children

Чимин дрожит всем телом, он смотрит заплаканными глазами в сторону детской кроватки. Сам только недавно успокоился, а Юн-и уже долгое время плачет. Чимин понимает, что даже смотреть на лицо сына не хочет, ему надоело постоянно видеть плачущего младенца. Рядом валяется блокнот, там кривым почерком записано время кормления. Но записи уже не помогают — омега запутался, ему страшно, он с самого утра не желал отпускать альфу на работу, но не говорил об этом, просто наблюдал, как тот собирается, как уходит, не оборачиваясь и закрывая дверь, оставив Чимина, как тому кажется, совсем одного. Они даже не разговаривали. От этого невыносимо больно, так теперь будет каждый день. Чимин не чувствует, что он сидит со своим сыном. Его разум поглощают мысли об одиночестве, о том, что он совсем один. Омеге иногда кажется, будто сам он уже и не дышит вовсе, ему о жизни напоминают только болезненные вздохи, возникающие вспышками неожиданно и заставляя сердце стучать быстрее. И от этого очень больно, так хочется прекратить это. Но не чувствовать боль — значит не жить вовсе. А Чимину жить хочется, просто не так. Но иначе он теперь не сможет и оттого считает, что его жизнь на этом закончилась. Омега встаёт, когда понимает, что Юн-и только сильнее начинает кричать. Чимин не устаёт задаваться вопросом, почему ему достался такой беспокойный ребёнок, почему он не может просто лежать. Может, тогда и заботиться о нём было бы проще. Но правда в том, что проще не было бы. — Да сколько можно?! — кричит подросток и поднимает ревущего сына на руки. Ему даже взять младенца удаётся не сразу, он начинает покачивать его. — Почему ты не можешь просто перестать?! Что тебе нужно? — Чимин начинает плакать вместе с сыном. Он укладывает его на свою кровать и подходит к детской, опуская руки на пелёнку и трогая. — Я менял тебе пелёнки, я кормил тебя, ты же не мог так быстро проголодаться, — старается сам себя успокоить омега, но не может. Он уже не уверен, что всё делал правильно. Была попытка залезть в интернет и забить в поисковик самые простые вопросы: «что делать, если ребёнок плачет», но сразу после захотелось выкинуть телефон, лишь бы только не видеть счастливых омег с детьми на руках с обложек статей на первых же вкладках, потому что там наглая ложь, не так это выглядит, не внушает доверия. Чимину так хочется лечь, закрывшись от всего. Ещё и течка до сих пор не проходит, что также раздражает. Когда говорили, что после родов она будет дольше обычного, Чимин и представить не мог, что настолько. Благодарит только себя за то, что не дрожит бессознательно, желая никуда не уходить от запаха альфы. Да, всё болит, да, хочется близости, но умом он ещё может понимать, что это будет неправильно. Для Чимина страшно полностью поддаться инстинктам в бреду. Омега уносит на кухню блокнот, записывает там время и принимает решение покормить Юн-и снова. Лишним это вряд ли будет, но, есть вероятность, что сын успокоится. Чимин разводит смесь, понимая, что, находясь на кухне, он дрожит не так сильно, ведь детских криков не слышно, а иллюзия того, что он далеко, успокаивает. Только кормление не заканчивается ничем хорошим: Юн-и уже через час снова начинает плакать после сна, наверняка, беспокойного, потому что он то и дело хныкал, пока спал. А сейчас… Чимин совсем не понимает, что сейчас происходит. Не понимает, за что ему это. Он берёт на руки сына и молча кладёт к себе на кровать снова. Даже пелёнки не проверяет. Вместо этого он открывает дверь спальни широко и выдвигает оттуда кроватку, оставляя ту снаружи, в зале, у самого входа в спальню. Видеть, слышать, ощущать рядом совсем нет сил. — Ты надоел мне… — омега поднимает сына на руки. Маленький альфа своими крохотными руками словно тянется к теплу рядом, к родному человеку, к своему папе, но Чимина это только добивает. Он не знает, быть может, с Юн-и правда нужно просто посидеть, покачать на руках, попробовать напеть что-нибудь, как ранее это делал Юнги. Чимин хочет сесть обратно на кровать, но понимает, что просто не может — уносит малыша в зал, оставляя там. Он недолго рассматривает карусель с болтающимися игрушками, а потом уходит в спальню, закрывая дверь и ложась на кровать. Чимин жмурится и тянется за лежащей на тумбе пачкой с обезболивающим, но