Запахи звёздной пыли. Том 2

Новое алое платье Евы шло ей даже больше старого тёмного, блестела на белой шее белая ниточка жемчуга. Рядом с ней Кристина ещё острее, чем раньше почувствовала своё не прикрытое макияжем уродство: казалось, первое, что видит в ней каждый — это глядящий в потолок кончик носа. — А, здравствуйте, здравствуйте, Анджелочка! — её кисть легла на Кристинины пальцы, в нос ударило то, что в журнале назвали бы тонким ароматом для самых искушённых с нотками того-то и едва уловимым шлейфом сего-то. — Очень рада, что вы всё-таки пришли. И вам, Лёшенька, — её ладонь соскользнула с Кристининой и тут же вцепилась в подошедшего Евгения, — я тоже очень рада. Последние минут восемь мы ждём только вас. — И... извините, — раскраснелся «Лёшенька», — нам правда очень жаль, что мы всех заставили ждать. — Вы вовсе не заставили нас ждать, — перебила Ева, — просто так вышло, что все остальные пришли чуточку раньше. Но это не значит, — она подмигнула, разворачиваясь на ходу, — что сейчас вам не стоит поторопиться. Вечер талантов проходил в той же комнате, где две недели назад они с Евгением ожидали результатов анкетирования. Диван, казавшийся тогда таким просторным, уже был заполнен людьми: многим даже места на нём не хватило. Кристина боялась разглядывать их слишком пристально, чтобы не увидеть ненароком кого-нибудь из прошлого. Но нет, из знакомых ей лиц здесь, кажется, была только Сюся — она сидела на диванной подушке, у Евы в ногах. На её куцем рыжеватом хвостике красовался криво завязанный бантик: с этим дурацким бантиком, мотающимся на макушке, Сюся даже сильнее, чем всегда, напоминала ученицу пятого класса церковно-приходской школы. Длинная юбка разметалась по полу, собирая пыль. Евгений подошёл к ней поздороваться, Сюся поглядела вяло, ответила нехотя. Кристину она проигнорировала, впрочем, как и Кристина её — тут у них обнаружилась полная взаимность. — Здесь как раз осталось одно место, рядом со мной, — Ева слабым движением двух пальчиков подозвала Кристину к дивану. Евгению тем временем замахал какой-то бородатый товарищ и закричал, что как раз рядом с ним самый удобный обзор на всю комнату. — И, поскольку у нас в этот раз много новичков, давайте все сначала представимся, расскажем о себе... ну и, конечно, продемонстрируем свои таланты. — А если таланта нет? — это выкрикнул лохматый тип в кожаной куртке, и как же Кристина его понимала... — Такого быть у нас не может, — возразила Ева, вполне благосклонно взирая на Куртку, — ведь всякий человек в чём-то особенный... во всяком случае, тот, кто успешно прошёл первичное знакомство. Я не говорю сейчас, разумеется, про Васю-алкаша из соседнего подъезда, чей главный талант — художественно опустошать бутылки. — Сюся робко хихикнула где-то справа от Кристининых ног. — Подумайте о тайных сокровищах в глубине вашей души — они непременно должны существовать. Хотите, я начну? Меня, как вы все уже знаете, зовут Ева Войцеховская, и я немного певица, немного психолог, немного волшебница... — Ну, тогда достаньте кролика из шляпы, — развязным тоном предложил Куртка. Как к нему относиться, Кристина пока не определилась — с одной стороны, он демонстрировал здоровый скептицизм, а с другой, честно говоря, бесил. — Волшебница, а не фокусница, — Ева улыбнулась краешками губ. — Я работаю довольно тонко, не каждый может оценить процесс и не каждому виден результат, так что это, пожалуй, не совсем тот талант, которым я могу поделиться здесь. Поэтому я пока просто спою вам, можно? Картинным жестом выхватив заныканную где-то за диванным боком гитару, она ударила по струнам. — Я, к сожалению, не поэтесса, потому пишу свои песни на чужие стихи. Вот, это одна из последних, послушайте. Гитарные струны задребезжали сильней, и простые как рубль бардовские трень-брень вдруг совершенно органично перетекли в мощный рифф в духе олдскульного рока — не того, который «Машина времени», а того, который Deep Purple. Но запела Ева с совсем иными, залихватскими интонациями — это не напоминало ни бардовскую песню, ни старый рок. Наверное, так звучал бы голос ребёнка Земфиры и Ильи Лагутенко. Слов Кристина почти не разбирала, но с ней это случалось часто — в детстве она вообще иногда не могла понять, это по-русски поют или по-иностранному. Когда и Ева, и гитара замолчали, в комнате поднялся восторженный гомон. Все восхищались и хлопали, а Сюся восхищалась и хлопала больше всех, но и Евгений, как с возмущением отметила Кристина, старался не отставать. Чего это он? Ох, не была бы она так спокойна на Лизином месте... — Кто будет следующий? Может быть ты, Сюся? — предложила Ева тоном доброй учительницы. Сюся задрожала в упоении. — Спа... спасибо, — пролепетала она и, вставая, чуть не наступила на подол юбки. — Меня зовут Сусанна Певзнер, двадцать девять лет, сказки. То есть пишу сказки. Я. — Лицо у неё сделалось красным, точно малиновое варенье. — Это особенные сказки. В них есть особенный смысл. Они со смыслом... — С особенным? — уточнил Куртка и заржал, запрокидывая лохматую башку к потолку. — Не перебивайте, пожалуйста, — кротко сказала Ева, и Куртка моментально заткнулся, а Сюся впилась в свою заступницу обожающим взглядом. — Это у нас не принято. — Сказка, — провозгласила тем временем Сюся, нервно пролистывая выуженный из глубин юбки тоненький блокнотик, — о грустной принцессе. Жила-была грустная принцесса. Так её называли оттого, что она всегда была очень грустной... Куртка одиноко гыгыкнул. — Очень многие