Долгий путь домой

Время близится к обеду, и Фрерин потешно зевает, широко раскрывая маленький рот. Настала пора дневного сна, и малыш становится немного капризным: недовольно возится на руках у Дис, пока та не устраивает его полулежа. Торин с улыбкой наблюдает, как зевнув очередной раз, Фрерин тут же начинает грызть игрушку, которую до этого держал в пухлом кулачке. Торина в тронном зале ждут советники и архитекторы - до обеда нужно обговорить ключевые моменты строительства нового тоннеля на месте старого рудника, но Торин не торопится уходить. Он с жадным интересом наблюдает за возней внука, оправдывая свою задержку необходимостью обсудить с сестрой уровень заполненности зерновых хранилищ - все же на носу очередная ярмарка в Дейле - можно пополнить запасы. Когда приходят Кили с Халой и полусонный малыш мягко перемещается на руки любимому дядюшке, пока нежно улыбающаяся мама тихонько мурлыкает ему колыбельную, Торин ощущает, как сердце переполняет радостью и нежностью. И он навсегда хочет забыть то время, когда боялся даже надеяться, что беременность Халы может разрешиться благополучно, когда он так боялся за свою семью, что совершенно потерял покой. Новость о беременности Халы поселила в сердце Торина страх, и в груди ныло всякий раз, когда он видел, как светится радостью лицо Халы, как счастлив Фили, как улыбается Дис и как веселится Кили, стараясь при каждом удобном случае потрогать живот Халы. Торин ежедневно справлялся у Оина о самочувствии и здоровье невестки, и каждый раз лекарь отвечал, что и у будущей мамы, и у малыша все хорошо, но страх не отпускал короля. Глядя на то, как веселятся гномы, празднуя известие о скором рождении наследника рода Дурина, Торин чувствовал горечь и глухую тоску. Торину казалось, что время ускорило свой ход, неотвратимо приближая беду. Он и оглянуться не успел, как угловатая худоба Халы исчезла без следа, в движениях появилась тягучая плавность, Хала симпатично округлилась и начала ходить в просторных платьях. Фили рядом с ней весь светился от радости и гордости, а Кили старался проводить с Халой каждую свою свободную минуту, не отлипал от ее живота и пребывал в бурном восторге, чувствуя, как толкается изнутри малыш. Все эти счастливые улыбки словно резали Торина ножом – разве они не понимают, чем все закончится? Спустя еще два месяца живот Халы стал совсем большой, и ей уже стало трудно ходить. От вида того, как Хала, потирая рукой ноющую поясницу и тяжело опираясь на руку Фили, медленно бредет по коридору, Торина охватывал самый настоящий ужас. Все доклады Оина о том, что принцесса, несмотря на трудности, вполне сносно справляется, совершенно не успокаивали. Ведь даже прибавив в весе, Хала все равно оставалась слишком худой по сравнению с любой гномкой. А для того, чтобы выносить и родить здорового малыша, женщинам подгорного народа требовалось немало сил, здоровья и выносливости. Поэтому видя, каких усилий стоило Хале в ее теперешнем положении просто пройти по коридору, Торин не мог не думать о том, что дальше будет только хуже, и что в итоге все это обернется страшной трагедией. Дис сердилась на него за такие предположения, ругалась, запрещала даже думать о подобном. И еще неустанно пеняла за то, что своим угрюмым видом он только пугает Халу. Торин и сам это понимал, но взять и поверить, что все будет хорошо, просто не мог. Он неустанно думал о том, что если бы Хала не понесла, они с Фили могли бы прожить вместе долгую счастливую жизнь в любви и согласии. Мысль о том, что этот ребенок вовсе не благословление Махала, а его проклятие - наказание за то, что Торин не смог противостоять власти Аркенстоуна, все чаще посещала короля. Махал мудр: чтобы заставить сполна ощутить утрату, он сначала позволил привыкнуть к Хале и полюбить ее. Дис снова сердилась, видя Торина мрачным и угрюмым, но он ничего не мог с собой поделать. Первая по-настоящему крупная ярмарка в Дейле немного отвлекла Торина от его печальных мыслей. Эребору давно пора было восстановить все торговые связи и вновь обрести прежний вес и могущество. Торин жаждал вернуть те времена, когда к королю под горой ездили на поклон правители и наместники, признавая величие и силу Эребора, богатство и власть рода Дурина. Воспоминания об этом наполняли сердце Торина гордостью. Он отправил во главе посольства Фили и Кили, снарядив им в помощь Балина. Сам же гору покидать не стал, решив, что это удачный момент для принцев проявить себя в качестве дипломатов и переговорщиков. В Фили Торин не сомневался – тот частенько присутствовал на встречах с послами и активно принимал участие во всех обсуждениях. А вот Кили не помешает немного подучиться вести такие беседы. Конечно, оба они еще слишком молоды, и даже у Фили недостаточно опыта, но Балин не зря носит гордый титул Первого советника короля. Опыт и мудрость седовласого гнома не раз сослужили Торину добрую службу – лучшего помощника и учителя для наследников династии не сыскать. Чаяния Торина оправдывались: мальчишки и Балин справлялись на отлично – количество подписанных договоров и торговых соглашений увеличивалось с каждым днем. В Эребор потянулись обозы с продовольствием. Дис заправляла в кладовых, которые под ее руководством были отчищены, тщательно отмыты и теперь заполнялись продуктами до верху – совсем, как в старые добрые времена. Когда Трор сидел на троне, хранилища Эребора всегда ломились от запасов, и его внук, став королем величайшего из семи гномьих королевств, не собирался менять эту традицию. Торин ощущал себя почти довольным, вот только тревожно ныло в груди, словно в ожидании беды. Пока Фили и Кили были в отъезде, а Дис занята в кладовых, Хала в основном проводила время в компании подруг и прислужницы. Ходить Хале теперь стало совсем тяжело. Торин частенько видел, как Хала садится отдохнуть на лавочках, которые Фили поставил специально для нее в коридорах. Оин по-прежнему говорил, что Хала неплохо справляется, но теперь уже не скрывал своего беспокойства по поводу предстоящих родов: ребенок довольно большой, а сама Хала слишком маленькая. Торин боялся, что его худшие опасения и страхи вот-вот сбудутся. Он каждый раз с тоской провожал взглядом хрупкую фигурку, медленно и тяжело идущую в сопровождении кого-то из женщин. Торину хотелось пойти вслед за Халой, взять ее под руку, помочь ей подняться по ступенькам и лично убедиться, что она благополучно добралась до места