таблеток там больше нет. И вряд ли есть во всей квартире, да и искать не хочется. Для этого нужно выходить. А выйти за пределы спальни — значит снова оказаться рядом с криками. Возникает мысль написать альфе, спросить, что нужно делать, но не хочется. Он тихо скулит от бессилия и утыкается лицом в подушку. Чувствует, как выделяется смазка, и приспускает штаны. Чимин знает, он сам себе не поможет, но и помощь от альфы, который вернётся только вечером, тоже не хочет принимать. Может, после течки станет легче? Будут силы и на ребёнка? Чимин, подумав об этом, даже успокаивается ненадолго. Но правда в том, что это не всё, что нужно маленькому ребёнку. Нужны не только физические силы. Ребёнок нуждается в любви с ранних лет. Нельзя сказать, что малышу достаточно взрослого, который будет просто заботиться о нём. В некоторой степени, да, так и есть, малыша важно вовремя кормить, купать, следить за ним. Но забота и ответственность — это всё же одно, любовь родителя — совсем другое. Чимин не может дать своему сыну ничего из этого. Быть взрослым, который будет заботиться, у него не получается. Дарить любовь — тоже. И он не понимает, как у Юнги получается справляться со всем. Это что-то невозможное. Часы идут незаметно, омега даже не проверяет время. Он теряется в собственном состоянии, то слышит, как сын плачет, то проваливается в сон, но даже во сне не успокаивается — видит перед собой неясные пугающие образы, которые душат его. И приходится просыпаться после страшных снов. В других кошмарах Юнги садится перед Чимином и говорит, что больше никогда не вернётся. Прямо. И Чимин снова просыпается, сдерживает слёзы, сжимая и разжимая в кулаках одеяло. Хватается за живот и едва слышно болезненно стонет, ворочаясь в постели. А Юн-и громко плачет, кричит, и Чимин с новой силой раздражается. Через закрытую дверь всё слышно. Омега ложится на живот накрывает голову подушкой, зажимая возле ушей. Кошмарно. Он слышит, как открывается и закрывается входная дверь, слышит, как альфа вслух задаётся вопросом, что за дерьмо происходит. Подросток натягивает на себя спущенные штаны и укрывается одеялом, а подушку всё-таки убирает. Он знает, что Юнги сейчас будет ругаться, он уже чувствует это. До чего же смешно, раньше Чимина отчитывали взрослые — родители так воспитывали своего сына, а теперь, когда Чимин сам является родителем, его снова отчитывает взрослый. Юнги заходит в комнату. — Какого хрена кроватка в зале? — Мин не здоровается, не спрашивает о самочувствии. — Он задолбал меня, — Чимин с головой прячется в одеяле. Чувства из-за присутствия альфы странные, конечно, но из всего прочего сейчас на первое место встаёт непонятная злость. — Ты менял ему пелёнки? — Нет, — едва слышно шепчет омега. Врёт. Менял же, просто днём. — Кормил? — Нет! — снова врёт Чимин. — Я вообще не трогал его. Я даже встать не мог, — ложь. — Выйди отсюда, меня раздражает твой запах, — Чимин почти ревёт, не желая вылезать из-под одеяла. Чужой запах его не раздражает, наоборот. Но лучше он просто выгонит Юнги, чем признается в этом. — Делай, что хочешь, пусть только не кричит. Юнги действительно уходит, громко хлопая дверью. Чимин не вслушивается, делает ли тот что-то с сыном или нет. Но и без того понятно — конечно, Юнги будет уделять время своему ребёнку. Юнги быстро моет руки и натягивает на себя домашнюю футболку, подбегая к кроватке. Он берёт сына на руки, прижимая к сердцу и прикрывая глаза. — Тихо-тихо, маленький мой, успокаивайся, я рядом, сейчас всё будет нормально, — шепчет Юнги. И ему страшно. Страшно представить, что чувствует совсем маленький альфа, которого просто оставили… одного. Он целует крохотную ладонь несколько раз. Всё происходит так, как и в прошлой раз. Юнги понимает, он снова должен делать всё. Альфа в спальню заходит, не обращая никакого внимания на омегу, достаёт из шкафа чистую пелёнку в кроватку, уходит в зал, так ничего и не сказав. Юнги устал после работы. Но сейчас он вынужден своё состояние ставить на последнее место, позаботиться о ребёнке, рядом с которым не было взрослого целый день. То, что Юнги справляется, не означает, что он будет справляться всегда. Но он осознаёт, что выбора у него нет вовсе. Изначально не было. Покормить Юн-и альфа решает в последнюю очередь. Он