Littera scripta manet

Весь июнь Ацуши собирал цветы и сушил их между страницами потрёпанных книг. Он собирал наклейки из магазинов, которые дают, когда ты купишь на определённую сумму. Собирал вырезки из старых журналов о каких-то путешествиях — ему они теперь точно не нужны. Он собирал по всему дому раскиданные билеты из кино, музеев и трамваев — последние он любил особенно сильно. Собирал даже никому не нужные газеты и маленькие кусочки разноцветной бумаги, которые почему-то было жалко выбрасывать. Огромная куча бумажного мусора с мёртвыми цветами. Акутагава никогда не видел смысла в том, чем занимается Ацуши. Он признавал лишь сухой минимализм, а всё лишнее — сразу выбрасывать в мусорку. И всё же было в этих фиалковых глазах что-то такое, что заставляло молчать о ненужности очередного фантика. Они никогда не были друзьями в том смысле слова, когда вы неспеша гуляете по набережной с пачкой вредных чипсов или обсуждаете последние новости этого мира. Они даже никогда не выходили вместе на улицу. Ацуши хватало открытого окна, Акутагаве хватало просто сидеть рядом. С каждым днём Ацуши становилось хуже, но он продолжал упорно сидеть за письменным столом, а его друг, Акутагава, вслух читал очередную книгу с полки, стараясь не думать о том, что скоро он не сможет переступить порог этой квартиры — наверное, будет слишком больно. Они дружили меньше полугода: познакомились в парке, когда у Ацуши была ремиссия — он подошёл к вечно хмурому парню и смог развеселить его за десять минут с начала разговора, говорил что-то про мыльные пузыри, ромашки, а также динозавров, на которых похожи проходящие мимо люди. В июне Ацуши узнал печальную новость, но смог признаться Акутагаве спустя только месяц, когда стало действительно тяжело. Он угасал на глазах, не теряя мягкой улыбки — разве такие люди заслуживали смерти? Акутагава обещал быть рядом до конца. Было больно, но он тоже улыбался. Почему-то скорый печальный исход не заставил признаться в своих чувствах. Ацуши делал это только тайно, на страницах красивого блокнота лилового цвета, а Акутагава на шутливые вопросы друга про личную жизнь лишь отмахивался — глупо и точно не для него. Определённо, лгал. Конец лета давался особенно тяжело, казалось, счёт был уже не на дни, а на секунды. Но начало сентября далось значительно легче. Акутагава проклинал школу и необходимость там быть, которая отнимала драгоценное время, а Ацуши лишь говорил, что думать о будущем намного важнее. Первая учебная неделя пронеслась довольно быстро, Акутагава привычно торопливым шагом направлялся не домой — к Ацуши. Но когда на пороге его встретила заплаканная мать друга, его сердце оборвалось. Он знал, что это случится, но прямо сейчас было поверить так трудно. Ещё вчера они виделись и было всё совсем в порядке, ещё сегодня он отвечал на его каждодневное «доброе утро», а сейчас... Хотелось кричать. Знание неизбежности, увы, не даёт преимуществ. Оно, наоборот, заставляет тонуть лишь глубже, а выныривать с каждой секундой больнее. Спустя время и бесконечные «почему?» он получил в свои руки тот самый блокнот лилового цвета. Он был заполнен до предела, поэтому перевязан тонкой жёлтой лентой. Акутагава долго не решался открыть его. Человека, вроде бы, больше нет, но он всё ещё испытывал смущение. Переборов себя и свои бесчисленные слёзы, он смог просмотреть каждую страницу. И на каждой было «спасибо» за любую мелочь, которую он делал для друга. Для его дорогого, любимого друга. А в конце ждало два письма, даты — когда они только начали общаться и неделю назад. В первом было что-то про нелепую, детскую влюблённость с первого взгляда. А во втором про глубокую любовь к человеку, который был рядом не смотря ни на что. «Я вижу, что ты тоже влюблён в меня. И я даже рад, что ты не говоришь мне об этом. Потому что тогда было бы ещё больнее» Каждая деталь напоминала об этом светлом человеке, его Ацуши. Каждый мёртвый цветок, который он так бережно собирал, и каждый нелепый фантик, который всё равно оказался на страницах блокнота. Здесь была его жизнь. И Акутагава был рад, что являлся её частью.