принцы сватались к ней, но никто не мог покорить одинокое хрупкое сердце грустной принцессы. Но как-то раз к подножию её трона явился принц с кудрями пламенными, как огонь, и огромным мечом. Он клялся, что всегда будет защищать грустную принцессу, чтобы ни одна беда не могла больше ранить её ранимое сердце. Речь его была так горяча, что грустная принцесса доверилась ему. Но увы — она не знала, что душа его была холодна, как лёд. Принц отгонял врагов принцессы, это правда, но он не был добр и по отношению к её друзьям — пугал зверей из королевского зверинца и спихивал с дивана маленькую собачку, любимицу грустной принцессы. Но любовь застилала ей глаза, и она не обращала на это внимания. — Кто конкретно не обращал внимания? — снова подал голос Куртка. — Собачка или принцесса? Предложение составлено так, что... — Неужели не очевидно, — раздражённо вмешалась из глубины толпы некая рослая девушка, — что если речь до того была про принцессу, то и теперь про неё? Собачка в данном случае вообще не важна и хватит, пожалуйста, придираться к словам. Критиковать вы будете на мероприятиях, предназначенных для критики, а сегодня у нас мероприятие, предназначенное для добра. — Нет, там про собачку тоже будет дальше... — пробормотала Сюся, вжимаясь взглядом в страницы блокнота. — Ну в общем... Ему одному она... то есть принцесса... позволила взглянуть на своё живое бьющееся сердце. Но, едва злой принц его увидел, как злодейство обуяло его. Он ударил своим огромным мечом прямо в грудь грустной принцессе, и её сердце разлетелось на миллионы крошечных осколков. Так грустная принцесса лишилась своего ранимого сердца. Она не была больше грустной принцессой. Ей нечем стало грустить. С той минуты, как злой принц ускакал прочь из её замка, прихватив с собой половину богатств из государственной казны, принцесса стала ещё злей его. Она не могла отомстить злому принцу, ведь он был далеко. Но ей было больно, так больно, что она не могла теперь не причинять боли другим. Все в комнате слушали это эпическое повествование с выражением полной серьёзности на лицах, но когда Кристина ненадолго остановила взгляд на Еве, ей показалось, что та едва заметно поморщилась. — ...Все животные в королевском зверинце, которых прежде принцесса так любила, теперь боялись её гнева — от неё им доставалось в три раза хуже, чем прежде от злого принца. Она сворачивала слонам уши в трубочку, завязывала шеи страусов морским узлом и играла в футбол черепашьими панцирями. Постепенно все животные, страдая от этих незаслуженных мучений, сбежали из зверинца. С принцессой осталась одна только маленькая собачка и терпела страдания за всех. Жилось ей очень худо, и ночами частенько маленькая собачка выла и скулила, зализывая раны. Но в маленькой собачке было много большой любви, и она скорее умерла бы, чем оставила прекрасную, несчастную злую принцессу. Все осколки её разбитого сердца собачка перетаскала потихоньку в свой уголок и изо дня в день пыталась сложить их все обратно. Но ничего у неё не выходило — должно быть, потому, что некоторые кусочки отлетели слишком далеко или были растоптаны злым принцем в мелкое крошево, а может, и потому, что для такой работы нужны были настоящие человечьи руки, а не маленькие собачьи лапки. Но маленькая собачка не сдавалась, хотя злая принцесса жестоко терзала её. Она выдирала у неё... у собачки, — поправилась Сюся, боязливо стрельнув взглядом в сторону Куртки, — клочья шерсти, лила на неё кипяток, макала мордочкой в королевский унитаз, а однажды так разгневалась на маленькую собачку, за то, что та, сервируя ей чай, не вынула косточки из лимона, что вытолкала её раздетую на улицу поздним январским вечером и... — Спасибо, Сюся, — прервала её Ева, и, честно говоря, Кристина была ей за это благодарна. Сюсин полёт фантазии впечатлил, кажется, не её одну — даже Куртка несколько побледнел от переизбытка впечатлений и упустил возможность вставить комментарий-другой в своём духе, хотя Кристина была уверена, что ему есть что сказать про королевский унитаз или, например, про раздетую собачку (как будто бывают одетые). — Это прелестная, трогательная вещь, но мы, к сожалению, не располагаем достаточным количеством времени, чтобы дослушать до конца. Ну, давайте все похлопаем Сюсе и её богатой фантазии! Под жиденькие аплодисменты Сюся неуклюже опустилась обратно на пол, на половину своей юбки, поджимая коротенькие ноги. Кажется, она, хотя и краснела изо всех сил, на Еву нисколько не обиделась. Вряд ли у неё вообще была такая опция. — Следующая — вы, Анджела, — сказала Ева где-то рядом с Кристининым плечом, и Кристина снова не сразу отобразила, что это обращаются к ней. — И не стесняйтесь, пожалуйста, мы все здесь свои. — Э... — сказала Кристина со сковывающей неловкостью, потому что взгляды всех в комнате немедленно обратились к ней. — Ну, меня зовут Анджела, мне... двадцать лет. — Один год она себе всё-таки решила прибавить: так, как ни крути, солиднее. — И я... ну... ничего особо не умею. Не пою, не танцую, не рисую, стихов не пишу... В общем, я так пока, просто посмотрю. — Ну нет, так не пойдёт, — Ева шутливо погрозила ей пальчиком. — Не скромничайте, не отпирайтесь! Я ведь уже говорила, что все мы, собравшиеся здесь, в чём-то особенные, совершенно необыкновенные люди. Ну же, ну вспомните, ну должно же быть что-то, что особенно хорошо у вас получается? Кристина для приличия поразмышляла. — Я умею... это... стоять на руках, — брякнула она наконец в полной