Littera scripta manet

Может быть, это было его главной проблемой — пока одни люди селфхармом взывали к помощи, безмолвно привлекая внимание к собственным проблемам, Ацуши это проблемой точно не считал. Как можно считать проблемой собственные наказания? Он ведь... Заслужил это. «Ты не достоин жить» — постоянно говорил голос где-то внутри головы, заставляя рвать волосы на ней. Это безнадёжное тело не слушалось, постоянно испытывая дрожь, поэтому оставалось только проводить по нему ногтями — красные полосы на руках, ногах и груди. Так было легче. Ацуши знал, что пока он не оставляет следов, он может заниматься этим, не привлекая внимания — оно ему было точно ни к чему. С каждым разом полосы на коже болезненно ныли, а Ацуши чувствовал заметное облегчение — он сделал то, чего заслуживал, чего точно был достоин. Снова. Иногда те вещи, которые мы делаем слишком часто, переходят в автоматический режим. Ацуши как обычно сидел на уроке — кажется, литература — и ненавязчиво медленно проводил по коже ногтями, даже не замечая. Акутагава, в отличие от него, заметил сразу. Сидящий на одну парту дальше по диагонали, он внимательно смотрел на то, как простые движения оставляют красные следы, которые сразу после скрываются бесформенно большой тёплой кофтой кофейного цвета. Не было в его глазах осуждения, а всего лишь один вопрос — «Он в порядке?» Это точно задевало сердце. Однако из всех известных тактик «спасения утопающих» Акутагава почему-то выбрал не обращать внимания. Они никогда не были друзьями, но лучше поздно, чем никогда? Акутагава пытался быть ближе: чаще пересекался с Ацуши, шутил над этими «совпадениями». Из простых улыбок такие встречи плавно перетекли сначала в редкие «как дела?», а потом уже в заинтересованные разговоры длинной во все перемены и обед. Затем — назначенные встречи, прогулки. Акутагава ни разу не показал, что он что-то знает или о чём-то догадывается. Да и зачем? Ацуши стал реже ловить себя на негативных мыслях, ведь теперь почти всё его мысленное пространство стал занимать Акутагава и все те вещи, о которых он рассказывал (каллиграфия, живопись, поэзия), и которые он делал (плавные движения рук, немного скованная походка, робкая улыбка). И хоть Акутагава никогда не спрашивал о том, почему Ацуши делает все эти ужасные вещи, а он сам никогда не хотел делиться тем, что убивало его изнутри, всё же этот мир начал обретать краски, становясь ярче. И хоть Ацуши продолжал причинять себе вред, но с каждым днём всё реже. Весь мир стал другим, когда Акутагава нежно покрыл невесомыми поцелуями всю его кожу на руках, груди и ногах. Ацуши больше не смог причинять себе вред, царапаясь, ведь ему казалось, что так он уже не сможет ощутить на себе ту лёгкость мягких губ. А может быть, дело было в другом. Акутагава смог доказать ему, что он точно достоин жить, и должен делать это только так, как ему хочется. А Ацуши доказал, что он намного сильнее, чем любые проблемы, селфхарм в прошлом. Ведь он точно достоин быть любимым. И достоин любить.