Приворотное зелье

Будильник срабатывает в половину седьмого утра. Первое, о чем Дамиано думает, как только открывает глаза: его раздражает одна мысль о том, что в номере кроме него никого нет. Нет, серьезно, они четыре года снимали номера на двоих, а теперь у всех отдельные, потому что, видите ли, не солидно при их уровне тесниться по двое. Даже подушкой бросить не в кого. Он отскребает себя от постели и первым делом утыкается взглядом в исходящую паром кружку кофе на столе. Медленно моргает. Чашка не только не исчезает, но еще и выясняется, что к ней прилагается пачка сигарет и тарелка с сэндвичами. Он судорожно хватает телефон и начинает проверять, кто в сети в такую ранищу, кроме него самого. Онлайн оказывается... Томас. Дамиано с сомнением переводит взгляд с кружки на столе на бодренький зеленый кружок онлайна. Шестеренки в голове скрипят со страшной силой. Его хватает минуты на полторы сложных размышлений, а потом он плюет на все это и уже в который раз обещает себе подумать об этом потом. Кофе остывает, в конце концов. Сюрпризы на этом не заканчиваются. Томас теперь следует за ним неотрывно, буквально как привязанный. Он порывается подавать ему одежду, носит его сумку, которая до этого была “фу, совсем бабская”, покупает какое-то невъебенно дорогущее вино и даже, о боже, тащится на пробежку вместе с ним. Дамиано ждет чего угодно: скандала, попытки поговорить, может быть, даже каких-то требований или предложений, но уж точно не завтраков в постель. Он даже пытается сам завести разговор, но Томас только растерянно улыбается в ответ, а потом оббегает за обеденный перерыв шесть штук табачных лавок, пытаясь найти для него марку сигарет, которые он курит. Терпение Дамиано кончается ровно на второй день. Он мысленно благодарит Бога за Париж и его идеальные сладости, покупает в кондитерской на углу самый дорогой набор пирожных, который у них есть, забегает в Старбакс за кофе и идет... Правильно, искать Вик. Когда он толкает плечом дверь в ее номер, Вик разговаривает по телефону. Он приветственно машет картонной подставкой со стаканами кофе и тихо проходит мимо нее. Вик в ответ закатывает глаза и быстренько сворачивает разговор. -Куда делись те прекрасные времена, когда все ходили ко мне за советами с бухлом? Клянусь, если я буду жрать столько сладкого, то мне придется выходить на сцену в одних крестиках из изоленты, потому что ни один сценический костюм на мне не сойдется! -Это будет твой лучший костюм, дорогая. -Заверяет ее Дамиано и опускает на стол коробку с подношением, аккуратно двигая по столешнице поближе к ней. У него в стакане черный кофе без сахара, у Вик - термоядерно-сладкий и настолько же сливочный латте. -Ну ладно, хорошо. -Вик сменяет гнев на милость и запускает пальцы в ажурную картонную коробочку, извлекая оттуда эклер. -Рассказывай, что там у вас снова? Дамиано рассказывает. …-И он проснулся в шесть утра, чтобы купить мне кофе, а потом пойти со мной на пробежку. Томас. Проснулся. На пробежку! Ты представляешь вообще? Я не понимаю, что происходит! Вик кивает. Вид у нее такой задумчивый и загадочный, что Дамиано не выдерживает и минуты. -Ну что? -Ну, знаешь. -Она осторожно кусает сладкий краешек пирожного и аж жмурится от удовольствия. -Он был у меня вчера вечером. С гребаным тортом! Так вот. Он полчаса носился по моему номеру, прокурил здесь все насквозь и сообщил мне, что раз уж ты все равно теперь знаешь, то он ни за что так просто не сдастся и непременно попробует ухаживать за тобой, потому что хуже уже все равно не будет. -О. -Дамиано тупо моргает, уставившись в свой кофе. -О. Черт возьми. -Ага. -Ухаживать. За мной. -Ага. -Вик слизывает крем с рифленого бочка пирожного и косится на него насмешливо. -Вот блять! -Ага. Дамиано недовольно фыркает. -Бред какой-то. И