уверенности, что никого такая ерунда заинтересовать не способна. Однако же, напротив, все вокруг пришли в немалое воодушевление. Взгляды, прилипшие к её лицу, ко всему её скрытому за дурацкой бесформенной одеждой телу, казались теперь не просто вежливо заинтересованными, а исполненными настоящего, жадного любопытства. Ева тоже одобрительно улыбнулась, качая головой. — Ну вот, а говорили, что ничего не умеете! Никогда не видела, как стоят на руках... Так-так, выходите, пожалуйста, на середину комнаты. Слишком давно, в совсем другой жизни последний раз отрепетированная стойка получилась у Кристины только со второй попытки — в первый раз она лишь кувырнулась бесполезно, так и не опершись ладонями о пол. Зато во второй раз всё вышло как надо, и Кристина стояла вниз головой, с прилившей к голове кровью, отдающей шумом в ушах, и откуда-то сверху, точно с неба, заглушал его шум аплодисментов. Потом она поднатужилась, качнулась назад и приземлилась обратно на ноги. Гром аплодисментов усилился — Евгений тоже хлопал очень усердно, а Кристина сама не знала, отчего смотрит на него. — Какая грация! Невероятно! — в голосе Евы звучало такое восхищение, точно Кристина в одиночку протанцевала всё «Лебединое озеро». — Растяжка очень хорошая, — одобрительно кивнула рослая девушка. — Это явно годы практики. Каким вы спортом занимались? — Никаким, — соврала Кристина, решив, что чем меньше она будет упоминать реальные детали своей биографии, тем будет для неё безопасней. — Это брат меня ещё в детстве учил. — Молодец брат! — Да, это здорово было, — кивнул бородатый рядом с Евгением. — Впечатляет. Следующей была сидящая с краю дивана девушка с косой — если б намазать ей лицо тональником, накрасить глаза, подчеркнуть губы, она могла бы сойти за кроткую красавицу из русских сказок, а так, в натуральном виде, получалась просто мышь типовая. — Меня зовут Алёна, восемнадцать лет, поступила в архитектурный. Я очень люблю поэзию, особенно Серебряного века... — У нас недавно как раз было мероприятие, посвящённое поэзии Серебряного века, — вставила Ева. — Ой, да, я была, очень здорово было! Я оттуда узнала много новых поэтов. Сегодня я хочу поделиться стихами одной малоизвестной поэтессы. Она умерла в двадцать два года, потому что была влюблена в Брюсова и застрелилась от несчастной любви. Никто не знает, где её могила, так что нам от неё остались только стихи. Мышь глубоко вдохнула и побледнела лбом. На щеках, наоборот, выступили алые пятна. — Мне хочется плакать под плач оркестра, — торжественно и тихо начала она, — печален и строг мой профиль. Я нынче чья-то траурная невеста — возьмите, я не буду пить кофе! Мы празднуем мою близкую смерть... — А я тоже пишу стихи! — перебил вдруг чей-то голос. Кристина повернула голову — мелкая девчонка в длинной толстовке, с ёршистым ёжиком на голове и огромными круглыми глазами, как у Гарри Поттера с киноафиши. Передние зубы у девчонки выступали вперёд и она немножко шепелявила. Сейчас была явно не её очередь, да и мыши... то есть Алёне она договорить не дала, взяла просто и высунулась. — С детства. Все мы, как говорится, вышли родом из детства... — Чтобы так говорить, нужно для начала выйти, — подал голос Куртка, и Кристина, сама от себя этого не ожидая, прыснула. — И вообще-то тут человек пока стихи читает. — Я тороплюсь! — упёрлась девчонка. — Мне сказали, что можно без очереди, если есть уважительная причина. У меня уважительная! Я быстро, окей? Короче! Меня зовут Карина Варданян, мне шестнадцать лет. Я много размышляю о жизни и смерти... Куртка невнятно хрюкнул в рукав. Кристина могла его понять — видала она таких шестнадцатилетних философов... — Поэтому большая часть моих поэтических произведений имеет следующее содержание. Сегодня я прочту вам свою последнюю поэму в жанре любовно-психологический хоррор. — Уже предвещает, — пробормотал Куртка, но тут уж наконец на него зашикали. — Ты убивал меня так медленно в том сне и слизывал кровь с ранок. Лежала в ванне я, а ванна вся в крови. Смотрели глаза из банок... — на этом месте Кристина осознала, что её вот-вот пробьёт на хохот, как Куртку, потому решила для всеобщей безопасности больше не вслушиваться. Алёну было жалко — она слушала весь этот кошмар гематолога с вежливым непониманием на лице. Потом Ева рядом с Кристиной незаметно двинула рукой, улыбаясь в её сторону. Алёна подошла, присела на узкий диванный валик. «Обычно мы такое не приветствуем — я говорю про нарушение регламента, — донёсся до Кристины Евин шёпот, — но, видимо, Лена что-нибудь сказала этой девочке... Мне больно было видеть, как вас перебили, но вы же понимаете, я не могу устроить скандал. Вы получите от меня специальную секретную компенсацию, хорошо?» Наконец Карина покончила с декламацией, и ей захлопали с привычным энтузиазмом. Из разных углов доносилось, что это «очень смело, очень свежо», «раздвигает границы» и даже «привносит в поэзию новую струю». (Кристина видела, как Куртка явно едва удерживается, чтобы не пошутить про струю). Даже Евгений зачем-то вылез и сообщил, что в стихотворении много ярких и запоминающихся образов — а мы без тебя и не знали, ага. Когда Карина, прихватив рюкзак в половину себя ростом, двинулась к двери, рослая девушка — видимо, та самая Лена, — выжидающе посмотрела на Алёну. Та этого, кажется, не заметила — её о чём-то участливо расспрашивала Ева, приобнимая за талию, и Алёна улыбалась и почему-то немножко краснела. Ева первой заметила эти взгляды и, видимо, сказала об