пришлось. — И неужели ты совсем на неё не злишься? — Разве я могу? Она вырастила меня, заботилась обо мне, любила, как могла. Я очень благодарна ей за всё, и мне жаль, что я не оправдала её надежд. Ей действительно было жаль. Когда умерли родители, тётя… она ведь могла отказаться, сделать вид, что недосуг ей, своих растить надо. Никто бы не осудил, все бы быстро забыли о бедной беспризорнице. Но нет, она пришла в пустующий дом, обняла, и сказала, что всё хорошо будет, что она её не бросит. И ведь не бросила. Да, разное было, и плохое, и хорошее, и слёзы, и упрёки, но тётя всегда была рядом. Заботилась, растила, даже прикладывала некие усилия, чтобы помочь в налаживании личной жизни. Не её вина, что не сложилось. У неё свои дочери, о них заботиться надо, а Амелия, она не пропадёт, она уже взрослая, сама как-нибудь справится. — Но всё же, — прищурился Кристиан, — вот так вот. Прилюдно. Выставить, в чём была. Неужели ни капельки не обидно? — Сама виновата, — пожала плечами девушка. Что тут ещё сказать? Ведь сама же. Всё сама. И остаётся только надеяться, что тётя когда-нибудь её простит. Её и себя. Очень бы не хотелось, чтобы она себя в чём-то винила. — Сама, значит, — задумчиво хмыкнул граф. — Да, — уверенно кивнула девушка. — Я понравился тебе, — не то спрашивает, не то констатирует граф. И смотрит с прищуром, склонив голову набок. Кровь сама приливает к щекам, неожиданно обдавая жаром. О подобном не пристало спрашивать, подобное не принято обсуждать. И смутившись, она прячет взгляд, отворачивается, пытаясь казаться занятой, но всё из рук валиться. И чудом удаётся поймать и не разбить. — Ты необычайно мила, особенно когда вот так смущаешься, — зачем он только встал из-за стола? И говорит подобное? Зачем подходит ближе? Ей и так тяжело дышать, мысли путаются, скачут, что белки по веткам. И все то ему видны, все как на ладони. Разве мог он ей не понравится? Разве возможно подобное? Ведь Он… Он… Касается нежно пальцами, разворачивает к себе, подтягивает ближе, заставляя сделать шаг навстречу. И губы запечатывают все непроизнесённые слова. Воруют робкие вздохи, и оттого, должно быть, голова идёт кругом. Немыслимо просто! Мыслей никаких и не остается, разве что — не должна она. Пока ещё хоть что-то осталось. — Нет, — шепчет, с трудом разрывая поцелуй, отрываясь от этих сладострастных губ, упирается ладошками в его плечи. И отталкивать не хочется. И надо оттолкнуть. Надо. Он лишь посмеивается, прижимая ближе и шепчет на ушко: — Брось, я же вижу, ты сама этого хочешь, — раскрытая ладонь вжимается в спину, притягивает к себе, заставляя прогнуться. Холодок страха расходится от неё волнами. Хочет? Да, хочет, но это ли повод? Тогда она не устояла, коснулась мечты, пожелав запечатлеть её в памяти, пожелав взять себе хоть крупицу возможного счастья, но сейчас. Нет! Она не станет! Она не такая! — Да и несколько поздно набивать себе цену, ты не находишь, милая? — вновь посмеивается он, теперь нежно касаясь шеи. Он и не замечает её слов, её жалких попыток отодвинуться, оттолкнуть его. — Ты так смотрела на меня, как тут можно было устоять? — и разве дала она повод? Выходит, что дала. Ей не стоило, не надо было, приличным девушкам не пристало. Всё не пристало, но она просто не думала, что всё так получится. И сейчас ей было страшно. — Нет, пустите, — жалко скулит, пытается вывернуться из жадных объятий, уповая на его милость. Он граф… он… разве может Он так с ней обойтись? — Не бойся, не обижу. Колье, брошку, шляпку, новый дом? Мы договоримся, я не жадный. Звук пощёчины звонко ударил по ушам. Какой-то оглушающий, необычайно громкий, и весь мир словно замер после, притаился испуганно, не решаясь нарушить повисшую тишину. Опали руки, дарую свободу, а он так и замер, повернув голову чуть в бок. Смотрел на стену и только желваки ходили, слегка подрагивая. Рука отдавалась гулкой болью, а на щеке распускался красный узор, наливаясь багряностью, алея. Только сейчас она осознала, что натворила. Прикрыла рот ладошкой, отступая на пару шагом. Мамочки! Что же она наделала! Она посмела его ударить. Графа. Ударить. Она. Как ей такое только в голову глупую взбрело! Такого он точно не потерпит! Его, должно быть, и не бил никто доселе. А она… дура! Дура! Глупая несдержанная дура! И что теперь будет? Она… она и до этого была никем, а сейчас? Сейчас она просто ничто. Он в пыль её сотрёт в порыве злости. И это если повезёт. Мамочки! Мамочки! Мамочки! Да что же теперь? Если только бежать. Бежать без оглядки, кинув всё и вся, в нелепой надежде, что он не погонится следом. Что больше никогда не найдёт. Что судьба будет благосклонна и их дороги более не пересекутся. Дверь же она вон, всего несколько шагов. И метнуться к ней, было, но шарахнуться обратно. Ибо при всей своей ошарашенной неподвижности, дорогу он заступил, не давая выскочить на улицу и сбежать. Всё так же стоял. Дышал размеренно, сжимая руку в кулаке. А она задыхалась, от страха, от отчаянья, от глупости своей, и от слёз, застрявших посреди горла, должно быть зацепившихся за стучащее там сердце. И прощение бы попросить, упасть на колени, моля о