назначения. Однако, как бы сильно Торину не хотелось неотступно быть рядом с Халой и, по возможности, не отходить от нее ни на шаг, он не решался подойти к невестке. Дис была права: он не умел сдерживать свои эмоции, они все отражались у Торина на лице, и взгляд Халы при виде его сразу становился растерянным и испуганным. Торин совсем не хотел ее пугать, поэтому благоразумно держался подальше. Но однажды, направляясь в свой рабочий кабинет в сопровождении пары советников, Торин увидел, что Хала идет по коридору совершенно одна. И это стало для него последней каплей, переполнившей чашу терпения – Торин больше не собирался наблюдать со стороны. После обмена приветствиями, Торин раздал своим советникам указания и поспешил вслед за Халой, которая, как оказалось, направлялась в библиотеку. Девочка явно волновалась в его присутствии, король заметил, как сразу напряглись ее плечи, и Торин почему-то всю дорогу не мог отвести взгляд от этих худеньких напряженных плеч. В библиотеке их встретил Ори. Кивнув на приветствие летописца, Торин уселся за один из столов так, чтобы Хала оставалась в поле его зрения, и, развернув свиток, принялся читать доклад изыскателей, обнаруживших на дне одного из почти выработанных железных рудников залежи алмазов. Хала выбирала книги долго и тщательно, а когда, наконец, закончила, Торин почему-то удивился, увидев, что все выбранные ею книги, судя по украшенным традиционными гномьими орнаментами и драгоценными камнями переплетам, были на кхуздуле. Торин как-то никогда не задумывался над этим вопросом раньше, но отчего-то был уверен, что Хала читает книги на весторне, узнать, что он ошибся в своих предположениях, оказалось неожиданно приятно. Из выбранных книг, Хала взяла с собой только одну, а остальные оставила Ори, который пообещал принести их в покои Халы самостоятельно. С книгой подмышкой Хала покинула библиотеку. Разумеется, Торин тут же поднялся и отправился за ней. Он заметил, что плечи Халы вновь напряглись, и она даже постаралась идти быстрее, что в ее положении было достаточно трудно. Также Торин заметил, что Хала ни разу не остановилась и не присела отдохнуть на лавочках, которые поставил для нее Фили. Нехорошо. Торин поймал себя на том, что снова хмурится. Как он и предполагал, Хала направлялась на старую дозорную площадку, где часто гуляла по совету Оина. Торин с неодобрением наблюдал, как запыхавшаяся, немного бледная и явно уставшая Хала упорно поднимается по ступеням, и старался держаться поближе, на случай, если ей вдруг станет плохо. Когда они, наконец, добрались наверх и вышли на ту самую старую дозорную площадку, о которой Торин так много слышал от Дис и племянников, Хала устало опустилась в кресло-качалку. Всего их было два и, что особенно удивило Торина – кресла были деревянные. Хала выбрала то, что было дальше от входа. Торин, однако, не спешил занимать второе. Он остался стоять в дверях и оглядывался вокруг с неподдельным интересом. Старую дозорную площадку превратили в, кто бы мог подумать, самый настоящий сад. Вокруг было полно зелени: многочисленные кусты с яркими зелеными листочками, молодое деревце с темно-зеленой кроной, а на фоне малахитовых вазонов глубокого зеленого цвета пестрыми яркими пятнами выделялись цветы. Здесь еще и бабочки порхали. Подивившись увиденному, Торин покосился на кресло-качалку, но садиться в него не стал – все же он как-то не слишком доверял деревянной мебели, тем более, когда она выглядит такой ажурной и легкой – одним словом ненадежной. Торину совсем не хотелось сломать кресло и расстроить этим Халу. Поэтому он просто привалился к косяку и снова достал свой свиток, чтобы продолжить чтение. Хала тем временем тоже читала. Между ними повисла уютная тишина, и только листья тихонько и умиротворяюще шелестели от легкого ветерка. Торин иногда с беспокойством поглядывал на Халу – ведь после подъема по лестнице она явно выглядела очень уставшей. Но, спустя какое-то время дыхание Халы выровнялось, она успокоилась, бледность исчезла, а на щеках даже появился легкий румянец. То, что произошло дальше, Торин очень не любит вспоминать, потому что тогда он сильно ошибся насчет Халы. Ошибся не в первый раз, разумеется, но именно та ошибка почему-то для него самая горькая, и именно за нее он чувствует себя особенно виноватым. Никаких плачевных последствий та ошибка, слава Махалу, не имела, но воспомининия о ней каждый раз отдаются глухой болью в груди. Торин уверен - все дело в том, что это был первый раз, когда он, действительно, пытался сделать что-то для Халы, помочь ей, а в результате чуть все не испортил. Торин с тех пор так ни разу и не был на старой дозорной площадке. А ведь тогда все начиналось вполне невинно: они с Халой были заняты чтением - Хала сидела с книгой в кресле-качалке, а сам Торин стоял, прислонившись к косяку, и изучал свиток с докладом. Спустя какое-то время, Хала отложила книгу и вздохнула. Торин тоже оторвался от чтения и принялся наблюдать, как она осторожно и немного неуклюже поднялась с кресла и подошла к перилам. Облокотившись на них, Хала еще раз тихонько вздохнула, и стала напряженно всматриваться вдаль. Плечи ее поникли, и Торину отчего-то показалось, что Хале сейчас одиноко, что она тоскует. Торина кольнуло обидой и разочарованием, потому что в этот самый момент Хала смотрела в сторону Долгого озера, на берегу которого располагался Эсгарот. Неужели Хала до сих пор хочет вернуться туда? Разве ей плохо здесь с Фили? Неужели даже не смотря на те чувства, что она испытывает к нему, на привязанность к Кили и Дис Хала не оставляет надежды покинуть Эребор и мечтает жить среди людей? Может, поэтому она так радуется каждой поездки в Дейл? К обиде и разочарованию добавилось немного злости: нет, Торин, конечно, понимал, что Халу тянуло к своим сородичам и к родному городу, но неужели ей, и правда, было так плохо здесь, что она так отчаянно вглядывается вдаль? Хала, наконец, отошла от перил и, как показалось Торину, хотела снова сесть в кресло, но, встретившись с ним взглядом, отчего-то вдруг передумала. Вместо этого она неуверенным скованным движением подхватила свою книгу, а потом поспешно и неловко проскользнула в дверь мимо Торина. Естественно, Торин немедленно отправился следом – ведь Хале предстоял спуск по лестнице. И хорошо, что он шел достаточно близко, потому что Хала спускалась слишком торопливо и неаккуратно, а когда буквально