этом Алёне, потому что она без особого рвения встала и продолжила читать. Закончив под гул аплодисментов, она присела обратно на валик. На освободившееся место тут же покусился бородатый. Последовала череда не запоминающихся особым безумием выступлений. Бородатый за две минуты набросал очень похожие шаржи на Еву, Сюсю и почему-то на Кристину: на карикатуре нос у неё стремился куда-то в стратосферу, и за это Кристина бородатого невзлюбила. Девушка с двумя хвостиками крутила ногами в каких-то невероятных балетных движениях. Девица в бейсболке тоже крутила — нижний брейк. Кристина уже устала запоминать их имена и теперь занимала себя тем, что пыталась угадать, кто из них новичок, а кто — законспирированный сектант. Угадать было сложно — всем аплодировали с одинаковым энтузиазмом. Наконец очередь дошла и до Евгения и тот, густо покраснев, шагнул на середину комнаты. — Я Лёша. Алексей, — Кристина была в шаге от того, чтобы смачно хлопнуть себя по лбу. Или, может быть, его. Его, вообще говоря, не мешало бы прихлопнуть совсем. — Девятнадцать лет. — Вот зачем он свой реальный возраст назвал, идиот! Чтобы Кристина выглядела рядом с ним старухой? — Талантов у меня никаких особенных нет... Иногда в походах пою со всеми у костра, но мне обычно говорят, что моим пением только медведей распугивать. — Все вежливо захихикали, Евгений тоже неловко поулыбался. — Ну разве что вот подумал, могу вам показать одну вещь... Ева, вы меня извините, пожалуйста, но у вас здесь не найдётся случайно спичек, иголки и какого-нибудь листка завалящего, что ли... И воды стакан. — Ну что вы, есть, конечно, — отозвалась Ева, приятно улыбаясь. — Сюся, сбегай. После того, как Сюся сбегала, Евгений с гордостью продемонстрировал принесённое публике и пояснил: — Сейчас я покажу, как сделать компас, если вы попали в условия, когда компаса нет, а он вам очень нужен. Вот смотрите, я беру иглу, чиркаю над ней спичкой, нагреваю некоторое время... Теперь этот кончик у нас намагниченный. Я протыкаю им листок — это может быть любой плавучий предмет, какой у вас найдётся, — и опускаю в стакан. Видите, теперь намагниченный конец будет указывать на север. — Главное не забыть самому, где ты там магнитил, где не магнитил, — скептически заметил Куртка, но его слова потонули в общих восторгах. Евгения заваливали похвалами наряду с танцорами и музыкантами за то, какой он смекалистый, настоящий походник, такой нигде не пропадёт. Кристина молчала, но ей почему-то было приятно, что «талант» Евгения оказался столь же идиотским, что и у неё. Очень интриговало, что покажет Куртка: где-то с минуту его на два голоса уговаривали Ева и Лена, а, выйдя наконец из толпы, он секунд тридцать с серьёзным лицом изображал, как играет на невидимом пианино. Казалось бы, явная хулиганская выходка, но и здесь нашли чем восхититься — остроумию, находчивости! Кристина, впрочем, хлопала ему почти искренне. После того, как таланты всех собравшихся были продемонстрированы, Ева приподнялась с дивана. Сюся сразу вскочила вслед за ней, и Алёна со своего валика — почему-то тоже. — Чудесный вечер получился, правда? — сказала Ева своим мягким грудным голосом, и все радостно загалдели, подтверждая. — Я благодарна вам всем за участие, и новичкам, и «старичкам»... Надеюсь, вам тоже понравилось, буду рада видеть вас у нас снова. А пока что давайте все обнимемся на прощание. Она раскинула руки, и все тут же кинулись к ней. Кристина отреагировала не так быстро, так что ей пришлось обнимать не Еву, а чьи-то незнакомые спины. Где-то по другую сторону облепленной людьми Евы тёрся и Евгений. Стараясь смотреть поверх высящихся над ней чужих затылков, Кристина заметила, как Куртка огибает их всех, слипшихся в одно многоногое тело, и направляется к двери. И, кажется, он, перехватив её взгляд, подмигнул. — Ой-ой, совсем меня задавили, — шутливо пожаловалась Ева откуда-то из-под людской гущи. — Давайте теперь пусть каждый подойдёт к тому, кого хочет обнять. Персонально обниматься тоже важно! Многоногий организм, неповоротливо шевелясь, снова начал распадаться на отдельные части. К Еве сразу выстроилась очередь из желающих индивидуальных объятий, но вниманием не обошли никого. К Кристине раза три или четыре подбегали и стискивали, бормоча что-то о том, какая она классная. Евгений, кажется, и сам с удовольствием ходил обнимать всех подряд, и лицо его сияло от неподдельной радости. Когда основная масса участников вытекла в коридор, Ева подошла к Кристине и прижала к себе, поглаживая по спине, а потом точно так же прильнула к Евгению. — Хорошо, что вы от меня сегодня не ушли непоглаженными, — сообщила она, не торопясь отодвигаться от него. — А то вы так застеснялись в начале, жались там где-то позади... Скажите, вам ведь понравилось? — Они отозвались, что, конечно, понравилось. — Приходите к нам ещё. Первая лекция для минус первой ступени будет уже в конце сентября. Девушка на рецепшене — не Марьям, другая, — тоже поулыбалась им, когда они двинулись к выходу. Кристина отметила, что у неё банка была почти полная: в баночке поменьше валялся всего один жетон. — Вас заранее записать на лекцию? — осведомилась она. — Запишите, пожалуйста, если вас не затруднит, — покивал Евгений. — Только расскажите, пожалуйста, если можно — это о чём вообще будет лекция? — Это опыт, который следует прочувствовать самостоятельно, — заученно ответила девушка, и Кристина только теперь с приливом тошноты увидела, что глаза у неё были мёртвые, как пуговицы.