снисходительности к ней, глупой женщине, но не звука не могла сейчас выдавить. Взирала с ужасом и вздрогнула, когда он заговорил: — Я… видимо… — он произносил каждое слово с необычайным трудом, делая большие паузы, словно сам не верил, что говорит подобное, не верил в происходящее, — был… не прав. Прошу… простить. Подобное… не повторится. Да. Вы же простите меня? И от взгляда его, цепкого, напряженного, словно к стене пригвоздившего, она тоже вздрогнула. Закивала спешно головой. Простить? Конечно, простит, коль ему то желанно. Она на что угодно согласна, только бы он не гневался. — Хорошо. Да. И в знак примирения я приду завтра на чай. Утром. Ты будешь ждать меня? И вновь кивает головой, что болванчик. Поспешно, напряженно. — Хорошо, — повторяет он, кивая каким-то своим мыслям, — хорошо. До завтра. Уходит. Просто поворачивается и молча уходит, аккуратно притворив за собой дверь. Она же сползает на пол, давясь слезами, судорожно выплёскивая их наружу, размазывая по щекам. Что же она наделала, глупая! И ведь не время, совсем не время. Он придёт утром. На чай. А у неё как не было ничего к этому злосчастному чаю, так и нет. И надо бы… хоть что-нибудь. Накопленного не так и много, но хорошо, что хоть что-то есть. Она сгребает все монетки в кошель, приводит себя в порядок, натягивает злосчастный чепец и спешит на улицу. Пока ещё лавки не закрылись. Хотя нет, рыночные лавки — это не для таких, как граф. И глянув с тоскою на кондитерскую, она закусывает губу, решается, и гордо входит внутрь, всем своим видом демонстрируя, что имеет право тут находиться. Продавец, полный мужчина с намечающейся лысиной и богатыми пышными усами, лишь кряхтит на подобную дерзость, но прочь не гонит. Смотрит снисходительно и самую малость брезгливо и довольно грубо вопрошает: — Что надо? На лучшее обслуживание ей и не приходится надеяться. Лавки полны различных лакомств. Тут тебе и сладости восточные, белой пудрой присыпанные. И зефир воздушный, что во рту тает. И варенья из всего, что удалось сварить. И цены такие, что явно чувствуешь, что тебе тут не место. У неё просто не хватит, ни на что не хватит, разве что. — Лимоны в сахаре, — хотела сказать уверенно, но голос дрожит, что молодая осина на ветру, того и гляди надломится, треснет. Вразвалочку продавец ленно доходит, берёт пузатую баночку, кружевная салфетка перетянутая лентой украшает крышку. Ставит на прилавок, не спеша отпускать. И за подобную роскошь приходится отдать всё, что есть. Не страшно, всего через неделю зарплата. Да и это низкая цена за содеянное. Она забирает баночку, прижимает к груди, что родную, благодарит и спешит домой. В стены родные, где можно ещё немножко поплакать, выискивая то, что можно будет завтра выдать за скатерть белую. И чай заварить надо будет по всем правилам. Он хоть и не высшего сорта, но так оно правильнее будет. Глядишь, и вкусу добавит хоть чуть-чуть. Чтобы граф доволен остался. Очень важно, чтобы завтра он остался доволен и забыл её неуместную дерзость. Сон вот не идёт после пережитого. Ворочается с боку на бок, мается, снедаемая ожиданием. И утром не лучше. И хочется одновременно, чтобы он приехал поскорее, окончив эту пытку, и чтобы и вовсе не приезжал. Не появлялся более. Забыл о её существовании, уехал прочь. К себе, в столицу. Что стоило ему? Дорогого. Тётушка рассказывала, что чем выше люди стоят, тем больше мнят о себе, тем горделивее и злопамятнее. Граф стоял высоко. Очень высоко. И на чай, как и обещано было, явился. — Утро доброе, Ваше Сиятельство! Лишь кивок головы в ответ. Проходит, садится на стул вчерашний. Непривычно молчит и взгляд не сводит. И страшно от этого взгляда. Напряжённо. Руки слегка подрагивают, но справляются. Вот кипяток обдаёт маленький заварник, нагревая его стенки. Шелестят листья заварки. И полотенчиком накрыть, тётушка всегда так делала. А пока поставить на стол, укрытый простынёй, придавшей ему более опрятный и торжественный вид, белые блюдечки. И заметить, что на фоне их простыня смотрится серой, но что уж теперь. И лимоны, конечно, лимоны, выложить красиво на ту самую салфеточку и подать к столу. Чай и лимоны в сахаре, не так ведь и плохо, да? И прощения попросить, обязательно попросить прощения! Покаяться, повиниться. Она даже рот приоткрывает, но слова боятся. Не решаются тишину нарушить своим присутствием. И она молчит, разливая чай по чашкам. Кристиан хмурится. Разглядывает задумчиво лимоны, берёт дольку, изучает, крутит, чтобы потом куснуть, сморщиться и постановить: — Гадость какая. А после встаёт и уходит. Заставляя встрепенуться, перепугаться, буквально кинуться за ним следом, да толку-то? Испортила, она всё испортила. Скрипит дверь, кричит что-то кому-то на улице. Пальцы судорожно цепляются за стол, не давая ногам подкоситься. Всё. Вот и всё. У неё был шанс, но она не смогла. Даже такую мелочь на смогла, как попросить прощения. Сама виновата. Всё сама. И шмыгнув носом, она безразлично берёт одну дольку — хоть попробует напоследок, за что деньги такие просили. Неприятная горечь разливается по языку, перекрывая собой приторную сладость. И вправду гадость. Обидно даже как-то.