на последней ступеньке вдруг споткнулась и чуть не упала, то король как раз успел в последний момент придержать ее за плечо. Хала сбивчиво и смущенно поблагодарила его, а потом с радостью поспешила навстречу Дис. Прежде чем увести явно уставшую и переволновавшуюся невестку, сестра одарила Торина очень сердитым взглядом – похоже, Дис винила его в том, что он напугал Халу. На ужине в тот день Хала не появилась – слишком устала и легла пораньше. Так что кроме самого Торина и Дис в Малой обеденной зале был только Двалин, но и он ушел пораньше – торопился присутствовать на вечерней смене караула. Дис молчала до конца ужина, решив, видимо, не портить ни себе, ни брату аппетит. Но, едва ужин закончился, она не преминула высказать Торину все, что думала о его бестактном поведении, отругала за то, что испугал Халу, таскаясь за бедной девочкой с хмурой и кислой физиономией, за то, что ждал только плохого, упорно не желал верить в рождение здорового малыша, в то, что и с самой Халой, и с ребенком все будет хорошо. Дис выглядела ужасно сердитой, в сердцах обозвала его старым дураком, и Торину нечего было возразить, потому что она была абсолютно права. Но Торин даже помыслить не мог о том, чтобы позволить Хале совсем одной бродить по Эребору – стоило только представить, что никого не окажется рядом, чтобы помочь в нужный момент, и сердце сковывало ужасом. Поэтому Торин молча сносил все упреки сестры – вполне заслуженные и справедливые упреки, но собирался и дальше приглядывать за Халой в отсутствие племянников. Он, честно говоря, уже успел сто раз пожалеть, что отправил их в Дейл на эти несколько дней. Но сделанного не воротишь, и Торину оставалось только молить Махала о милости и не спускать с Халы глаз. Поэтому на следующий день он снова провожал Халу и в библиотеку, и на старую дозорную площадку, и в Малую обеденную залу на обед и ужин. Торин честно старался выглядеть не таким угрюмым, несмотря на обуревающие его страхи, и даже попытался улыбаться. Получилось не слишком хорошо, а потом он вновь поймал тоскливый взгляд Халы, направленный в сторону Эсгарота, и старательно поддерживаемое доброжелательное настроение Торина испортилось окончательно. Похоже, она, и правда, мечтает вернуться к людям. А Торину-то казалось, что Эребор все же стал для Халы домом, но, как оказалось, ошибся. Торин чувствовал жгучую, заставляющую стискивать зубы и кулаки, ревность. За ужином Торин старался в основном смотреть в свою тарелку и не встречаться взглядом с Дис, потому что он снова не смог совладать со своими эмоциями, и Хала явно была напугана. Опять. Сестра ему это так просто не спустит. Торин покосился на Халу и только кулаки стиснул от бессильной злобы на самого себя: бедная девочка аж чуть не плачет, явно расстроена, губы кусает и отчаянно поглядывает на Дис. Торин только вздохнул. Есть совсем не хотелось. Выслушав от рассерженной сестры заслуженные упреки, Торин решил не подходить к Хале хотя бы какое-то время, но, разумеется, предварительно убедился, что она не останется в одиночестве. К его большому облегчению, Тарис весь день не отходила от юной принцессы, и Хала в ее присутствии выглядела гораздо более спокойной и улыбчивой. Однако оставаться в стороне слишком долго Торин не мог. Ночью ему снились кошмары, наполненные разрывающим сердце горем, и на следующее утро Торин встретил Халу, едва та вышла из своих покоев. Дис в этот день была очень занята, и король целый день ни на шаг не отходил от невестки. А еще снова не смог сдержаться и нахмурился, заметив короткий тоскливый взгляд в сторону Эсгарота. Торин упорно гнал от себя страхи и очень старался верить, что с Халой и малышом ничего не случится. Он даже пытался не обращать внимания на все эти взгляды в сторону Эсгарота. Потому что пугать Халу ему не хотелось, а находиться сейчас не рядом с ней он просто не мог. Торину казалось, что его старания не проходят даром, и Хала за последние пару дней немного привыкла к его присутствию рядом. Во всяком случае, она уже не пыталась поскорее сбежать и даже останавливалась, чтобы присесть и отдохнуть на лавочках в коридоре, чего прежде в его обществе никогда не делала. Раньше Хала, наоборот, всегда старалась побыстрее добраться до места назначения, где Торину уже не обязательно будет подходить к ней так близко, как в коридорах и, особенно, на лестницах. Торин, в свою очередь, тоже привыкал сдерживаться и не слишком явно демонстрировать эмоции. Поэтому, когда они с Халой снова проводили время вдвоем на старой дозорной площадке пару дней спустя, король очень старался не зацикливаться на том, что Хала едва заметно, но очень уж часто поглядывает в сторону Эсгарота. Хотя в его присутствии она обычно старалась этого не делать. Эти взгляды украдкой бесили Торина неимоверно. Ему хотелось ругаться, накричать на Халу, чтобы она поняла, что ее дом теперь здесь, в Эреборе, и что он, Торин, ни за что не позволит ей вернуться назад к людям, что никогда ее не отпустит. Когда в какой-то момент Хала поднялась из своего кресла-качалки и подошла к перилам, напряженно вглядываясь вдаль, Торин даже почти решился сделать это. Но Хала постояла совсем недолго и вскоре снова вернулась в кресло, поэтому Торин чудом смог удержаться и не дать выход чувствам, бушевавшим внутри, желанию ревностно оберегать женщину не так давно, но теперь уже навсегда ставшую частью его семьи. Не смотря на то, что Торин смог сдержаться и не накричать на Халу, придать своему лицу прежнее спокойное выражение Торину удалось далеко не сразу. Он даже на какое-то время совершенно забыл, что Фили и Кили должны были вернуться в Эребор именно сегодня. А вспомнил об этом, только услышав быстрые шаги на лестнице. Хала поднялась навстречу вбежавшему на дозорную площадку Кили, который, обменявшись с Торином приветствиями, осторожно заключил ее в объятия. Кили никогда Халу не отпустит. Не позволит ей уйти, покинуть Эребор и вернуться к людям - Торин точно знал, и эта мысль приносила некоторое успокоение в его сердце. Видеть беспокойство на лице Халы, когда Кили сообщил ей, что Фили пришлось задержаться, тоже было неожиданно приятно, как и то, насколько она расстроилась, узнав, что муж приедет только через два дня. Еще приятней было наблюдать, с каким нетерпением и с какой нежностью Хала читала переданное ей от Фили письмо. Все эти эмоции Халы были для Торина словно бальзам на его исстрадавшуюся душу. Он