заходит на кухню и на тумбе замечает неполную бутылочку с молочной смесью и валяющийся рядом блокнот с обозначениями времени. «Всё же кормил?» — мелькает мысль в голове мужчины. Юн-и снова хнычет. Альфа теряется и выглядывает в зал. И помимо детского плача умудряется услышать всхлипы из спальни. Юнги сдерживает тяжёлый вздох, вновь смотрит в блокнот, не зная, записывал ли Чимин время, когда уже покормил, или, может, расписывал себе распорядок заранее. Но перелистывает страницы и пишет заново, кусая щёку изнутри. Покормить и успокоить Юн-и труда не составляет. Но Юнги сам очень сильно хочет лечь спать, когда он аккуратно укладывает сына в кроватку. Маленький альфа, глядя на отца, строит какие-то гримасы, он будто улыбается неосознанно. Юнги не сдерживается и протягивает свою руку к маленькой ладошке, поглаживает детские пальчики, устало улыбаясь. Юнги, подняв взгляд, смотрит на дверь спальни напряжённо. Ему бы сейчас о себе позаботиться, элементарно нужно поужинать и хотя бы несколько минут провести в спокойствии после рабочего дня, поспать. Но у него вообще-то ещё один ребёнок. Кто, если не Юнги, поможет подростку и побудет рядом? Выбора снова нет. Мин заглядывает в комнату после того, как убеждается, что Юн-и успокоился. А вот Чимин не успокаивается. Омега не обращает никакого внимания, не поворачивается, когда слышит шаги в свою сторону, но плачет уже практически бесшумно, сдерживая всхлипы. — Чимин, — вздыхает альфа, усаживаясь на кровать. Ему не разрешали, но и не отталкивают. И Юнги замечает, что гнездо больше не выглядит уютно. — Он не ел в последний раз, я не знаю, что делать, он кричит и кричит без конца, я не могу уже, не могу, — Чимин не смотрит на альфу, продолжая плакать в подушку. — Заметь, сейчас он больше не кричит, — Юнги убирает одеяло. — Весь горишь. Жарко, да? — в ответ вновь одни лишь всхлипы. — Ну чего ты, маленький, — тяжело вздыхает альфа и только после задаётся вопросом, откуда взялось это ласковое и странное прозвище. Он сегодня думал о том, что с Чимином стоит быть нежнее. Чимин садится, вытирает глаза. Ему ведь хочется прижаться к альфе, очень хочется. Дело только в физиологии или же нет — думать он не хочет, но прямо сейчас оба сдерживают себя и свои желания, однако оба не знают, как долго это будет продолжаться. — Давай, садись ближе ко мне, — альфа в итоге сам устраивается максимально близко. Чимин жмурится, но уже чувствует себя менее напряжённо. Как минимум, детских криков больше не слышно, что не может не радовать. — Тебе жарко? — переспрашивает старший. — Хочешь переодеться? — Нет, не думаю. Позже, — мотает головой омега. — Юнги, извини меня. Я обещаю, что буду больше стараться, когда моё самочувствие нормализуется. Юнги остаётся только кивнуть. Он вспоминает слова Чонгука касательно течки, ведь бета говорил верные вещи. Можно прислушаться и… Не комментировать. — Ты не хочешь поужинать? — предлагает Юнги. — Нет… — Чимин снова начинает тяжело дышать. — Выйди, пожалуйста. Я… Я теку, — омега отодвигается. А потом, немного подумав, негромко произносит: — И ты можешь передвинуть кроватку обратно, если хочешь. — Юн-и будет лучше здесь, — встаёт альфа, не комментируя то, что сказал омега перед разрешением передвинуть кроватку обратно в спальню. Альфа справляется со всем намного быстрее, чем Чимин, он возвращает кроватку на место и бережно укладывает туда сына: — Если тебе плохо, я могу позаботиться о нём сегодня, — спокойно проговаривает Юнги, зная, как много обид прячет внутри себя, как ему хочется выспаться перед рабочим днём. Когда-нибудь его добьёт то, что он подавляет свои собственные чувства, оставляет внутри слишком многое. Но и времени с этим разбираться нет. Все ли молодые родители игнорируют собственное состояние ради ребёнка? Речь не о Чимине, речь о тех, кого родителями назвать можно. Потому что юного омегу отчего-то язык не поворачивается назвать папой. Юнги сегодня на работе пришёл к выводу, что и самого себя отцом называет с трудом, но он хотя бы уже не ребёнок. По крайней мере, так он думает. Юнги не говорит с Чимином больше. Не хочет просто сидеть рядом, но он ему ничем не поможет, а Юн-и, на удивление, спит спокойно весь вечер, не плачет. В квартире тихо, но атмосфера давит. Юнги ужинает в одиночестве, спать