***

Царман казался гораздо дружелюбнее, чем год назад — Склайз теперь больше знал его, лучше понимал. За последнюю пару недель они с Шессой разведали множество укромных местечек, о которых, должно быть, и не знал никто кроме них двоих да царманцев. Шессе нравились царманские спортивные снаряды — она карабкалась по ним, висела на перекладинах и дразнила его сверху, что ему слабо забраться даже туда, куда без проблем залезают царманские дети. Склайз был с этим согласен — ему определённо было слабо, но иногда он всё же пытался, потому что это развлекало Шессу. Однако самому ему было куда интересней другое — природа Цармана, его буйные кудрявые кусты, вытянутые деревья, их крохотные резные отростки — листья, это называется листья, говорила им Геля в прошлом году, совсем недавно, так давно. Он любил подолгу бродить меж растений или лежать на их отживших своё органах, мертво хрустящих под тяжестью тел, и всматриваться в меняющееся небо. Но больше всего, конечно, он любил в этих прогулках то, что они разделялись с Шессой. Само собой, они не всегда ходили парой — иногда Шесса гуляла с Цейсой или одна, а Склайзу временами приходилось терпеть компанию Сарка. И всё-таки чаще всего они были вместе, и для него было наслаждением даже просто молча идти в одном ритме с её размашистыми шагами, посматривая украдкой в её лицо и иногда натыкаясь на ответный взгляд — раньше она бушевала бы, поймав его на таком, а теперь только неловко ухмылялась и говорила, принимая сердитый вид: «Ну и чего это ты так пялишься?». Вся сердитость её отныне была напускная, превратившись в шутку для них двоих. Но молчали они редко — гораздо чаще говорили. Они говорили взахлёб, обо всём, что только ни попадалось им на глаза — о странных маленьких зданиях, огороженных спереди стеклом, а сзади зеркалами, о том, чем отличаются одинаковые на первый взгляд царманские деревья, какие у кого домашние задания по истории галактики или по интеллектуальному практикуму, о Геле и о том, скоро ли она отойдёт от своего горя... Они говорили — это значило, что Склайз говорил лишь самую малость меньше, чем Шесса. Раньше это было бы чересчур дерзко для него, и в прошлом году он не решился бы на это, пожалуй, даже в общении с Цейсой, самой дружелюбной по отношению к нему собеседницей. Теперь же он мог чувствовать себя рядом с Шессой почти свободно — процентов на семьдесят и, может быть, даже на семьдесят два. Он не мог перестать притворяться совсем, но теперь притворяться нужно было значительно меньше. Иногда они вместе пытались выслеживать варшайрянцев — Шессу подобные шпионские игры искренне увлекали, Склайз же больше волновался о том, как бы это потом не вышло им боком, — но сегодня, к счастью, ничего подобного не планировалось, и Склайз всей душой надеялся, что нелепая девочка с длинным подбородком не попадётся на их пути. Сегодня они собирались просто гулять и говорить — и немного работать, разумеется, потому что Шесса по-прежнему терпеть не могла безделье. На Цармане как раз входило в свои права то время года, которое, как объясняла им когда-то Геля, называется «осень», и Цещ больше не слепил так глаза и не обжигал жарой. Ссохшиеся листья приятно шуршали под ногами, а не хрустели, как крошечные трупики, как это бывает, когда их совсем ещё мало на улицах. Оголённые изогнутые стволы чернели, резко выделяясь на бесцветном фоне неба. — Любование распадом... — пробормотала Шесса себе под нос, и Склайз ошеломлённо обернулся к ней. Его сердце замерло внутри — замерло, казалось, всё в его теле. — Ты помнишь это? — Помню, да, — с деланным равнодушием сказала Шесса. — Как такое забудешь... Она шла совсем рядом, и Склайз вдруг невероятно остро почувствовал, какая она близкая, как она к нему близка — их разделяли лишь два лёгких шлема и тонкая прослойка воздуха меж ними. Он совсем близко видел её лицо, её прекрасные золотые глаза, её косички, прижавшиеся к щекам. Она помнит, думал он. Она запомнила то, что он когда-то сказал ей, запомнила что-то о нём. Это значило, что он больше не был ей чужим. — Ты намного интереснее, чем казался мне год назад, — сказала Шесса, точно продолжая давний разговор, и ему вдруг почудилось, что она идёт к нему чуть ближе, чем была раньше. Если бы он тоже чуть сдвинулся, их шлемы, пожалуй, коснулись бы друг друга. — Недавно снова говорила с отцом, — сказала она после долгого молчания. — Приставал ко мне опять с этим договором, а когда я отказалась подписывать — оформляй, говорит, отказ от подписки... Ну то есть это опять же подписывать не пойми что, я не стала, естественно. Но он всё