даже почувствовал, что невольно перестал хмуриться. Но его радость закончилась в тот момент, когда Хала, дочитав письмо, со счастливой улыбкой прижала его к груди, а потом подошла к перилам и Торин снова увидел ее опущенные плечи и тоскливый взгляд. Вот только он неожиданно понял, что Хала смотрит вовсе не в сторону Эсгарота, а в сторону Дейла… где сейчас был Фили. Смотрит, прижимая к сердцу его письмо. От осознания собственной глупой ошибки Торин ощутил небывалый прилив злости на себя. Дис была права: вот же старый дурак! В памяти тут же всплыли все испуганные взгляды, что бросала на него Хала, ее неуверенные, скованные движения, и то, как она кусала губы, стараясь не заплакать во время ужина. Бедная девочка. Все эти воспоминания не только заставляли Торина злиться на себя еще больше, но почувствовать еще и ужасный стыд – ведь Хала все это время скучала по мужу, ей было одиноко, а Торин, вместо того, чтобы посочувствовать, поддержать и подбодрить, только злился, чем ужасно ее пугал. И, как будто в подтверждение своих мыслей, Торин заметил во взгляде Халы страх и неуверенность, когда она, наконец, отвлеклась от созерцания Дейла и обернулась. От этого Торин почувствовал себя совсем уж виноватым – сколько же Хала по его вине натерпелась! Испуг на лице Халы постепенно исчез, сменившись немного растерянным выражением, а потом Кили, стоящий рядом с Халой у перил и едва не изнывающий от нетерпения потрогать ее живот, отвлек Халу болтовней. Торин не стал дожидаться окончания рассказа о том, как Фили и Кили пытались договориться с одним из харадских торговцев, который совершенно не понимал и не говорил ни на всеобщем, ни на кхуздуле. Король тихонько покинул старую дозорную площадку, оставив Халу на попечение своего младшего племянника. Следующие два дня Кили ни на шаг не отходил от Халы, затем из Дейла вернулся Фили, а Дис, которая все последнее время была очень занята в хранилищах и кладовых Эребора, распределив, наконец, по местам хранения содержимое последних обозов, смогла вздохнуть свободно. Дис и прежде каждую незанятую разбором продуктов минуту старалась находиться рядом с невесткой, но свободного времени у нее в те дни было слишком мало, поэтому сейчас Дис обратила на Халу все свое внимание. Теперь юная принцесса больше не оставалась без присмотра, и Торин решил, что ему лучше держаться от нее подальше - он и так уже дел наворотил. Но теперь Торин нет-нет, да и ловил на себе напряженный, взволнованный взгляд Халы и винил себя в том, что являлся причиной этих переживаний. Что же до переживаний самого Торина, то они только усилились с тех пор, как Оин стал заметно хмуриться после каждого своего визита в покои Халы. Визиты эти, к слову, тоже стали происходить гораздо чаще. Торин знал, что ждать осталось совсем недолго, и изо всех сил старался надеяться на лучшее, но это оказалось не так-то просто. Торин до сих пор помнит тот пробирающий насквозь страх, помнит, как считал дни, с каким ужасом ждал вердикта Оина после каждого осмотра, и как замирало сердце при виде нахмуренного лица лекаря. Даже сейчас Торину тяжело вспоминать то время. Но все страхи и переживания растворяются без следа, стоит только увидеть Фрерина, который с веселым визгом удирает по коридору от Кили. Поспав в обед, малыш снова в прекрасном настроении, готов играть и носиться вокруг, как златокудрый шустрый вихрь. Его смех звенит, отражаясь от стен коридора, и заставляет невольно улыбаться всех вокруг. Сейчас, глядя на маленького наследника и на пытающюуся поймать его Халу, Торин чувствует бескрайнюю нежность, восторг и радость, и любовь. А тогда в сердце короля-под-горой был лишь страх перед будущим. Живот Халы все продолжал увеличиваться, и она теперь ходила с большим трудом. Поэтому Торин как-то совсем не ожидал увидеть ее совершенно одну, да еще спускающуюся по лестнице, со старой дозорной площадки. Хала болезненно морщилась и потирала рукой поясницу, а потом, прикрыв глаза и, тяжело дыша, принялась поглаживать живот. Торин замер на мгновение, осознав, что вот оно: время пришло, и быстро поднялся к ней по лестнице. Оказавшись рядом с Халой - бледной, глядящей на него огромными, широко распахнутыми глазами, Торин вдруг впервые обратил внимание на то, что ее зеленые глаза очень красивые. Глубокий, насыщенный цвет – словно чистейшие изумруды. Торин увидел в них собственное отражение и постарался, не смотря на все свои страхи, успокоиться, не дать переживаниям отразиться на лице. Когда король наклонился к Хале и велел ей обхватить его за шею, голос его был совершенно спокойным. Хала послушно обвила его шею руками, а Торин осторожно поднял ее и прижал к себе. Велев попавшемуся на пути Ори позвать Оина, король понес Халу в их с Фили покои. Хала притихла в его руках и Торин, стараясь не думать о самом страшном, отвлекал себя мыслью, что Хала, даже с таким большим животом, все равно очень маленькая и легкая, как перышко. Но это почему-то совсем не успокаивало. Даже наоборот. Добравшись до места, Торин занес Халу в опочивальню, аккуратно посадил на кровать, снял с ее ног сапожки, подложил под спину подушку и помог устроиться поудобней. Услышав растерянно-смущенное «Спасибо», Торин только вздохнул и едва смог сдержать совсем неуместный сейчас порыв погладить Халу по голове. Чтобы не смущать Халу, не мешать Оину и снующей вокруг Тэе, Торин отошел от кровати и встал недалеко от дверей, сцепив руки на груди в ожидании. Он молча наблюдал за тем, как отдохнувшая и немного пришедшая в себя Хала, которой Оин посоветовал ходить туда-сюда возле кровати, морщится, держась за живот, и старается быстро и коротко выдыхать через рот, чтобы уменьшить боли. Каждая гримаса на бледном личике Халы заставляла сердце Торина сжиматься от сочувствия, желания подойти, прижать к груди и укрыть в своих объятиях от всего плохого в этом мире. Вбежавшие в опочивальню принцы чуть не сломали дверь, но у Торина даже мысли не возникло сделать им замечание – слишком еще были свежи воспоминания о том, как сам он, спеша к Дис, у которой отошли воды, вообще вынес с петель обе хлипкие деревянные двери, попавшиеся ему на пути. Так что никаких замечаний. Тем более, когда на лице Халы вспыхивает такая радостная улыбка при виде этих двух оболтусов. Наблюдать за тем, как обеспокоенные мальчишки вьются вокруг Халы, было очень горько. Торин изо всех сил запрещал себе думать о том, что это может быть