ложится, понимая, что Чимин сам не вышел из комнаты. Возможно, к нему всё же следует зайти, может, всё же отвести в душ и помочь с чем-нибудь, но Юнги думает, что это будет слишком. Чимин хоть и ребёнок, но… не настолько. А на сердце всё равно беспокойно, но Юнги себе не позволяет даже просто заглянуть в спальню. Нужно сосредоточиться только на себе и на своём состоянии хотя бы ненадолго, попробовать выспаться перед рабочим днём, потому что на работе нужно стараться. Юнги даже думать не хочет о том, что его могут понизить, он должен хорошо работать. Но ночью Юнги просыпается. Слышит сквозь сон что-то похожее на тихие стоны, на скулёж. Он садится, спустив на пол ноги, смотрит в темноту, моргая несколько раз. Тянется за лежащем на подлокотнике телефоном и, щурясь, проверяет время. Три часа ночи. Альфа вслушивается, понимает, что слышит из спальни вовсе не плач сына. Он слышит Чимина. Сердце снова от волнения бьётся сильнее, но, видимо, это тот самый момент, когда стоит проверить самочувствие омеги. Юнги встаёт и тихими шагами доходит до спальни, приоткрывает дверь, понимая, что прав, ведь в кроватке маленький альфа спит спокойно, не хнычет, а вот Чимин скулит и ёрзает в постели. Мин стоит на месте некоторое время и смотрит, сомневаясь, должен ли он подходить сейчас. Спит ли сам Чимин? — Чимин? — шепчет альфа и подходит ближе, протягивает руку к омеге, оглаживает лоб и убирает лохматую чёлку. Чимин горит. Он морщится из-за прикосновения, но не от отвращения. Потому что стоит альфе убрать руку в сторону, Чимин отодвигается тоже, будто хочет вновь ощутить прикосновение, будто это то, что ему сейчас нужно. Присутствие альфы рядом. Нет, не только присутствие, не только запах. Прикосновения. Юнги теряется. Он рядом садится, напуган немного, потому что не видел Чимина… таким. Тот приоткрывает глаза, но взгляд его всё равно затуманен, и дело вовсе не в том, что подросток сонный. Это та самая течка, то самое состояние полной беспомощности и полное непонимание происходящего, когда инстинкты кружат голову и затмевают разум, когда хочется одного. И Юнги может это почувствовать, потому что пахнет Чимин иначе. Такого ещё не было. И альфа знает, что, если он не уйдёт прямо сейчас, то он не сможет уйти совсем. Но вредить омеге не хочется. Чимин может быть в любом состоянии, а Юнги всё равно будет его спрашивать. — Тебе нужна помощь? — Юнги наклоняется, проводит руками по плечам подростка и гладит через ткань мятой футболки, которую омега, видимо, надел перед сном. Чимин вновь ёрзает, стоит альфе ещё приблизится, кивает. Юнги чувствует тепло тела младшего, даже когда не касается его. И становится жарко невероятно. — Я собираюсь помочь тебе, Чимин-и, — говорит Юнги на всякий случай, он берёт одеяло за уголки и кутает омегу. Он предупреждает его в последний раз, но ответа не слышит, Чимин только снова кивает, моргает несколько раз и тянется к шее старшего, как только оказывается в сильных руках. Юнги, закутав омегу и взяв на руки, принимает решение отнести в зал, к себе на диван. Чимин прижимается к нему, хнычет, как только альфа его бережно укладывает на спину, потому что хочется прижаться снова. Юнги сглатывает и наклоняется к лицу младшего. Проводит пальцами по щеке, спускаясь к шее. Чимин вздрагивает, не совсем осознаёт происходящее, а Юнги целует шею, чуть покусывая. Он отстраняется, нависнув над омегой — тот дышит тяжело, как и альфа. Юнги прикрывает глаза ненадолго. Он не может себе позволить просто взять и наброситься на течного омегу, он не собирается делать этого. Кем он будет после такого? Течка — не оправдание. А потому он вслух предупреждает о своих последующих действиях. Чимин, хоть и согласился принять помощь, должен знать, что будет происходить. — Я собираюсь раздеть тебя, — шепчет Юнги и заводит руки под просторную футболку, оглаживает ладонями живот, пальцами проводит по рёбрам и, наконец, стягивает одежду, позволяя себе кончиком пальца провести по шраму от кесарева. Он омегу избавляет и от белья тоже, кидает его в сторону, но не далеко — рядом с диваном, туда же, куда и футболку. Альфа опускается к шее и снова целует, позволяет себе расцеловать всю шею омеги, который и сам кладёт ладони на плечи альфы, всё ещё извиваясь под ним от переполняющих чувств. Но