равно лыбился как-то подозрительно, будто всё же получил, что хотел. Вот что меня тут пугает — я понять не могу, в чём его план. — Ты видела текст договора? — уточнил Склайз. Та отрицательно тряхнула головой в ответ. — Возможно, план господина Шелби в том и состоял, чтобы ты не подписывала его. — Дерьмо, — пробормотала Шесса и запнулась одной ногой об другую. — Мне следовало прочитать оба, я же чувствовала, что есть какой-то подвох, я могла бы догадаться... Какая же я дура. Прошло столько лет, а я всё ещё беззащитна перед ним, как тогда, в пять. Как бы он ни был ничтожен, он меня обыграл, а я даже не могу сообразить, во что именно. Склайз молчал, следуя за ней. Чутьё подсказывало ему, что лучше пока её не трогать. — Помнишь, я когда-то начинала при царманке, но так и не дорассказала... — Склайз, конечно же, помнил. — Мне тогда было пять, и дома были только мы с Сарком. Он упросил меня его впустить и, знаешь, тоже уговаривал подписать договор. Это у него с годами не меняется. — Шесса с горечью хмыкнула. — Говорил, что если я подпишу, он заберёт меня к себе и у меня будет куча игрушек и спортзал размером с квартиру, и он никогда не будет кричать и бить меня... И знаешь, я же чуть было не подписала. Шесса замедлила шаг. — А знаешь, что меня остановило? Сарк же тоже крутился там и всё это слышал, а ему тогда уже было три, что-то там он соображал. Так что суть папашиных речей он уловил, а вот того, что хоть мама у нас с ним одна, а отцы разные — этого он тогда ещё знать не мог, потому и решил, что то, о чём тут папаша разливается, относится к нам обоим. Ну, и начал цепляться ему за рукав, на колени карабкаться, кричал: «Ты меня заберёшь, папа? Ты мне тоже подаришь много игрушек?» А он каким-то плавным, спокойным движением смахнул Сарка на пол и даже ухом не повёл. Я, честно говоря, тоже думала, что он заберёт Сарка вместе со мной, но для него это явно была какая-то ненужная помеха, мусор на его пути. И я тогда каким-то чутьём ощутила, что и я сама ему не нужна, он — не часть моей семьи и никогда не будет. И пришла в ярость. Когда она с такой горечью говорила о маленьком Сарке, Склайзу и самому становилось его жаль — но он понимал, что это чувство умрёт, как только он столкнётся воочию с нынешним Сарком. — Что было дальше, я помню очень смутно. Помню, как папашин модный комбинезон загорелся на нём, как он ломился к выходу и сбивал пламя, как сработала сигнализация и мама примчалась из шаргаса тушить пожар. Она меня потом поколотила, конечно — я там то ли стену попортила, то ли ещё что... Била и плакала — но я тогда уже понимала, что это она от облегчения. — Так ты и узнала о своих силах? — Шесса утвердительно мотнула головой. — Спасибо, что рассказала мне. Я очень ценю твоё доверие. — Я никому не рассказывала раньше, кроме Цейсы... да у меня и не было раньше других друзей. — Это «раньше» внушало надежду. — И не раскисай ты так, лучше сам мне расскажи что-нибудь важное, чтобы всё по справедливости, а? Поделиться лучшим из того, что он знал, казалось ему теперь, после этой её внезапной откровенности, совершенно естественным. — Конечно, Шесса, — сказал он. — Я расскажу. Шесса поморщилась на вступлении, но стерпела и ни разу его не прервала. Склайз думал было, что это уже хороший знак, но, едва он перешёл к родившимся двойняшкам, она перебила с бесцеремонностью, столь свойственной её братцу: — И это мы только начали? Жесть. Если бы я сама это читала, пропустила бы да и всё. Это же ничего не даёт ни сюжету, ничему. Склайз хотел бы рассказать ей о Шерте Фертиш, о её незаметной борьбе и робком бунте. Но Шесса наверняка не поняла бы и этой истории — все её политические симпатии всегда были на стороне тех, кто ломал таких Фертиш об колено. Не стоило и упоминать этого — и он не упомянул. Он просто продолжил, точно сказанное Шессой ничуть его не задело. — Сюжет мне в общем понятен, социальная критика неплохая, — перебила она снова, не прошло и десяти минут. — Я только одного понять не могу. Вот у нас девочка — вся такая и умная, и сильная, и смелая, и талантливая, всё у неё зашибись. Ну и зачем ей тогда настолько никчёмный мальчик? Интересно, поняла ли она, что, говоря о девочке с золотыми глазами, он говорил о ней? Говорила ли она сама сейчас о нём? Склайз прекрасно осознавал, что, скорее всего, нет, но всё же сердце его болезненно сжалось. — Но ведь мальчик был очень умён, — попробовал объясниться он. — Девочка тоже была умна, — отрезала Шесса, — а других положительных качеств у него, судя по всему, не имелось. Не вижу причин, зачем бы ей с ним общаться. Что она