их последний раз вместе. Торин видел, что время на исходе: Хала уже едва могла держать лицо и не кривиться от боли, в тщетной попытке не напугать и не расстроить Фили и Кили, хотя те и так уже были напуганы и взволнованы дальше некуда. И вот Оин, пристально следивший за состоянием Халы, слегка кивнул Торину и указал глазами на дверь. После чего громко, как все, кто плохо слышит, обратился к принцам и велел им покинуть опочивальню. От Торина не укрылось то, как сразу побледнела Хала и бросила испуганный взгляд на Фили, который держал ее за руку и никак не мог отпустить. Кили рядом с ним тоже никак не отреагировал на приказ лекаря. И, только когда Оин как следует рявкнул, оба принца, наконец, отошли от Халы и медленно поплелись к двери. Но переступать через порог опять не спешили. Кили выглядел ужасно напуганным и не мог оторвать от Халы взгляд, а Фили, кажется, всерьез собирался пойти обратно к жене и оставаться рядом с ней. Торин подавил тяжелый вздох, увидев, как Хала пытается ободряюще улыбнуться принцам, хотя самой ей в этот момент явно было страшно и очень больно. Торин поймал строгий взгляд Оина, но все равно не смог заставить себя выгнать племянников, позволяя им и Хале побыть вместе еще немного. Но слишком долго это странное прощание продолжаться не могло – Оин, который продолжал наблюдать за Халой, наконец, тоном, не терпящим возражения, потребовал, чтобы оба принца и сам Торин немедленно покинули опочивальню. Торин легонько подтолкнул Кили к двери, а затем положил руку на плечо Фили. Тот вздохнул, явно стараясь взять себя в руки, и даже заставил себя улыбнуться Хале в ответ, а потом тяжело вышел вслед за Кили. Торин видел, что страх и предчувствие беды мучает не только его. Он позволил себе еще раз взглянуть на Халу и шагнул за порог, чтобы едва не быть сбитым с ног спешащей к невестке Дис. Торин на мгновение задержался, прежде чем прикрыть дверь, и успел услышать, как взволнованный, дрожащий голос Халы воскликнул: «Мама!», а необыкновенно мягкий, но в то же время полный твердой уверенности голос Дис в ответ увещевал, что все будет хорошо. Торин закрыл дверь с тяжелым сердцем. За дверью кроме племянников обнаружились взволнованный Балин и запыхавшийся Двалин – видимо, именно он спускался в кладовые, чтобы позвать Дис, с которой они к опочивальне Халы, похоже, бежали со всех ног. Торин не сразу нашел в себе силы кивнуть в ответ на внимательный взгляд Балина и положить руку на плечо подошедшему к нему Двалина. Племянники неуклюже топтались у дверей, поглядывая на Торина в ожидании поддержки. Торин заставил себя ободряюще улыбнуться и пообещать, что все будет хорошо. Он и сам отчаянно хотел бы в это поверить. Потянулись долгие часы ожидания. В покоях повисла какая-то напряженная, обволакивающая все вокруг тишина. Торину казалось, что весь Эребор тоже замер и затаил дыхание. За дверью опочивальни также все время было тихо, и неизвестность сводила Торина с ума. Гномы – очень упрямый и терпеливый народ. Но ждать иногда бывает страшно, особенно если знаешь, что ты бессилен хоть чем-то помочь и что-то изменить. - Это всегда так долго? – Кили, казалось, и сам испугался, что нарушил повисшую вокруг глухую тишину. Балин ободряюще похлопал его по плечу и чуть улыбнулся, но ничего не ответил. Говорить никому не хотелось. Они расселись в гостиной и просто ждали. Минуты перетекали в часы, часы сменяли друг друга и ничего не происходило. А потом за дверью опочивальни послышалась возня: тяжелая поступь Оина, быстрый перестук шагов Тэи, голоса. Оин негромко отдавал команды резкими, рублеными фразами, голос Дис же, наоборот, звучал мягко и успокаивающе, хотя слов было и не разобрать. Торин сам не помнил, когда успел вскочить на ноги, но мгновение спустя все уже стояли с ним плечом к плечу и напряженно смотрели на дверь опочивальни. А потом Хала закричала. Громко и отчаянно. И Двалин едва успел ухватить за шкирки Фили и Кили, которые рванули к ней на выручку. - Куда?! Нельзя! А ну назад! – рявкнул он, и Фили тут же замер, тяжело и сипло дыша, в то время как Кили все еще делал слабые попытки вывернуться из захвата начальника стражи. Торин крепко ухватил младшего племянника за плечо и подтащил поближе к себе. Как оказалось не зря. Когда, мгновение спустя, снова повисшую было тишину нарушил плач ребенка, Кили отчаянно попытался вывернуться из рук Торина, но тот только сильнее притиснул его к себе, глядя на Фили, который, наоборот, словно прирос к полу и, казалось, даже не дышал. За дверью снова воцарилась тишина, иногда прерываемая лишь тихими увещеваниями Оина. Ребенок больше не плакал, и Торин поймал испуганный взгляд Фили, когда тот, обернулся и посмотрел на него, безмолвно спрашивая: «Так ведь и должно быть, да? Все ведь в порядке?». И в этот момент дверь опочивальни, наконец, приоткрылась, выпуская Оина. Теперь уже и сам Торин затаил дыхание, чувствуя, как напряглось и закаменело тело Кили, которого он по-прежнему прижимал к своему боку. Лекарь обвел взглядом застывших в ожидании под дверью гномов и поспешил улыбнуться, развеивая все их страхи и плохие предчувствия. Оин поздравлял с рождением наследника, рассказывал, что все его опасения оказались напрасны – и все прошло как нельзя лучше, что Хала держалась молодцом – справилась получше многих гномок, и что малыш совершенно здоров. Торин слушал, кивал, но до конца не верил – накатившее было чувство облегчения, от которого на мгновение закружилась голова, омрачалось никак не желающим уходить страхом, который окончательно развеялся только после того, как Торин оказался в опочивальне. Он вошел вслед за Фили и, как только увидел Халу, держащую на руках ребенка, почувствовал, как столько времени терзавшие его страхи тут же исчезли без следа. Сердце Торина наполнялось гордостью и ликованием, пока он наблюдал, как счастливо улыбается Хала, глядя на Фили, как едва не приплясывает от нетерпения Кили, заглядывая брату через плечо, как Дис помогает молодому отцу правильно взять на руки тихонько кряхтящего малыша. Когда Фили передал своего новорожденного сына Торину, тому оставалось только вознести благодарность Махалу за то, что этот момент настал. Торин улыбался, глядя на обнимающего жену Фили и на прильнувшую к нему Халу, на улыбающихся Двалина и Дис, на расчувствовавшегося Балина, на совсем потерявшего терпение Кили: "Можно мне его взять?". Передавая маленького наследника рода