чувства их переполняют разные. Чимин с ума сходит от инстинктов, это просто его омежья сущность, это природа. И не более. Юнги тоже поддаётся инстинктам, несомненно. Но ведь Юнги ещё и… любит. Признаёт он это или нет, может ли он вслух произнести это или нет, но любит. И сейчас им движет не только животное желание взять омегу, но действительно помочь, любить. Чимин выгибает спину, ноги сам уже разводит немного, шепчет неразборчиво что-то, умоляет: — Пожалуйста, Юнги, — в уголках глаз подростка скапливаются слёзы, которые тут же стекают вниз. Альфа сцеловывает маленькие капельки, кивая омеге. Юнги и с себя снимает футболку, но от штанов избавляться не торопится. Чимин просит помощи, но не уточняет, чего именно он хочет. А ранее он всегда соглашался только на одно. У них есть некие… границы. И Юнги от этого хочет вымученно простонать, кулаком ударить по подушке и присвоить себе омегу, но он себе никогда не простит этого. Чимин не соглашался на секс. У Юнги тоже есть потребности, прямо под ним течный омега, который недавно родил ему ребёнка. Альфа вынужден поставить себя и своё состояние на второй план. Снова. Юнги тянет омегу за бёдра на себя. Сейчас он, игнорируя собственное горящее желание, поможет Чимину, приставляя пальцы к ложбинке между ягодиц, где до ужаса мокро и горячо. Тот мычит тихо, дышит ещё чаще, потому что Юнги аккуратно массирует вход и постепенно проникает двумя пальцами, заставляя выгибаться. Юнги шипит, когда омега шепчет его имя, третий палец добавляет, начиная двигать ими быстрее. Чимина от удовольствия подкидывает, и он в забытии издаёт громкий звук, никак его не приглушая. А Юнги понимает, что таким он не видел омегу никогда — ни во время их первого раза, ни во время обнюхивания. Мин отбрасывает мысль закрыть рот младшего ладонью, чтобы заставить быть тише. Вместо этого он наклоняется к пухлым губам, целуя и продолжая двигать пальцами. Чимин хнычет из-за резких движений внутри, но на поцелуй отвечает — шевелит губами неумело. Стонет теперь в его горячий рот и качает бёдрами в такт пальцам Юнги, чтобы каждое их проникновение прошивало его стократно. Кончает Чимин с громким стоном, но Юнги продолжает целовать, кусает истерзанные губы чуть грубо, ведь самому хочется взвыть от бессилия, потому что больше он ничего не может, права не имеет взять омегу. Он расцеловывает лицо младшего. Омега всё ещё дрожит, но уже не от желания, а от удовольствия. Дышит тяжело, бормочет что-то, но глаза прикрыты, а брови сведены от ещё не отпустившей волны удовольствия. Юнги трётся своим лбом о чужой, он так близко, что подросток может чувствовать его возбуждение. Юнги соврёт, если скажет, что не надеется услышать просьбу Чимина о продолжении. Но этого не происходит, омега обмякает и поворачивает голову в сторону, восстанавливая дыхание. Он впервые за всю течку по-настоящему удовлетворён. Юнги ругается шёпотом, кутает омегу в одеяло и встаёт, направляясь быстрым шагом в душ. Он уже не уверен, что сделал бы хоть что-то, даже если бы получил разрешение. Чимин всё ещё не в себе. Юнги остаётся только заняться самоудовлетворением, чтобы сбавить собственное возбуждение. То ли плакать хочется, то ли ругаться, поскольку чувствует он себя отвратительно. Он ведь не животное, но он так сильно хочет его. Он никогда не хотел никого так сильно, как желает Чимина. Только Чимина. Он, хоть и сдерживается, но не знает, как долго сможет чувствовать себя нормально. Не станут ли желания гневом, не сорвётся ли он? Альфа обливается холодной водой в душе, мотая головой во время размышлений. Это отрезвляет и возвращает способность мыслить здраво. Он не сорвётся. Не навредит омеге. Но Юнги не понимает, почему так страдает и нормально ли, что ему так плохо. — Соберись уже наконец, животное, — шипит он самому себе, жмурится, снова растирая лицо холодными ладонями. Ему нельзя хотеть, иначе он действительно станет тем, кого не волнуют чувства омеги, тем, кого парят только собственные инстинкты и самочувствие. И ему страшно представить, что будет во время гона. Юнги выходит из ванной и садится рядом со спящим омегой. Тот не скулит во сне, только сопит тихо. Юнги слушает ровное дыхание, закрыв глаза. Он всё-таки потерял контроль над собой, над своими чувствами тогда, когда полюбил Чимина.