если ты сейчас ответишь “ага”, клянусь, Вик, это будут последние пирожные в твоей жизни. Вик угрозой нисколько не впечатляется. -А чего ты ждал, собственно? Что он опустит лапки и будет тихо плакать в углу? Если правда думал, то это как раз и есть какой-то бред. Внутри него точно такая же пружина, выкованная из упрямства, как и в каждом из нас. Дамиано молча соглашается. Он и сам понятия не имеет, чего именно ждал. Кому, как не ему знать, что Томас только выглядел пушистым зайкой. На самом же деле он был точно таким же упертым засранцем, всегда готовым пробить лбом закрытую дверь, если потребуется. Как и они все. Вик права. Если бы это было не так, то группы сейчас бы просто не существовало. По крайней мере, в том составе, в котором она есть. Что ж, по крайней мере он теперь представляет, что за странные штуки вокруг него творятся. Он поднимается с кресла и направляется к двери. Вик даже не оглядывается в его сторону. -Знаешь, что в этом самое страшное? -Доносится ему вслед. -Что? -Оборачивается он на пороге. -Утром ко мне приходил Итан, притащил какие-то невозможно вкусные панкейки и аккуратненько интересовался, какого черта у вас происходит. Точно тебе говорю: такими темпами я не влезу ни в одни брюки. *** Дамиано охреневает еще примерно сутки. Потом машет на все рукой и решает расслабиться и получать удовольствие. Серьезно, за ним в жизни никто не ухаживал! Потому что, ну... Вообще-то это он обычно был в отношениях той стороной, которая в десять вечера бегает по чужому городу в поисках свежей клубники. Все это оказывается... Неожиданно приятно. Нет, не так. Это настолько восхитительно хорошо, что он буквально плавится и подтаивает как мороженка в лучах внимания и заботы. Он рассеянно крутит в пальцах свежеподаренные жемчужные бусы, тихо хмыкает и щелкает замочком, застегивая их вокруг шеи. Внезапно выясняется, что Томас знает его вкус как свой собственный. Он точно знает, какой кофе он пьет, что не ест, что будет его раздражать, во сколько его разбудить и когда надо поймать и обнять, чтобы предотвратить атомный взрыв его потрясающего характера. Кофе... Дамиано задумчиво заглядывает в кружку. Какой кофе пьет Джо? Она вообще пьет кофе сейчас? Когда их отношения только начинались, выезд группы на гастроли был грандиозным событием, примерно таким же, как сейчас возвращение в Рим. Они видятся так редко и так мало, что понятия не имеют, что происходит в жизни друг у друга. Вот Томас... Томасу он бы купил самый крепкий черный кофе, какой есть в кофейне и попросил бы насыпать туда совершенно неприличное количество сахара. Ложек пять. Дамиано замирает на месте, прекращая гипнотизировать свою кружку. Это что... Он начал сравнивать Томаса и свою девушку? Он вздрагивает и осторожно отодвигает кофе на другой край стола, будто тот сейчас взорвется у него в руках. Думает немного и возвращает кружку обратно. Ладно, ладно, черт возьми! Он безумно злится. Нет, не на Томаса, разумеется. На Томаса он был способен злиться... Примерно никогда, даже если тот действительно вел себя как последний засранец и невозможно раздражал. Он злится на себя. Он самый отвратительный, самый мерзкий и ужасный человек на свете, но он безумно от всего этого тащится. Нет, правда, ему в жизни никто не уделял столько внимания! Это было нормально и абсолютно логично, не девушки же будут таскать ему фрукты по утрам и дарить красивые бусики? Разум говорил, что все было в порядке, все так и задумано природой, он крутой горячий парень, он - та сторона в отношениях, которая проявляет инициативу. Но что-то внутри него, какая-то маленькая капризная и ранимая часть, та самая, которая требовала ломать дурацкие гендерные стереотипы и туфельки на каблучках повыше, сейчас млела и растекалась от удовольствия. Все эти неуклюжие