своему младшему племяннику, Торин проследил, чтобы Кили держал ребенка правильно, и широко улыбнулся, видя, с каким восторгом тот разглядывает кроху, который вдруг протяжно зевнул, отчего Кили легко и счастливо расмеялся. - Как назовете? - спросил он, передавая малыша обратно молодой маме. Фили хотел, чтобы Хала выбрала имя для их ребенка сама. И Торин, после всех пережитых страхов и волнений, был заранее согласен на любой вариант - без преувеличения. Не стал бы возражать даже против человеческого имени. Но Хала вновь его удивила. Приятно удивила. Она нарекла своего новорожденного сына Фрерином. Для Торина это значило много. Очень. Еще больше это значило для Дис, которая до сих пор сильно горевала по их павшему в бою брату, а сейчас даже не смогда сдержать слез, но то были слезы радости и благодарности. Торин тоже чувствовал благодарность. И гордость, и счастье, и невероятную свободу, потому что больше не ощущал страха за будущее своей семьи и не ждал беды. Поэтому, едва Оин выпроводил их из опочивальни, где Дис и Фили остались вместе с Халой и малышом, Торин лично попросил старого ворона отнести радостную весть в Дейл Барду. А потом приказал накрыть в Большой обеденной зале столы, чтобы каждый гном мог прийти и отпраздновать рождение наследника династии. Как и предполагал Торин, Бард не заставил себя ждать - прискакал верхом, едва получил весточку из Эребора. Оин привел наследника Гириона в Большую обеденную залу на пир после его встречи с Халой и знакомством с новорожденным Фрерином. Бард был явно в растрепанных чувствах, улыбался счастливой улыбкой и Торин очень его понимал. Они вместе принимали поздравления и вместе пили до глубокой ночи, а потом продолжили с утра пораньше. Бард уехал на следующий день, ближе к полудню, и Торин, обнимаясь с правителем Дейла на прощанье, ощущал самую настоящую родственную связь - взаимную, судя по широкой искренней улыбке Барда и по тому, как крепко тот пожимал его руку, глядя в глаза. Пир в честь рождения наследника длился несколько дней - весь Эребор радовался, праздновал и поздравлял королевскую семью с этим счастливым событием. А спустя полгода Торин устроил большой званый ужин, чтобы отметить важнейшую дату: Фрерину исполнилось целых шесть месяцев! И пусть у подгорного народа не принято отмечать подобные даты, Торин решил, что небольшой реверанс в сторону новой человеческой родни будет воспринят положительно не только Бардом, которого Торин вновь с удовольствием принимал в Эреборе с визитом, но и гномы тоже вряд ли будут против поднять кубки с элем за маленького наследника рода. С тех пор и появилась в подгорном королевстве вполне человеческая традиция – отмечать дни рождения пышными застольями. Свои дни рождения гномы, разумеется, так не отмечали, зато день рождения Халы и особенно Фрерина каждый год становились поводом для пира и визита правителя Дейла. Торин всегда был рад видеть Барда у себя в горе. Вот и сегодня они уже успели поднять кубки за Халу, от души посмеяться, наблюдая за танцующим и заливисто хохочащим Фрерином, который пытался повторять танцевальные движения за Кили, но запутался в собственных ногах и едва не шлепнулся на пол. Бард сообщил, что его молодая жена тоже недавно понесла, и Торин искренне поздравил наследника Гириона с этой замечательной новостью, уж Торин-то хорошо знает, какое это счастье – дети. Двоих Торин уже вырастил, во всем заменив им отца, честно дежурил по ночам возле люльки, и укачивал, и косы плел, и разбитые коленки бинтовал, и меч в руках держать учил. А теперь вот Фрерин. Торин наглядеться на него не может и ужасно хочет тоже подойти и подхватить на руки, как это делает Кили, или посадить к себе на колени и, повязав на шею златокудрому непоседе салфетку, кормить куриной ножкой, как кормит его Фили, или рассказывать сказки перед сном, как рассказывает каждый вечер Хала, петь колыбельные, как поет Дис. Торин бы очень хотел принимать самое деятельное участие в жизни этого чудесного малыша, но уверен, что не имеет на это права. Ни после всего, что пережила Хала по его милости. Кили торжественно поздравляет Халу по человеческому обычаю, желая поскорее родить Фрерину сестренку, а потом звонко чмокает именинницу в щечку. Фрерин тут же тянется повторить его подвиг и повисает у смеющейся Халы на шее. И Торин смеется вместе с Бардом, наблюдая за этой веселой возней. Торин прекрасно понимает, что намеренно отдаляется от своей семьи, но просто не может себе позволить снова вмешаться в жизнь Халы после того, как ненавидел ее, после того, как злился на нее бременную и одинокую, считая, что Хала смотрит в сторону Эсгорота и мечтает вернуться к людям. Торин бы много отдал, чтобы изменить прошлое, но это невозможно. А как исправить – он не знает, и лишь надеется, что со временем Хала сможет простить ему все ошибки и глупые недоразумения, научится доверять и, может даже, полюбит. А пока Торин стоически держит дистанцию и находит утешение в компании Барда, с которым их теперь связывает глубокая дружеская привязанность и поистине родственные чувства. С тех пор, как родился Фрерин, Бард бывал в Эреборе едва ли не раз в месяц - приезжал ненадолго, но они с Фили успевали обсудить все важные вопросы. Эти визиты позволяли старшему племяннику Торина, который по-прежнему отвечал за помощь в восстановлении Дейла, реже покидать гору, а самому Барду - чаще навещеть Халу. Торин всегда рад был видеть наследника Гириона в своих владениях, а уж когда Бард сообщил, что собирается взять в жены племянницу гондорского наместника Тургона, Торин и вовсе решил, что с родней ему очень даже повезло. Торин со щемящей нежностью смотрит на злотокудрого розовощекого Фрерина, который торжественно восседает на руках у Фили и широко улыбается. Веселый, подвижный и до крайности любопытный малыш просто таки точная копия своего отца в детстве. Торину до сих пор иногда кажется чудом, что все его страхи оказались напрасными, что Хала справилась и осталась жива-здорова, да еще и произвела на свет такого чудесного малыша. И даже когда в возрасте десяти месяцев у Фрерина вдруг поменялся цвет глаз - неслыханная для гномов вещь, Торин ни капли не расстроился, решив, что это даже к лучшему. Может быть потому, что зеленые, словно изумруды, глаза были очень уж красивыми. А, может потому, что Торин слишком привязался к Хале, полюбил ее и был рад, если сын Фили унаследует некоторые человеческие