видела в нём? Склайз впервые вынужден был сам отвернуться, чтобы она не увидела ни следа настоящих чувств на его лице. Она не заметила, даже не обратила внимания. — Я отлучусь ненадолго в ракету? — он спрашивал и одновременно как бы со стороны слышал свой чужой недрогнувший голос. — Иди, что ты меня-то спрашиваешь? Склайз пробормотал что-то благодарственное, разворачиваясь. Что ж, пусть это послужит ему уроком. С чего он решил, что может кому бы то ни было безнаказанно раскрыть своё сердце? Ему стало спокойней при виде пустого салона: у них с Шессой был сегодня выходной, остальные работали. Обеденный перерыв уже прошёл, до свободного времени оставалось часа два — если кто-то и вернулся бы в такой час на ракету, то очень ненадолго, чтобы что-нибудь оставить, что-нибудь забрать или забежать в биотуалет на своём этаже. Склайзу стоило, наверное, и самому пойти на свой этаж, закрыться в каюте, но работать, что ни говори, удобнее было за столом, так что Склайз, сопротивляясь искушению, уткнулся в записи. Он читал каждую по два раза и всё равно понимал не всё. — Что это у тебя такой усталый вид, Цервиш? — после хлопков внешней и внутренней двери на порог проскользнула Нарц. На её узеньком лице дрожала усмешка. — Неужто надоело пресмыкаться? Извини, у этой работы нет выходных. — Возьми что тебе нужно и оставь меня в покое. — А, вот как ты теперь заговорил. Уже ощущаешь себя женихом богатенькой наследницы? Не советую пока расслабляться, мало ли как дело может повернуться за четыре года. Да и сейчас у вас, видимо, не всё так гладко, иначе с чего бы ты вернулся без неё? — Покружив немного над его опущенной к столу головой, как ширанда над падалью, Нарц наконец схватила планшетку с зарисовками и двинулась к выходу. — Что, наскучил госпоже и она тебя отослала? Склайз промолчал, яростно прикусывая губу. Нарц хмыкнула, потом хлопнула дверь. На некоторое время он выдохнул с облегчением — пока не почувствовал, что дверь открывается снова. Вдох застрял у него в горле. — Я же вижу, ты того и гляди лопнешь со злости, — уткнулся ему в спину насмешливый голос Нарц. — Ну так не сдерживайся, ты же так хорошо начал. Пни меня, вытри об меня ноги. С Сарком так душу не отведёшь, а? — Я не собираюсь тратить на это время, — выдохнул Склайз, словно огрызнулся. В груди всё горело от бессильной ненависти. Не сорваться, не сорваться, только не сорваться. Он стиснул пальцами край стола. Дверь закрылась. Склайз положил голову на стол, слушая, как шаги отдаляются от ракеты... и как приближаются опять. Ярость с новой силой заклокотала в нём, и на этот раз он не успел подавить её безрассудный приступ. — Ну что тебе ещё от меня нужно, сволочь? — выплюнул он с ненавистью в тот же миг, как раздался скрип двери. — Пойди лучше пожалей своего бедненького Сарка, которого ты считаешь моей жертвой, этого наглого эгоистичного безмозглого... — Склайз... — ошеломлённо сказал голос за его спиной, и голос этот принадлежал совсем не Нарц. Склайз обернулся, обмирая от ужаса. Бледная, растерянная Цейса глядела на него расширившимися глазами. — Цейса, — он попытался улыбнуться. Вышло жалко, он мог ощутить это, даже не видя своего лица. Толку ли было отпираться? Она слышала много, слишком много. — Я... я не ожидал тебя увидеть здесь... — Я понимаю, — сказала Цейса совсем спокойно. — Ты ждал, что это будет Нарц. Проклятая Нарц. Склайз всё ещё был так зол на неё, точно это она была во всём виновата. Конечно, это она. — Цейса, послушай, я всегда любил и уважал тебя как свою дорогую подругу, и я уверен, мы сможем договориться... — он попытался взять её за руку, она отдёрнула ладонь. — Склайз, тебе не нужно подкупать меня, — сказала она почти в ужасе. — Я никому ничего не скажу, вот тебе моё самое честное слово. Только... не надо, не веди себя так, как будто мы всё ещё друзья, пожалуйста. Мне от этого страшно. — Ты не поверишь, если я скажу, что хорошо к тебе отношусь, — убитым голосом отозвался Склайз и заметил, как задрожали её губы. — Если правда — это единственное, что мне остаётся, то скажу ещё, что никогда не считал нас друзьями. Но ты была добра ко мне, я всегда ценил это и ценю до сих пор. Ты хорошая девушка, и я знаю, что ты не расскажешь, если пообещала. Прости, что обидел тебя. Прости, что разочаровал. Цейса глядела на него по-прежнему в упор, но теперь в её взгляде ему почудилась жалость. — Не знаю, верю ли я тебе и стоит ли, всё в последнее время стало так сложно... Но я давно уже думала, что, наверное, совсем не знаю, что ты на самом деле за человек... Так что я хочу познакомиться с тобой заново.