романтичные жесты давали ему немного возможности быть... Самим собой. Не притворяться смелым и сильным каждую секунду своей жизни и не пытаться сделать вид, что он не паникует, не боится и не расстраивается, и вообще прямо сейчас достанет звезду с неба, стоит только захотеть. Разумеется, он мог бы в любой момент рассказать Джо о том, что его тревожит, попросить помощи или совета. Она выслушала бы его и непременно посочувствовала. Но он никогда не позволил бы себе растечься с ней в ту отвратительную капризную лужу, в которую он иногда превращался после концертов или неудачных репетиций. И, конечно же, в моменты, когда ему особенно нужна поддержка, Джо была далеко, а Томас - рядом, только руку протяни. Ничего страшного же не случится, если он немного, совсем капельку, на это поведется?.. *** Как же ему плохо. И хорошо. И еще немножечко плохо. Но хорошо все-таки больше. Он ужасно упрыгался по сцене, чудовищно натер ногу новыми мартинсами и при этом чувствовал себя совершенно довольным. Живые концерты давали какую-то невероятную отдачу, до краев заряжали энергией и рождали внутри волну желания немедленно сделать что-нибудь хорошее для всех этих людей, которые дарят им столько эмоций. Написать еще сто песен, обнять всех желающих, подписать все на свете протянутые в трясущихся ладошках бумажки! Конечно, через часик эйфория его отпустит и усталость размажет его ровным слоем по кровати в гостинице, но пока... Томас врезается в него практически с размаху, повисает на шее и орет так, будто они не отыграли очередной фестиваль, а второй раз выиграли Евровидение прямо сейчас. Он смеется в ответ, обнимает за талию и прижимает к себе со всей не маленькой дури. Томас становится таким довольным, будто все счастье мира прямо сейчас у него в руках. Дамиано кружится вместе с ним по гримерке, смеется, смотрит, не отрываясь, и почти физически ощущает, как в груди, прямо под сердцем, растет мягонький теплый клубок какого-то незнакомого чувства. Разум отключается буквально на несколько секунд, пытаясь осознать новые ощущения, а потом Дамиано обнаруживает себя вжимающим Томаса в стену и жадно целующим чужие мягкие губы. Томас цепляется за его плечи тонкими жесткими пальцами, сжимает, ничуть не сдерживая силу, и едва слышно стонет прямо в поцелуй. От этого звука вдоль позвоночника продирает целым табуном мурашек. Это их первый поцелуй не в шутку и не на публику, и он ощущается настолько идеально и правильно, что у Дамиано даже мысли не возникает отстраниться. И Томас в его руках такой податливый, такой послушный и так охотно прогибается навстречу каждому движению, даже не пытаясь перехватить инициативу, что ему хочется сжимать тонкую талию ладонями практически до боли и еще каких-то смутных вещей, которые затуманенный мозг пока отказывался нормально формулировать. Он мгновенно решает себе ни в чем не отказывать: проводит ладонями по тощим бокам и сжимает их на талии, толкается языком в чужой рот глубже, чувствуя, как Томас дрожит под его прикосновениями. В себя его приводит очень четкое ощущение, что в бедро сквозь ткань брюк вжимается чужой стояк и, что самое интересное, его собственное тело отозвалось на горячие поцелуи ровно так же. Он осторожно отстраняется, быстро облизывает влажные губы и запускает пальцы в волосы на своем затылке, растерянно их взлохмачивая. -Извини, я... -Начинает он и тут же замолкает. Как-то глупо извиняться за поцелуи, от которых все получили удовольствие. -Правда прости. Черт, я... -Пробует он еще раз. -Если ты скажешь, что не хотел, то я впервые в жизни тебя ударю. -Серьезно обещает Томас. Дамиано ухмыляется в ответ и молчит. Потому что он хотел. Еще как хотел. Томас усмехается, хлопает его по плечу и тянет за собой на улицу. -Тогда все в порядке. Пойдем лучше покурим.