черты, присущие его матери. Да, сейчас Торин совсем не против такого расклада. Пожалуй, он даже немного гордится тем фактом, что Фрерин – наполовину гном, наполовину – потомок великого Гириона, бросившего вызов Смаугу Ужасному. Правда, когда Фрерину исполнился год, и пришло время официально представить наследника рода остальным шести гномьим королям, Торин немного волновался: как примут полукровку правители других гномьих королевств? А как примут Халу? Ведь они совсем ее не знают. Никто из них, в том числе и Даин, когда-то поддержавший Фили и одобривший этот смешанный брак. Что уж говорить о прочих королях! Торин замечал, как гости настороженно взирают на Халу, читал в их взглядах удивление, откровенное любопытство и был рад, что не замечает неприязни или чего похуже. Вероятно, отсутствие враждебности по отношению к Хале объяснялось тем простым фактом, что жители самой горы свою принцессу просто обожали. И хотя поначалу в Эреборе Хале оказали не слишком теплый прием, сейчас во всей горе не сыскать ни одного гнома, кто был бы недружелюбно настроен по отношению к златокудрой принцессе. И в этом была целиком и полностью заслуга самой Халы. Со свойственными гномам упорством и целеустремленностью она старательно училась, стремилась познать и запомнить все привычки и обычаи подгорного народа, постепенно постигала суть мировоззрения сынов Махала и, в конце концов, стала среди недоверчивых и не любящих чужаков гномов своей. Теперь каждый житель Эребора называет Халу «наша принцесса» и беззаветно предан ей, как и любому члену королевской семьи. Почти две недели, предшествующие церемонии официального объявления Фрерина наследником династии, Торин был занят тем, что принимал и приветствовал гостей – каждого из шести правителей, их многочисленных советников и приближенных. Торин Дубощит встречал их, сидя на троне Эребора, а над его головой переливался и сверкал Аркенстоун – сердце горы. Горы, которая теперь была отвоевана, в которую вернулись жители – величайшее и самое могущественное из семи королевств, трон которого, по праву, теперь занял внук Трора. Днем перед церемонией, улучив немного свободного времени, Торин отправился в покои Фили и Халы. Дис очень настаивала, чтобы он хоть недолго побыл с Фрерином, и дал малышу возможность привыкнуть к себе, чтобы во время знакомства в тронном зале, когда Торину придется держать его на руках, Фрерин не испугался и не расплакался. Советом Дис Торин пренебрегать не собирался – не желая упускать лишнюю возможность пообщаться с внуком. Торину не так часто доводилось видеть малыша, как хотелось бы. Стараясь не смущать и не пугать лишний раз Халу своим присутствием, король никогда не приходил в их с Фили покои, лишь иногда позволял себе составить компанию молодым родителям во время их ежевечерних прогулок с сыном. Но, опять же, старался делать это не слишком часто. Как оказалось, вопреки всем опасениям Дис, Фрерин и не собирался пугаться Торина. Малыш широко и радостно улыбнулся, демонстрируя целых четыре зуба, потом уселся прямо на полу на пушистой шкуре и начал увлеченно перебирать и показывать Торину свои многочисленные игрушки. Торин расположился на полу рядом с ним и весь следующий час не думал ни о прибывших в Эребор титулованных гостях, ни о неотложных и очень важных государственных делах. Однако, важные госудаственные дела не ждали: вечером в тронном зале собрались все титулованные гости, а также советники и приближенные самого Торина. Прежде чем представить Фрерина другим правителям и официально объявить его наследником рода, Торин, по традиции, поблагодарил своих предков, превративших Одинокую гору в великое гномье королевство, а также не приминул упомянуть погибших защитников Эребора, и тех, кто не пережил скитаний в чужих землях, кто пал в битвах с орками, как его брат, в честь которого и был наречен долгожданный наследник. И только поблагодарив участников похода, пришедших за ним к Эребору, и Даина, чья армия дала отпор врагам, желающим захватить Одинокую гору, Торин перешел к причине, по которой гномьи короли, проделав долгий путь, оказались в этот особый день в Эреборе. Причина с любопытством вертела головой по сторонам и, кажется, совсем не смущалась пристального внимания к своей персоне. И даже грянувшее под высокими сводами тронного зала, словно раскат грома, пожелание милости Махала нисколько не испугало златокудрого малыша. Торин видел множество напряженных взглядов, направленных на Френрина. Гости придирчиво присматривались, старались разглядеть в маленьком наследнике человеческие черты, но безрезультатно. И постепенно Торин увидел, как на лицах гномов одна за другой начали расцветать улыбки. Фрерин, тем временем, не имел ни малейшего понятия о страстях бушующих вокруг его персоны, он продолжал вертеться и оглядываться по сторонам, пока вдруг не заметил Аркенстоун. Торин не мог сопротивляться виду протянутых к камню маленьких рук и требовательному "Дай!", но он все же немного поколебался, прежде чем достать Сердце горы. Вот только помедлить Торина заставило вовсе не его, ставшее уже привычным, неуемное восхищение и желание ревностно оберегать Аркенстоун от всех посторонних. Причиной того, что Торин колебался, был страх: ведь, если впервые взяв в руки Аркенстоун, Фрерин окажется очарован, как когда-то сам Торин – значит, он тоже подвержен проклятью камня, и все надежды и чаяния спасти род Дурина от этого тяжкого бремени окажутся тщетны. Торин очень хотел бы уберечь внука от этой участи, но не мог. Ему оставалось только с горечью наблюдать, как Фрерин восхищенно рассматривает Сердце горы, схватив его маленькими пухлыми ручонками, и чувсвовать, как тоскливо ноет в груди от осознания собственной беспомощности. Он попытался осторожно забрать камень у малыша, но тот только крепче в него вцепился и недовольно захныкал, явно не желая отдавать новую игрушку обратно. В тронном зале повисла тяжелая, напряженная тишина. Казалось, что всех присутствующих медленно, но неотвратимо накрывает глухим беспросветным отчаянием. А потом тишину вдруг разорвало гулкое эхо быстрых шагов. Кили, нарушив все традиции и правила церемонии, приблизился к Торину и встал прямо напротив. И Торин собственным глазам не поверил, когда Фрерин, едва заметив Кили, вдруг радостно взвизгнул и, отбросив Аркенстоун, словно тот был самой обычным и ничем непримечательным камнем, потянулся навстречу своему любимому