***

Кристина, помнится, обрадовалась, когда узнала, что по субботам у Лизы на её юрфаке важные пары и потому сегодня их после вечера талантов заберёт Дюха. Но, если Лиза гнала как маньяк, то Дюха плёлся по дорогам Города со скоростью объевшейся улитки. Ему возмущённо сигналили вслед, Дюха в ответ орал на соседей клаксоном. Просто так тоже орал — и слушать это приходилось не водителям, а Кристине с Евгением. — Куда прёшь, козлина! — остервенело ругался он и записывал в козлины каждого второго. — Носятся тут, как сагайдаки! Вам тут трасса, что ли? Заманали, блин! Путь до Кристининого дома занял у них в итоге почти час, хотя в серьёзные пробки они попасть не успели. Кристина представила, что было бы, встреться Дюха с Лизой на одной дороге, и не знала, кому сильней в такой ситуации посочувствовать. Ещё он постоянно нудил, что вот он тут с ними валандается, а ему вообще-то надо сестру из секции забирать. Но когда Кристина сказала, что хочет зайти к Нонне в «Полную кадку» и рассказать, как всё прошло, а Евгений собрался с ней, оказалось, что у Дюхи совершенно случайно нашлось время, чтобы составить им компанию, а сестра, если что, может и сама до дома добраться, не маленькая. Кристина, услышав это, хмыкнула про себя: ну-ну. Посетителей у Нонны, как и всегда, не наблюдалось, и она вяло полистывала сборник судоку. Кристина отметила беглым взглядом, что из всего ассортимента растений два или три уже благополучно издохли. — Ух ты! — обрадовался Евгений при виде судоку. — Тоже головоломки любишь, да? — Терпеть не могу, — отрезала Нонна, вписывая что-то тупым карандашом в очередной квадратик. — У тебя тут неправильно решено, — подлез головой к журналу бестактный Дюха. — Да и плевать. — Ну ладно... — пробормотал Дюха, растерянно отходя в сторону. — Я, может, что-то не понимаю. А ты давай рассказывай пока, — он перевёл на Кристину уже ничуть не растерянный взгляд, — только побыстрее, пока твой персидский шах не пожаловал. Про их сектантские похождения Нонна слушала без видимого интереса, но и без раздражения. Но, стоило только Кристине упомянуть Еву, высветленные до бесцветности Ноннины брови лихорадочно дёрнулись вверх. — Значит, Ева, — сказала она тщательно отфильтрованным голосом. — Как она выглядит, такая маленькая, с мальчишеской фигурой и стрижкой боб? — Не сильно высокая, но не ниже меня. Фигура определённо не мальчишеская ни в одном месте. Волосы до плеч, может, чуть ниже... густые, очень хорошие. Нонна пожевала верхнюю губу, потом нижнюю. — А фамилия её... — Войцеховская, — вспомнил Евгений. — И не замужем? — Обручального кольца я у неё не заметила, — Кристина приглядывалась к таким деталям. Ева носила кольца, много колец — но не на том самом пальце. Только тут Нонна едва слышно выдохнула — разве что маленькая морщинка так и не разгладилась на её лбу. — Извини, пожалуйста, но у тебя что, была какая-то знакомая... — начал было Евгений, но Кристина вовремя дёрнула его за рукав. — Нет, никаких знакомых, — ответила Нонна на незаданный вопрос. — Ну что там дальше-то? Кристина тут же принялась живописать ей всё происходившее на вечере талантов, изображая то Сюсю с её сказочкой, то бездарную поэтессу, то ехидного Куртку. Дюха так и покатывался со смеху, даже Евгений изредка улыбался поневоле. Нонна же слушала Кристинин бенефис с лицом не более выразительным, чем кирпич. Где-то на середине рассказа она отвернулась протереть листья бегонии — Дюха, заметив это, сильно стушевался, решил, видно, что это из-за него. Даже как-то жалко его становилось. — Да, увлекательно, — сухо сказала Нонна, когда Кристина окончательно иссякла. — А что-нибудь полезное вы узнали? Это же всё-таки не цирк, вы туда не на клоунов смотреть пришли, а для дела. — Сегодня в программе были только клоуны, — Кристина пожала плечами и ненароком задела горшок. И горшок непременно упал бы, но Дюха с неожиданным проворством подставил обе ладони и поймал его уже на подлёте к полу. Он явно волновался за Ноннин магазин больше самой Нонны — впрочем, это было нетрудно. — И, вообще говоря, я рада, что там пока что почти не было всех этих сектантских штучек, иначе бы я... — Но тем не менее ты там ради сектантских штучек, — Нонна отвернулась к драцене, смахивая с её листов несуществующую пыль. — Не забывай об этом. Слушайте, спасибо, что пришли и всё такое, но мой рабочий день кончается через двадцать минут, а мне ещё нужно собраться и посчитать выручку. — Что делаешь после работы? — поинтересовался Дюха, стремясь, видимо, чтобы это прозвучало небрежно. Получилось так себе, особенно учитывая то, как он покраснел.— Я сегодня на машине, могу подбросить. Нонна скучающе оглядела его из-за прилавка. — Ты думаешь, у меня уже от старости ноги отказывают? Доползу уж как-нибудь, доскриплю, не волнуйся. — Да тебе вообще никто про это не говорит никогда, — буркнул Дюха, отворачиваясь от её взгляда, — сама же вечно начинаешь... Кто тебе эту туфту в голову вбивает, мамка? — И мамка, и папка, и бабка, и дедка, — Нонна говорила спокойно, но в голосе её звучал явный намёк, что продолжение этого разговора крайне нежелательно, и в первую очередь — для самого Дюхи и целостности его организма. — И внучка, и Жучка, — понимающе закончил Дюха. — Да, мамки — они такие, по себе знаю. Я вот от своей съехал, а когда захожу чисто ребят проведать, — ну, братьев моих и сестёр, я в семье второй, а всего семеро, — там, кажется, с каждым разом всё больше икон становится, всё уже в квартире иконами взялось, чувство чисто что в музей Иисуса попал. Жалко ребят, у них в этакой обстановочке мозговые клетки только так вянут. Ну и близняшек мать вон воспитывает, а им шестнадцать всего — вы, говорит, как поступите, начинайте сразу присматривать себе мужа. А если за четыре года не найдёшь, то всё, хана — старая дева... — Я закрываюсь. Через двадцать. Минут, — повторила Нонна и покосилась на часы. — Уже через семнадцать. Дюха моргнул недоумевающе, почти обиженно — он-то явно думал, что у них налаживается контакт. Но Нонна терпеть не могла чужой откровенности, потому что считала, что она провоцирует на собственную, а сама она бывала откровенной очень редко и без особого желания. Да и Дюха хорош, нашёл о чём беседовать... Даже Кристину описанное им больно кольнуло узнаванием, что уж говорить о Нонне? Все как-то тихо, неуверенно распрощались: Нонна осталась закрывать магазин, Евгений и Дюха уселись в машину, Кристина направилась к своему подъезду. Было почему-то очень страшно распахнуть дверь в квартиру и снова застать там Антона, и она выдохнула только когда убедилась, что и комната, и кухня, и ванная абсолютно пусты. Но он по-прежнему может приехать в любой момент, напомнила себе Кристина и сдёрнула ненавистную резинку с волос. И лучше бы к его возвращению уже был готов горячий ужин.