дядюшке, явно желая оказаться у него на руках. Торин как-то даже немного растерялся. Он придирчиво проследил взглядом за Аркенстоуном, который упал на пол, громко звякнул и закатился под ножку трона, продолжая сиять оттуда своим завораживающим восхитительным светом. Затем король заставил себя оторваться от созерцания камня и осторожно передал Фрерина в руки Кили. Фрерин выразил бурную радость неразборчивой болтовней и немедленно ухватил широко улыбающегося Кили за нос. Только после этого Торин позволил себе выдохнуть и услышал, как огромная толпа гномов вторит ему, также выдыхая с явным облегчением. Гнетущая тишина исчезла. Тронный зал напонился улыбками, разговорами и смехом. Торин поднял Аркенстоун и вернул его на законное место, вставив в специальное углубление в высокой спинке трона. Фрерин был по-прежнему занят хихикающим и тормошащим его Кили и на Сердце горы ровным счетом никакого внимания не обращал. Торин потрепал маленького наследника рода по золотым кудрям и величественно уселся на трон, готовясь принимать поздравления. Поздравляли Торина долго, с радостью и от всего сердца, ведь проклятие Аркенстоуна было общей бедой для всех. А сегодня поздравления принимает Хала, и пир по случаю ее дня рождения затягивается до глубокой ночи, поэтому Бард собирается отправиться назад в Дейл только лишь на следующий день после обеда. Торина эта новость только радует. Они с наследником Гириона опять наполняют кубки друг друга и вновь поднимают их за Халу. На следующий день за завтраком долго разговаривают, обсуждая постепенно возрождающуюся к жизни землю Пустоши, которая после губительного драконьего пламени долгое время была бесплодной. Бард рассказывает, что посаженные по весне деревца все принялись, и выражает надежду, что, по прошествии нескольких лет, некогда пустая и мертвая земля у подножия Одинокой горы вновь покроется густым сосновым лесом и зарослями можжевельника, как, согласно легендам и сказаниям, это было до появления Смауга. Торин прекрасно помнит, как выглядел его родной край до нападения дракона, и желание Барда возродить у подножия горы лес полностью одобряет и поддерживает, обещая прислать в помощь людям, сажающим деревья, своих гномов-копальщиков. После Торин показывает Барду новые алмазные копи. А затем преподносит в подарок для его беременной супруги изысканное ожерелье, браслет и серьги работы лучших мастеров. Обедают они тоже вместе, неспешно обсуждая различные государственные дела и политические интересы. К ним присоединяется Балин, и обед немного затягивается – все слишком поглощены разговором. Бард задерживается даже дольше, чем рассчитывал, и Торин провожает его до самых ворот, где они обнимаются на прощание. Торин чистосердечно приглашает Барда приезжать в гости почаще, а Бард озвучивает ответное приглашение, сетуя, что подгорный король почти не выбирается из горы. Торин искренне смеется, а потом кается и обещает как-нибудь непременно приехать с ответным визитом. Но это потом, а уже послезавтра на рассвете племянники отправятся в Дейл на очередную ярмарку. Кстати, по поводу завтрашней поездки Торину обязательно нужно переговорить с Фили. Хотя, если честно, разговор совсем не срочный и, в общем-то, может спокойно подождать до ужина, но Торину очень уж хочется воспользоваться этим предлогом, чтобы повидать Фрерина. Последнюю неделю, к большой радости Торина, он видел внука довольно часто. Так уж сложилось, что королевские обязанности на этот раз не помешали, а Дис даже специально настаивала, чтобы он присоединился к вечерним прогулкам, на которые Фили и Хала исправно водят сына. А затем еще день рождения Халы и пир в ее честь, где Фрерин также присутствовал, пока было не слишком поздно, и ему не пришла пора ложиться спать. Исключительно удачная выдалась неделя. Но чем больше времени Торин проводил рядом с Фрерином, тем сильнее ему хотелось проводит с ним еще больше времени. И король решил не упускать очередную возможность побыть с внуком. Стража доложила, что принц Фили, его супруга и маленький наследник отправились на старую дозорную площадку. И Торин, припомнив многочисленные кусты в малахитовых вазонах, резные деревянные кресла-качалки, да еще и люльку, под стать им, которую привез в подарок Бард, и которая наверняка пришлась там весьма к месту, едва удержался, чтобы не поправить стражника, обозвавшего прекрасный уютный балкончик Халы старой дозорной площадкой. Но Торин все же не стал ничего говорить и только вздохнул горько – он не был на балконе у невестки с того дня, когда понял, как ужасно ошибся, приняв взгляды, что посылала в сторону Дейла тоскующая по мужу Хала, за желание вернуться в Эсгарот к людям. Торин быстро поднялся по лестнице, легонько толкнул дверь и замер на порое, рассматривая открывшуюся перед ним картину: Дис, медленно покачиваясь, сидела в одном из кресел и читала вслух большую книгу в серебряном переплете – Торин узнал старинные гномьи сказания, которыми когда-то в юности зачитывался и сам, и которые перед сном читал младшим брату и сестре – они их просто обожали. У Дис сейчас тоже оказалось полно благодарных слушателей. Посреди балкона была расстелена большая шкура, а на ней, привалившись спиной к одному из вазонов, сидел Фили и, глядя с легкой полуулыбкой на клонящееся к закату солнце, задумчиво курил трубку. Хала сидела рядом с мужем, прижавшись спиной к его груди и подогнув колени. Торин видел, что они держатся за руки – он даже на мгновение удивился, какими маленькими и тонкими кажутся пальчики Халы в руке Фили. Хала легонько улыбалась и слушала Дис, прикрыв глаза, а ее вторая рука зарылась в вечно растрепанные волосы Кили, чья голова покоилась на ее коленях. Хала ласково перебирала темные спутанные пряди, и Кили жмурился от удовольствия, при этом не забывая старательно плести косички Фрерину, который самозабвенно спал прямо у него на груди, раскинув в стороны руки и напустив на рубаху любимому дядюшке целую лужу слюней. Картина, представшая взору Торина, была столь тихой, семейной и умиротворяющей, наполенной любовью и доверием, что Торин осторожно отступил назад и тихонько прикрыл за собой дверь, не желая разрушать эту идиллию. Он спустился вниз и отправился в свой рабочий кабинет, намереваясь немного поразбираться с письмами до ужина – в конце концов, стол уже завален ими почти наполовину, и давно пора навести порядок. На душе отчего-то стало тоскливо и одиноко.